Свет пурпурного солнца

​Перед ним стоит мальчик — в пурпурных одеждах, более дорогих, чем всё, к чему Вэй Ин когда-либо прикасался. Его бледное, аристократически правильное лицо искажено хмурым выражением. Вэй Ин съёживается, пытается стать меньше; он видел, что богатые мальчики делают с уличными крысами, и пару раз сам это испытал — шрамы до сих пор при нём. (Хотя, как ни странно, побои от людей, какими бы жестокими те ни были, он всё же предпочитает тому, чтобы его жевали собаки.) Он не знает, как выглядит со стороны — маленький, голодный, покрытый грязью и синяками, — но в его облике всегда есть что-то, что раздражает их настолько, что они неизменно переходят к насилию, чем бы он ни занимался. Мальчик присаживается на корточки, скользит по Вэй Ину внимательным взглядом, и его лицо мрачнеет ещё сильнее. Вэй Ин напрягается, резко вздрагивает, когда к его лицу поднимается рука, зажмуривается, ожидая удара. Но вместо кулака и ослепляющей боли ощущает лишь маленькую тёплую ладонь, осторожно гладящую его по макушке. Вэй Ин нерешительно открывает глаза. Хмурый мальчик придвинулся ещё ближе, в его взгляде — мягкость, а в улыбке — лёгкая, почти неуловимая грусть. — Я искал тебя, Вэй Ин, — говорит он. Откуда он знает это имя? Даже сам Вэй Ин начал его забывать. Мальчик опускается перед ним, садится прямо на землю, не заботясь о том, что пыль пачкает его дорогие одежды. — Зачем? — спрашивает Вэй Ин, и в этом одном слове столько вопросов, что становится больно. Зачем ты меня ищешь? Откуда ты знаешь это имя? Почему именно я? Мальчик, конечно, выбирает самый очевидный из них. — Твои родители были друзьями моих родителей. Теперь, когда мы нашли тебя, ты будешь жить с нами. Если захочешь. То, как он почти рассеянно добавляет последнюю фразу, выдаёт в нём избалованного ребёнка, не привыкшего к отказам. Но вместо отвращения Вэй Ин с удивлением понимает, что находит это… милым. — И как твои родители нас найдут? — спрашивает он, вместо того чтобы озвучить всё, что роится у него в голове, и с сомнительным удовольствием замечает, как мальчик замирает, его глаза почти незаметно расширяются от паники. — О-они нас найдут, — наконец заикается он. — Мы очень… заметные. Это, судя по взглядам прохожих, действительно так, но— — То есть твой гениальный план — ждать, пока они случайно на нас наткнутся? Ты вообще знаешь, насколько большой Илин? — З-заткнись! Всё получится, говорю тебе! — Его покрасневшее от смущения лицо тоже довольно милое. — И… и если не получится, я знаю дорогу домой! Пусть слова его и сбивчивы, но в них есть правда, и что-то внутри Вэй Ина облегчённо выдыхает. Он и сам-то едва справляется с выживанием на этих холодных улицах — как ему заботиться о таком избалованном юном господине? Но если тот знает дорогу домой, значит, хотя бы одной заботой меньше. Вэй Ин не озвучивает этих мыслей, натягивает на лицо широкую ухмылку. — Ну что ж, господин гений, если у тебя такие продуманные планы, может, скажешь мне своё имя? Раз уж ты знаешь моё. Ты и это предусмотрел? Или мне звать тебя как попало? — Ты… — его лицо начинает наливаться фиолетовым. Это что, особая способность всех юных господ или только этого конкретного? Он вздыхает, качает головой. — Я Цзян Чэн. Когда он произносит это имя, в его глазах мелькает что-то похожее на утрату.

