Некуда бежать

Июльская жара спала под внезапным ливнем: дождь хлестал по оконным ставкам, банановые листья за стеной звенели холодными каплями, в пустых горах повеяло прохладой — и последняя тень раздражения в душе Шэнь Цинцю растаяла. Он полулежал на кушетке, опираясь подбородком на ладонь, глаза прикрыты, будто дремлет. Ло Бинхэ только переступил порог бамбукового домика — и сразу увидел эту картину. Бурлящая в нём ярость утихла, губы чуть изогнулись в улыбке. Он шагнул к Шэнь Цинцю, лицо в тени, не дожидаясь реакции — резко схватил за руку, притянул к себе и впился зубами в шею, с жадностью пробуя сладкую кровь. Удовлетворённый, он тут же смягчился: язык осторожно прошёлся по свежим следам зубов. По коже пробежала острая, но сладкая боль. Шэнь Цинцю нахмурился, без церемоний оттолкнул его и раздражённо бросил: — Ты что, собака? Зверь есть зверь — только и умеет, что кусаться. Тут он уловил в воздухе лёгкий запах крови и скривился ещё сильнее. Снял верхнюю одежду, которой коснулся Ло Бинхэ, и швырнул на пол — быстро, без лишних движений. Шэнь Цинцю всегда был чистоплотен до одержимости. Достал платок, тщательно вытер длинные пальцы и холодно усмехнулся: — Воняет. Не пачкай дом. Ему было всё равно, где Ло Бинхэ убивал или с кем развлекался из своего гарема, — лишь бы не приносил эту грязь домой. Ло Бинхэ приподнял бровь. Он знал эту привычку и понимал, что сам виноват: несколько дней не видел Шэнь Цинцю, едва закончил дела — сразу примчался. Обидел. Не говоря ни слова, он грубо разорвал на себе окровавленную одежду, обнажив крепкое тело, и снова потянулся к Шэнь Цинцю. На этот раз схватил за затылок, заставил запрокинуть голову и, не давая опомниться, просунул пальцы в рот. Язык Шэнь Цинцю обмяк, слюна потекла по подбородку — Ло Бинхэ дразнил его, подражая толчкам, пока щёки не зарделись. Шэнь Цинцю понял, куда всё идёт, и, конечно, сопротивлялся. Перехватил руку, которая уже нагло гладила его тело, и с насмешкой бросил: — В голове у тебя только это? Правда, мозги спермой заливает… Ло Бинхэ! В следующую секунду его подхватили на руки и уложили перед бронзовым зеркалом, где он обычно причесывался. Шэнь Цинцю взорвался от злости. Но чем яростнее он отбивался, тем сильнее заводился Ло Бинхэ — для него это была всего лишь игра в постели. Жаль стало красивой одежды: в мгновение ока дорогая ткань превратилась в лохмотья. Тело Шэнь Цинцю обнажилось, грудь вздымалась от гнева, соски затвердели от холодного воздуха — и Ло Бинхэ не выдержал. Прижал его к холодной поверхности зеркала, руки скользили по мягкой талии, но упорно обходили грудь. Грубое стекло тёрло чувствительные соски. Тело Шэнь Цинцю, приученное Ло Бинхэ к наслаждению, не выдержало: между ног стало пусто и горячо, вход сам сжимался, сочась влагой. Ло Бинхэ, будто наказывая за такую распущенность, звонко шлёпнул по ягодице и провёл ладонью по набухшей головке. Шэнь Цинцю выгнулся, вырвался высокий стон: — А… ах! Поясница подкосилась, он сам подался назад, выставляя покрасневшую попку. Лицо — смесь боли и наслаждения, длинные чёрные волосы разметались по спине, контрастируя с белой кожей. Картина была почти порочной. Это тело он сам приручил, сам научил откликаться — и теперь оно принадлежало ему целиком. От этой извращённой мысли Ло Бинхэ переполняла удовлетворённость. Шэнь Цинцю никуда не денется. Шэнь Цинцю злился до дрожи, но поделать ничего не мог: стоило Ло Бинхэ прикоснуться — и тело предавало, требуя заполнить пустоту, унять зуд внутри. Гордость рушилась, а между бёдер уже текло, липко и обильно. Соски терлись о зеркало в поисках хоть какого-то облегчения. Ло Бинхэ, видя, как быстро тот возбудился, решил наградить: пальцы сжали соски, ногти прошлись по ареолам. Горячее дыхание у шеи, голос низкий, с насмешкой: — Шэнь-лаоши, какой вы неискренний. Внизу уже всё мокро, а говорите, что не хотите? Он провёл пальцем по внутренней стороне бедра, собрал влагу и медленно облизал, глядя Шэнь Цинцю в глаза. Двойная ласка — и тот совсем потерял