On PrEP & On Set

Ноа пялился в потолок до того момента, пока тот не стал просто белым шумом. Семь утра. Пришло и ушло. Пластиковые панели из искусственного дерева на крыше трейлера давили вниз — всё сильнее и сильнее с каждым вдохом, и единственная вещь, которая отличала Ноа от мебели, — учащённый пульс. Он не помнил, как заснул. Он помнил, как дрожал, натягивая колючее одеяло на ключицы; как уставился в холодное свечение экрана телефона, пока зарядка не упала до нуля и не оставила его один на один с темнотой. Формально он, должно быть, спал. Тело ныло колющей, похмельной болью — плечи напряжены, позвоночник изогнут вопросительным знаком, кожа зудела, требуя душа и, возможно, мочалки. Но голова чувствовала себя так, будто он и не отдыхал. Он перевернулся на спину и снова проверил телефон — будто это был какой-то животный рефлекс. Батарея на нуле. Он поставил его на зарядку, наблюдая, как мигает электронная молния, и прижал телефон к груди, пока тот загружался. Он мог слышать, как генератор грохочет по всему сектору, наполняя воздух влагой. Дрожа, он поплёлся в ванную. Он взглянул на своё отражение в зеркале, пытаясь понять, насколько дерьмово он выглядит. Не так плохо, как он на самом деле представлял: кожа приобрела ту пресную, одутловатую пустоту, которая бывает у подростков после ночи зубрёжки перед выпускными экзаменами; волосы спутались в идеальный вихрь на макушке. Но глаза — да, с ними действительно было всё плохо. Он сходил в туалет, помыл руки пенистым розовым мылом и умылся холодной водой. Он стал чувствовать себя бодрее и пожалел, что не сделал этого раньше. В один момент — когда он ещё моргал, стряхивая влагу с ресниц, — ему почти захотелось рассмеяться над всем этим. Он мог представить это как историю, рассказанную за дешёвым пивом в бруклинском баре: Один раз меня отымели в лесах Джорджии, а потом я узнал, что это был мой коллега. Только вот это было не смешно, и он не был в Бруклине, а воспоминание о губах Финна у его уха было слишком живым и слишком горячим. Вернувшись на кровать, он снял телефон с зарядки и включил его. Куча сообщений, пропущенные звонки и типичный ночной наплыв мемов в общей группе. Он позволил волне захлестнуть себя. На секунду он подумал о том, чтобы написать Финну — что-то глупое: мем, ссылку на YouTube-видео с названием «случайный гейский перепихон закончился не так». Но ничего не казалось правильным. Для этого не существовало никакого шаблона. Он открыл Grindr и пролистал историю чата: цепочка из синих и оранжевых сообщений, дикпик и вчерашнее «чего ты ищешь здесь?». Он разглядывал фотографию, затем закрыл глаза и представил это снова — не как просто картинку, а как воспоминание, будто это произошло в реальности. Он был там, ощущая всё телом. Нет смысла хранить это. Он нажал на переписку и удалил её, а затем удалил приложение вовсе. Всё. Это исчезло. Как будто этого и не было. Он положил телефон на кровать и лёг рядом. Коллшит лежал на тумбочке лицом вниз, будто пытался от него спрятаться. Ноа поднял его, пролистал страницы: грим и причёска — 8:30, прогон — 9:45, вызов на площадку — в десять. Было две сцены, обведённые неоново-жёлтым маркером. Первая ничего из себя не представляла — просто фон. Он должен был стоять, кивать и потом уйти. Это легко. Но самая весёлая была следущая сцена: Уилл и Майк. Только вдвоём. Майк строит догадки насчёт Истязателя Разума. Он смотрел на предложения, пока глаза не замылили текст. «Векна контролирует Истязателя Разума, как марионетку, дёргая за ниточки. Но если ты можешь завладеть Истязателем Разума, ты тоже сможешь дёргать за эти ниточки». Он представил голос Финна в голове — то, как он проговаривает слова, быстро, с чувством самоубеждения, — и от этого у него скрутило внутренности. Затем была его реплика, Уилл говорит: «Но я не Векна». Он перевернул страницу. Майк снова: «Но ты часть его». Он закрыл сценарий и прижал его к груди. Он подумал написать агенту, что отравился или что возникли семейные обстоятельства, но идея тут же рассыпалась. Мысль о том, чтобы дать Финну в своей голове хотя бы на сантиметр больше пространства, чем он уже занял прошлой ночью, заставила мышцы в спине сжаться намертво. Он снова поднялся, оделся, медленно привыкая к смазливому холоду. Его джинсы всё ещё были влажными после вчерашнего похода в лес; он сменил их на спортивки с дырками на коленях. Футболка, толстовка, джинсовая