Жить в голове

Старше меня на 185 стран

Держит, держит крепче, проче. всполошена

Я злюсь, она хохочет, хорошо, хорошо..

      Я не могу найти людей, которые могут полностью меня понять. Всегда я умалчиваю о чем-то, боюсь спугнуть. Я рассказываю немного о себе. Много о своих интересах. Ничего о том, кто, что и как сильно шкребется в голове. Нужно быть скрытной, легче молчать. Молчать, иначе всё, что ты скажешь, могут обернуть против тебя. Могут воспользоваться тобой и твоими слабостями. Поэтому открываться кому-то не то, что на сто процентов, даже на сорок - опасно. Тем более не нужно показывать человеку свою уязвимость, не нужно быть слабой перед кем-то. Это чревато.       Этого правила я должна была придерживаться всю свою жизнь, только если бы не запах мандарин и чёрного кофе, если бы только не звонкий смех и пронзительный взгляд, если бы только не ее нежные руки.       Не сказать, что я рассказала ей всё, что томится в душе, все, что грызёт изнутри. Нет. Хуже. Я показала. Я дрожала в чужих объятьях, я краснела до ушей, я делала всё, о чем она попросит, я смотрела долго и пронизывающе. Я будто не говорила ничего существенного, но даже те короткие искренние фразы стоили слишком много. Каждый нежный взгляд. Я подставилась полностью. Я обнажила себя всю изнутри, дала ей все ключи, отдала власть над всеми органами. Ждала, что их растопчут, что ключами воспользуются в своих целях. Но шли годы, а я всё ещё дышу. И она все еще живёт в голове.       Казалось, меня знают наизусть. Мне не нужно было рассказывать о себе всё, чтобы меня понимали. А самое странное было то, что меня ни разу не осудили. Не осудили за долгий взгляд, за дрожащие руки, за дерганый голос, за внезапные комплименты. Никогда меня не осуждали за мою уязвимость.       Мне было темно. Неважно: среди других, одной. Было темно. В раскалывающейся голове кто-то кричал. Постепенно её сдавливало, чёрный ком нарастал внутри. Дыхание сбивалось, начиналась дрожь. Приходилось пить таблетки. От безысходности скатывались слезы. И я готова была отдать всё, чтобы в эти моменты быть рядом с ней. Чтобы почувствовать, как в голове поют птицы, журчит ручей, колышутся деревья. Она приносила весну. Или сама ей и являлась. Я цвела, я жила, мне было тепло, я питалась лучами солнца.       Я вспоминала сны. Мне что-то снилось не часто. Обычно, если я хотела, чтобы мне что-то приснилось, я об этом много думала перед сном. Но она никогда не снилась по моему желанию. Она приходила, когда чувствовала. Я не запоминала остальных лиц, особо не запоминала, где я нахожусь. Я запоминала только тишину в своей голове. Она была лёгкой, нежной, свободной, любимой. Я запоминала искренние разговоры и нежные-нежные губы, которые касались уголков моих губ. Не пошло, не страстно. Нежно, волшебно, особенно, искренне, любяще. Все мои чувства ощущались как белые тюльпаны. Как чистые и непорочные. Искренние и бесконечно влюблённые.       На учёбе все было как и всегда. Улыбки через силу нежелательным лицам, смех через силу, доброжелательность через силу. Но нет, я не бессчувственная. У меня была подруга, с которой я была искренней. Но когда её не было, я еле карабкалась.       Когда я приходила на занятие Беллатрикс, то мне становилось все равно на всех вокруг. Главное - уловить взгляд карих глаз и насладиться тишиной. Я слушала каждое слово, запоминала каждую интонацию, запоминала привычки, смех, жестикуляцию. Она мало что о себе рассказывала, я не знала почти ничего о ней, но даже того, что я знала хватало, чтобы сделать её всем своим миром.       По тому, как оканчивался урок я пыталась прикинуть дальнейший расклад. Если Беллатрикс была слишком уставшей, то я предпочитала не мешать, оставить в покое. Если я чувствовала, что «можно», то подходила. И вот я подхожу к ней, руки скрещены, шаг небыстрый. Она сидит, смотрит снизу вверх. Улыбается.       - Что, моя хорошая? - ласково начала Блэк. Она называла меня так очень часто. Обычно на этот вопрос я отвечала просто и лаконично: «соскучилась». Но иногда не хватало смелости. Что поделать, если «с тобою интересно, а с остальными так..» Я могла пожаловаться ей. Иногда сильно, иногда поверхностно. И она мне.       - Да что-то совсем всё не очень. Спать хочется, голова болит. - начала невероятно-грустный рассказ я. Напротив увидела нежную улыбку.       Она поднялась и мы начали говорить. О боли в голове, о поездке в театр, о погоде. Этих разговоров хватало, чтобы мир вокруг стал тихим.       - Вы же с нами поедете?       - Ой, думаю, нет. Наверное, мне места в автобусе не хватит.       - Как так? - говорила я уже с грустью. Она задумалась.       - Я что-нибудь придумаю.       И она расставила руки для объятий. Это мои самые любимые воспоминания. Обнимает она меня дольше принятого. Даёт тепло.       Она слишком нежная. Она слишком волшебная, чтобы быть реальной. Она слишком мудрая, чтобы не понимать глубину всего, что я ощущаю. Голос её всегда окутывает с ног до головы. Я никогда не слышала ничего ласковее. А её руки часто любили касаться моих плеч или моих рук. Иногда она их перебирала, гладила. А потом говорила: «Чего руки холодные?». А я и не знаю, они всегда такие. Но если бы она докоснулась до сердца, то почувствовала бы не холод. И не тот самый жар. Страстный и безумный. Она бы чувствовала нежное тепло, от которого кончики пальцев покалывает.       