***

Родители Цзян Чэна действительно находят их несколько часов спустя — как раз в тот момент, когда солнце начинает клониться к закату. Впереди, скользя величественной походкой, идёт грозная женщина в пурпурном. Кольцо на её пальце потрескивает молниями того же цвета, что и её глаза. На шаг позади — высокий мужчина с мягкими чертами лица, напряжённой осанкой и ещё более богато украшенными пурпурными одеждами. За ними тянется группа людей с мечами на поясах. Цзян Чэн вскакивает из приседа, всё ещё не выпуская руку Вэй Ина, и широко улыбается обоим взрослым. — Мама, папа, смотрите! Я его нашёл! Мужчина улыбается в ответ, но в его взгляде всё ещё заметно беспокойство. — Это хорошо, А-Чэн, но, пожалуйста, больше так не убегай. Ты заставил всех нас переживать. — Убегай? Я же сказал вам, куда иду! — возмущается Цзян Чэн, не сдвигаясь с места, даже когда его мать подходит ближе, сверкая яростным взглядом. (Ага, вот откуда у него это выражение лица!) — Ты! То, что ты сделал, было крайне безответственно… — начинает она резким, не терпящим возражений тоном, но Цзян Чэн поспешно перебивает её: — Я сказал, что найду его быстрее, и я нашёл. Разве это не хорошо? Лицо матери мрачнеет ещё сильнее, и Вэй Ин больше не выдерживает — тихо пискнув, он прячется за спину Цзян Чэна. Тот не оборачивается, но крепче сжимает его ладонь, успокаивающе — и это немного помогает. Женщина тяжело вздыхает и отворачивается, уходя, не оглядываясь. Цзян Чэн совсем не выглядит расстроенным; он широко ухмыляется и без единого возражения следует за ней, утягивая Вэй Ина за собой.

***

Пристань Лотоса — самое прекрасное место, какое Вэй Ин когда-либо видел. Она огромна, как целый город, целиком выстроена из тёмного дерева и гордо возвышается над озером, полным цветущих лотосов. Если бы ладонь Цзян Чэна не была такой тёплой и тяжёлой в его собственной, Вэй Ин, пожалуй, решил бы, что умер и вознёсся на Небеса. Лодка мягко покачивается, и Вэй Ин хихикает, перегибаясь через борт, чтобы рассмотреть проплывающих мимо рыб. — Никогда не видел карпов кои? — спрашивает стоящий рядом Цзян Чэн. Вэй Ин широко улыбается ему и тянется вниз, пальцами пытаясь коснуться воды, хотя знает, что не дотянется. — Видел сколько угодно, — морщит он нос. — Только на вкус они не очень. Один из культиваторов в пурпурных одеждах бросает на него странный взгляд, но внимание Вэй Ина привлекает меланхоличное выражение лица Цзян Чэна, когда тот скользит взглядом по горизонту. — Нет, — тихо говорит он, и в его глазах мелькает что-то непонятное, — полагаю, не очень. Затем он поднимает голову и смотрит Вэй Ину прямо в глаза. — Наша еда гораздо вкуснее. Это странно — прошло едва ли больше дня, а Вэй Ин уже умеет распознавать искренность и обещание в этих неловко подобранных словах. Вэй Ин ухмыляется, а лёгкий ветерок, коснувшийся его лица, становится одновременно спасением от удушающей летней жары и ощущением нового начала. — Поверю, когда попробую! Цзян Чэн запрокидывает голову и смеётся — громко, так, что вздрагивают все на борту. Даже его отец оборачивается, с удивлением приоткрыв рот, и какое-то время так и стоит. Вэй Ин лишь закатывает глаза — неужели все культиваторы такие легко отвлекаемые? Вдруг Цзян Чэн оживляется, дёргает Вэй Ина за руку и указывает прямо вперёд, на приближающуюся пристань. — Там! — радостно говорит он. — Это моя старшая сестра! Она нас ждёт! Вэй Ин щурится на закатное солнце — и правда, на краю пристани стоит маленькая фигурка в пурпурном, медленно машущая рукой. По мере приближения лодки её черты становятся отчётливее: мягкое, доброе лицо, тёмные волосы, уложенные в красивую причёску, платочек в руке. — Цзецзе! — восклицает Цзян Чэн и радостно машет в ответ. Улыбка девушки становится ещё шире. Как только лодка подходит достаточно близко, Цзян Чэн выпрыгивает из неё и бежит к сестре, всё ещё таща за собой Вэй Ина и едва не утаскивая их обоих в воду. — Цзецзе, это Вэй Ин! — с гордостью говорит он. Рядом с ним Вэй Ин заливается краской под взглядом старшей девушки. Та улыбается и складывает руки перед собой. — Ах, значит, ты его нашёл! Очень приятно познакомиться, Вэй Ин. Я Цзян Яньли. Её улыбка такая тёплая и чистая, что Вэй Ину хочется немного расплакаться. — З-здравствуйте, госпожа… — А-Чэн, не бегай, ты что, маленький ребёнок? И А-Ли, почему ты стоишь тут, как служанка? Уже почти стемнело! Лицо госпожи столь же грозное, каким, кажется, бывает всегда, но Цзян Яньли лишь улыбается и кланяется. — Я ждала вашего благополучного возвращения, мама, папа. Цзян Чэн нетерпеливо тянет Вэй Ина вперёд. — Пойдём, пойдём, мне нужно представить тебя всем! Заходящее солнце заливает всё вокруг тёплым, почти божественным золотом и оранжевым светом, а ладонь в его руке — маленькая и тёплая. В груди Вэй Ина разливается тихое, счастливое спокойствие. — Конечно!