куртка. Он достал Snapple из мини-бара и прижал бутылку к щеке на минуту, охлаждая пульсирующую боль в висках. — Ты в порядке, — сказал он вслух, тяжело и совсем неубедительно. — Ты в порядке. Он убрал Snapple обратно и ещё раз посмотрел в зеркало, опираясь на раковину. Он обнажил зубы, не улыбаясь. Это был ты, сказал он себе. Ты здесь для работы. Ты не сделал ничего плохого. Ты просто хотел потрахаться, окей. Ты потрахался. Если Финна что-то не устраивает — это его проблемы. Он сделал глубокий вдох, затем выдох и повторил. Опустил плечи, разминая челюсть. Прижал ладонь к сердцу, прислушиваясь к ритму — чёткому и глубокому. Оно было его и никуда не собиралось деваться. Он схватил сценарий, ключи и разбитые солнцезащитные очки и был готов вступить в этот день. Когда он открыл дверь, там стоял Финн — его рука была приподнята, будто он собирался постучать. Он был одет в то же тёмное худи, что и прошлой ночью, но лицо было умытым, а волосы мокрыми, как будто он только что держал голову в чаше со льдом. Сердце Ноа замерло, кончики пальцев задрожали. Он захлопнул дверь. Прямо перед лицом Финна. Секунду он стоял в тишине. Ноа прижался к холодному металлу, пытаясь досчитать до пяти, но смог дойти только до двух, когда в дверь постучали — медленно и аккуратно. Окей. Не сходи с ума. Он открыл дверь, но встал за ней, прикрывая тело, словно щитом. — Хей, — сказал Финн. Его голос дрожал. — Доброе утро. Ноа попытался улыбнуться, но губы застыли в странной форме. — Хей. — Он опустил взгляд на кроссовки Финна. — Что такое? Финн ответил не сразу. Он переступал с ноги на ногу на ступеньке, будто пробуя слова на вкус. — А… ты… ты случайно не находил кепку? Зелёную такую, бейсбольную. — Его руки были спрятаны в карманах. Он всеми силами старался смотреть куда угодно, только не в глаза. — Она была моей любимой. — Оу… нет? — Голос Ноа дрогнул. Ему захотелось умереть. Финн шагнул вперёд; в утреннем воздухе его дыхание выходило паром. — Да ничего. Если найдётся — дай знать, наверное. Ноа открыл рот — что-то про кепку, или про прошлую ночь, или про то, что он вообще не понимает, что происходит. Но не сказал ничего. Финн засунул руки глубже в карманы худи. — Прости, я на самом деле здесь не за этим. — Он бегло взглянул вверх. — Могу я… ты не будешь против, если я зайду на секунду? Прежде чем Ноа смог ответить, за спиной Финна появилась Милли — в велюровом спортивном костюме и с кружкой какого-то травяного напитка в руках. Она спускалась по дорожке и, заметив их, расплылась в широкой, зубастой улыбке. — Привет, Ноа! — Милли, — напряжённо сказал Ноа. — Что-то случилось? Она указала на него кружкой. — Просто хотела узнать, не хочешь ли ты прогуляться со мной. — Потом повернулась к Финну. — Хочешь пойти с нами? Финн покачал головой, собираясь что-то сказать, но Милли перебила его: — Мы все должны пойти. Сила в количестве, верно? Финн посмотрел на пол. — Я догоню вас. — Он замялся. — Я должен… я, знаешь… неважно. Он рванул прочь, сгорбив плечи; ботинки шаркали по рассыпанному гравию, будто одной лишь скоростью он мог стереть последние десять секунд. Ноа смотрел ему вслед, ощущая сырой холод и то, как воздух стягивается вокруг рёбер. Он почувствовал взгляд Милли, когда она подошла ближе — мягкий стук её ботинок о бетон. — Что он хотел? — спросила она, её голос был лёгким и непринуждённым, будто она не видела, как человек только что таял в реальном времени. Ноа прикрыл глаза. — Даже не спрашивай, — пробормотал он и на секунду захотел рассмеяться. Мысль о том, чтобы рассказать ей — рассказать кому угодно — заставляла кожу покрываться мурашками, а зубы скрипеть. Милли сделала глоток чая. — Ты выглядишь дерьмово, — сказала она прямо. Он усмехнулся. — Спасибо. Люблю тебя. Она подошла ближе, наклоняя голову, чтобы поймать его взгляд. — Ты в порядке? Ноа заставил себя улыбнуться. Губы были на вкус как зубная паста или что-то кислое. — Просто устал. Долгая ночка. Милли прищурилась, глядя на него, затем махнула рукой. — Пошли. Там раздают панкейки, а значит, на кухне прячется ещё что-то вкусное. Он позволил увести себя за ней. Давление её локтя под боком напоминало, что иногда жизнь — это просто череда моментов, которые ты перебираешь побелевшими костяшками, пока не случится следующая дурацкая ситуация. Он уже видел весь день целиком — размазанный, перекошенный, словно киноплёнку продели в проектор не той стороной.