Каждые её: «Выздоровела?», «Не болей» я откладывала в голове с особой любовью. Обычно всем было все равно. Ну выздоровела, да и выздоровела, заболела, ну и без разницы. В эти крошечные моменты я чувствовала себя правда особенной.       - Ну всё, иди домой, отдыхай. - ласковым тоном, не выгоняющим.       - Да куда там. Мне ещё на дополнительные.       Карие глаза уставились. Задумались.       - Я тебя проведу, пошли.       На губах у меня появилась улыбка. Мы начали медленно плестись к двери. Беллатрикс махнула рукой на стол, на котором стоял чайник, лежали мандарины, яблоки и булочка.       - Ты хоть поешь.       - Я не хочу.       - Хочешь булочку?       - Нет.       - Хочешь яблочко?       - Нет. - я никогда не принимала от неё ничего. Когда я дарила Беллатрикс её любимый шоколад, то она сначала улыбаясь осматривала его, а потом говорила: «Ой, это мы с тобой вместе с чаем съедим». Я всегда отрицала.       Мы покинули кабинет. В руках Беллатрикс было яблочко, которое она начала есть. Мы шли по всему зданию к нужному кабинету. Я была очень расслабленная и немного сонная. Только с ней не начеку. С ней можно быть спокойной.       Шли мы под руку. Говорили про погоду. Она шутила, что я могла не заметить снег из-за чёлки. Я наигранно злилась. Она хохотала. Она рассказывала о племяннике. Я с интересом слушала. Иногда слова проскальзывали мимо. Я разглядывала её вблизи. Её интересную прическу, ее пронзительные глаза, ее морщинки под глазами. Обращала внимание на то, как она то понижает, то повышает тон голоса. Эти детали хотелось никогда не забывать. Яблоко она почти доела. А мы уже давно стояли возле нужного мне кабинета.       - Ну всё, я пошла. - на лице у неё как всегда улыбка. Не знаю, как у неё это получается. Улыбаться, когда довольная, улыбаться, когда злая, когда уставшая, когда грустно.       - До свидания.       Беллатрикс послала воздушный поцелуй, а я, отвернувшись, начала улыбаться. Пригладила волосы, наслаждалась весной в голове.       После занятия я пошла в гардероб. Как всегда окинула взглядом лестницу в надежде увидеть её, но безрезультатно. Сначала, подойдя к зеркалу, я надела шарф, потом надела куртку. Присела на лавочку, чтобы переобуться. Подняла взгляд выше и увидела знакомую фигуру.       - Пошли домой? - и как же так совпало, что она именно здесь и в это время? На лице появилась улыбка. Я помню, как в первый раз мы шли домой вместе. Это было больше двух лет назад. Это было одним из моих любимых воспоминаний. И именно тогда я по-настоящему впервые ощутила то, что ощущаю сейчас. Казалось, раньше я была зависима от Беллатрикс. И эта зависимость была больной и неправильной. Было невыносимо задумываться о каждом своём действии, анализировать его, думать о том, как угодить, что сказать, как понравиться. Но в тот день я словно впервые почувствовала себя по-настоящему живой. При свете ночных фонарей мы шли по улице, её голос как всегда был ласковым. Она расспрашивала меня о семье. А я тихо отвечала, много смотрела в пол, глупо улыбалась, краснела. Я была слишком очевидной. После этого в голове ещё долго не укладывалось, почему так тихо. Это было неземным ощущением.       Раньше наши взаимоотношения были похожи на кошки-мышки. Я долго смотрела, анализировала, много краснела, много робела, делала подарки и так искренне спрашивала о том, можно ли обнять её. Она по-лисьи ухмылялась, убивала взглядом, убивала своими внезапными прикосновениями. Все было очень нестабильно. Никогда нельзя было предугадать, что она сделает завтра. «Солнце» я или опять «Грейнджер». И в этих ощущениях я как-то пришла к этому душевному равновесию, которое я бы никогда не хотела потерять, которым я дорожила больше всего на свете.       И сейчас мы опять пойдём домой вместе. Я доведу её до калитки, а мне самой ещё придётся пройти минут двадцать пешком. Ходили мы так редко. Очень.       Она ждала меня у входной двери. Я, быстро переобувшись, подошла к ней. И мы пошли. Опять под руку.       - Представляешь, у меня отменилось занятие, а об этом мне сообщили только час назад. Вот нельзя было раньше? Я бы уже давно была дома.       «Так и чего же вы не ушли сразу, как узнали?» - хотелось спросить. Наверное, она и сама не знала. Почему она вообще сблизилась со мной?       Мы шли по снегу, обходили лёд, говорили о чем-то незначительном. Я хмурилась, когда она говорила, что у неё болит голова. Хмурилась, потому что ничем не могла помочь. Не люблю, когда ей плохо.       И как так получилось, что я смогла к ней так приблизиться?       - А ну стоять, ты куда? - высоким голосом проговорила она, когда мы подошли к дороге. Наверное, я слишком резко и быстро подошла к краю. Проследив, чтобы я дождалась, пока проедут все машины, мы перешли дорогу.       Попрощавшись у её калитки, я пошла домой. В наушниках играла Земфира, а в сердце играл покой.       Я не знаю, почему люди считают, что любовь - это буря страстей и что-то непредсказуемое. Определённо, если человек вызывает в тебе такие чувства, то он уже хоть немного особенный.       Для меня любовь - это именно это спокойствие. Я никогда не смогу полюбить так же, как и сейчас. Меня никто не полюбит так, как она. Я не драматизирую. Никто не сможет избавить меня от всей черноты и от всего страха так, как она. И я навечно буду влюблена в ее карие глаза.