***

Госпожа Юй и дядя Цзян снова ссорятся — это госпожа Юй кричит, но дядя тоже говорит злые слова и при этом никогда не отвечает ей так, как следовало бы, даже когда это могло бы помочь. Они делают так почти каждый раз, когда Вэй Ин и Цзян Чэн видят их вместе: когда дядя говорит с Вэй Ином больше, чем с собственным сыном, когда хвалит его чаще, несмотря на то, что Цзян Чэн куда лучше в культивации. И Вэй Ин ненавидит это. Каждый раз, когда это происходит, Цзян Чэн замолкает и грустит, не отрывая взгляда от их фигур, даже когда смотреть становится невыносимо. В его глазах — голодная, отчаянная жажда, что-то дикое и болезненное, и где-то на краю сознания Вэй Ин думает, что, наверное, так же смотрел бы на собственных родителей, если бы когда-нибудь смог увидеть их снова. Цзян Чэн знает слишком много для своего возраста; он нашёл Вэй Ина без всякого труда, хотя не должен был знать ни его имени, ни даже самого факта его существования; он знал жениха шицзе и имел о нём вполне определённое мнение, хотя они никогда не встречались; он так сильно помогал Вэй Ину и шицзе в культивации, объясняя лучше всех наставников вместе взятых, что шицзе действительно начала продвигаться вперёд, а не оставаться в тени, как это часто бывало. (Вэй Ин видел выражение лица госпожи Юй, когда однажды Цзян Чэн случайно призвал её Цзыдянь, и кнут подчинился ему без малейших колебаний. Они никогда больше не говорили об этом, а Цзян Чэн вернул оружие, как только понял, что происходит, но с тех пор во взгляде госпожи Юй, когда он падает на сына, появляется что-то сложное, запутанное и болезненное.) Так что у Вэй Ина есть несколько теорий, несколько догадок, но… ну. Это же Цзян Чэн, дорогой шиди Вэй Ина, и пока это не причиняет ему вреда, какое это вообще имеет значение? Однако на этот раз всё идёт немного иначе. Вэй Ин, как обычно, почти не слушает очередную перепалку госпожи Юй и дяди Цзяна — он никогда не слушает, потому что не может этого вынести, — вместо этого наблюдая за тем, как Цзян Чэн делает вид, будто его это совсем не задевает. Но даже так он слышит слова, хлещущие, как удар кнутом: — Даже перед смертью ты всё ещё будешь молчать? Именно потому, что Вэй Ин так внимательно следит за Цзян Чэном, он замечает, как его напускное спокойствие застывает на лице и рассыпается на мелкие осколки, а кожа в одно мгновение становится призрачно-белой. Его глаза темнеют, наполняясь призраками прошлого или будущего — того, что всё ещё преследует его в кошмарах и заставляет просыпаться в слезах. Он чуть покачивается на месте. Кровь в жилах Вэй Ина закипает, лицо затягивает гневной тенью, пальцы сжимаются в кулаки. Госпожа Юй и дядя Цзян — он благодарен им за то, что они приняли его и подарили ему такую хорошую жизнь, но если он может обменять всё это счастье на вечную улыбку Цзян Чэна, он сделает это, не задумываясь. Вэй Ин словно во сне делает шаг между ними. Они даже не замечают его, слишком поглощённые собственной битвой. Он глубоко вдыхает и выкрикивает: — Когда вы наконец прекратите?! Вы делаете А-Чэну больно! Его