голову. Шэнь Цинцю не выдержал: — Заткнись! Мелкий ублюдок, давай уже трахай, или ты не можешь?! Слова ещё звучали, а Ло Бинхэ уже потемнел лицом. Схватил за подбородок, заставил посмотреть в зеркало, грубо раздвинул ноги. Вход алел, блестел от соков. — Смотрите внимательно, шицзунь, как ученик вас трахает. Как ваша жадная дырочка любит глотать член! Он вошёл резко, одним толчком, раздвигая складки. Влажные стенки обхватили его плотно, отчаянно засасывая. Шэнь Цинцю побледнел от боли. Куньцзэ создан для наслаждения, выделяет смазку, но грубость всё равно ранит. Он беспомощно смотрел в зеркало: ноги раздвинуты, Ло Бинхэ входит глубоко, снова и снова. Воспоминания нахлынули — годы заточения, когда он был лишь игрушкой для утоления похоти. Глаза защипало. Он всегда считал себя не таким, как обычные куньцзэ — не слабым ни телом, ни духом. Но сейчас, в руках своего цяньюаня, всё равно чувствовал горечь. Повернул голову, беззвучно заплакал — и впервые за долгое время в нём вспыхнула настоящая ненависть. Ло Бинхэ заметил, что сопротивление прекратилось, увидел слёзы и растерялся. Замедлился, поцеловал мокрые дорожки на щеках и неловко спросил: — Ши… почему вы плачете? Не приятно? И медленно двинулся снова. Шэнь Цинцю дрожал от злости, впился зубами в его руку: — А ты попробуй сам, чтобы тебя так! Этот зверь, когда входил в раж, вообще не контролировал силу — только долбил изо всех сил, не думая, что нежное место может не выдержать. — Ши слишком избалованный, — вздохнул Ло Бинхэ, убирая ярость. Ладонь легла на красивый розовый член, пальцы прошлись по уздечке, выдавив капли семени, и начали медленно ласкать, не забывая и мошонку. Шэнь Цинцю застонал прерывисто: — Ах… ха… Глаза затуманились, губы приоткрылись, по комнате поплыл густой аромат бамбука. Ло Бинхэ воспользовался моментом и снова начал двигаться — девять неглубоких, один глубокий. Шэнь Цинцю извивался, оставляя царапины на его спине. В зеркале — он сам: кожа покрыта румянцем, бёдра ходят ходуном, между ног фиолетово-красный ствол входит и выходит, вынося наружу соки и семя, вход опух и покраснел, жалобно истекая. Шэнь Цинцю дышал часто, не в силах смотреть. Но Ло Бинхэ нарочно проходился по чувствительным точкам и тихо смеялся: — Откройте глаза, шицзунь. Вы сейчас такой красивый. Он не скупился на похвалу, пожирая взглядом своего куньцзэ. Шэнь Цинцю вспыхнул до ушей: — Извращенец! Они уже почти дошли до вершины, когда за дверью раздался торопливый стук и звонкий детский голос: — Па-а-ап! Оба замерли. Внутри Шэнь Цинцю так сжалось, что Ло Бинхэ едва не кончил. Недовольно толкнулся ещё раз. — Ах! — Шэнь Цинцю сердито зыркнул на него и, стараясь говорить спокойно: — Не… не входи! Стук прекратился. Но Ло Бинхэ не остановился — теперь медленно тёрся о самое чувствительное место. Шэнь Цинцю был на грани: глаза снова увлажнились, на лице — обида и наслаждение одновременно. Для Ло Бинхэ это было невыносимо соблазнительно. К счастью, прежде чем малышка ворвалась, послышался другой детский голос — чуть более серьёзный: — Сестрёнка, пойдём со мной играть. Не мешай папе и отцу. Девочка тут же заинтересовалась: — А почему нельзя к папе? Мальчик помолчал, потом неуверенно ответил: — Ну… потому что они, наверное, хотят сделать нам ещё братиков и сестричек. — Ура! Классно! Я хочу братика и сестричку! Тогда я буду послушной и не буду мешать папе! Щебетание и шаги удалились. Шэнь Цинцю, прослушавший весь разговор, побагровел и холодно рассмеялся: — Подонок! Чему ты детей учишь?! Ло Бинхэ криво усмехнулся, прижал его к зеркалу и заработал бёдрами быстрее. Семя брызнуло, пачкая обоих. — Я просто сказал правду. Вы столько раз принимали мою сперму — разве не забеременеете снова? — Ты… а… ах… скотина… ах! Шэнь Цинцю уже не мог связно говорить. Ло Бинхэ с довольным видом начал новый раунд. Небо затянуло тучами, западный ветер принёс вечерний дождь. В бамбуковом домике царила страсть — двое сплетались, не в силах расстаться, пальцы переплетены, ночь была долгой.