крик разносится по всей Пристани Лотоса, вырывая госпожу Юй и дядю Цзяна из ссоры. Цзян Чэн поднимает голову, лицо пустое. — Вэй Ин… — начинает он глухо, но Вэй Ин перебивает его, с горечью на языке и жжением в глазах: — Нет! Вы всегда так делаете! Каждый раз вы делаете ему больно и даже не замечаете, потому что слишком заняты своими глупостями и не хотите говорить прямо! Лицо госпожи Юй мрачнеет ещё сильнее. — Ты… как ты смеешь… — Смею! — кричит Вэй Ин, и слёзы жгут ему глаза. — Смею, потому что мне не всё равно! Вы его родители, и вы его игнорируете! Вы муж и жена, но вы никогда не говорите правду из-за своей гордости! Разве вы не оба главы ордена Цзян? Разве муж и жена не должны быть едины в мыслях? Как вы можете быть едины, если никогда не говорите того, что думаете?! Он понимает, что уже рыдает, но три пары потрясённых глаз смотрят прямо в его душу. Он знает: после таких слов он больше никогда не переступит порог Пристани Лотоса. Если так, то пусть это будет не зря. — Ты собираешься молчать до самой смерти?! — он замечает, как Цзян Чэн вздрагивает краем глаза, но разбираться с этим будет потом. — Можете наказать меня как угодно, выгнать из Пристани Лотоса, бросить в пруды или на улицу, но хотя бы перестаньте заставлять А-Чэна плакать! Дыхание сбивается, всхлипы не дают успокоиться, но мягкий, тёплый взгляд Цзян Чэна, когда тот тянется к его руке, делает это за него. — Пойдём, нам нужно тренироваться, — тихо говорит он и, не сказав родителям ни слова, уводит Вэй Ина прочь, оставляя за спиной оглушённую тишину. Вэй Ин всхлипывает, вытирает слёзы и, когда они отходят достаточно далеко, опускает голову. — Прости… — бормочет он, волоча ноги по дороге к тренировочной площадке. Сжатая ладонь Цзян Чэна — единственное, что удерживает его от того, чтобы снова разрыдаться и начать бессвязно извиняться. — Тебе не за что извиняться, — его голос спокоен, и Вэй Ин делает вид, что не замечает, как он кусает губы изнутри, сдерживая слёзы. (Они никогда об этом не говорят — ни тогда, ни спустя годы, когда многое становится куда более ясным. Но однажды, через несколько недель после этого вспышки Вэй Ина, Цзян Чэн встречает его на тренировочной площадке с опухшими, красными глазами и такой широкой улыбкой, что кажется, будто она освещает всю Пристань Лотоса. За ним идёт шицзе — в таком же состоянии. После этого госпожа Юй начинает всё чаще жить в крыле дяди Цзяна, хотя упрямо твердит, что по-прежнему предпочитает собственное пространство. Их всё чаще видят вместе, и воздух вокруг них становится мягче. Мягче становятся и уголки глаз Цзян Чэна, и хотя иногда он всё ещё смотрит на них так, будто они могут исчезнуть в любой момент, это происходит куда реже, чем прежде. Вэй Ин чувствует, как его собственное сердце становится легче вместе с его — и с тех пор улыбаться по-настоящему становится гораздо проще.)

***

Облачные Глубины — по-настоящему прекрасное место: у Вэй Усяня так и чешутся пальцы взяться за кисть и свиток. Люди здесь ничуть не хуже — мальчик, поймавший его на контрабанде «Улыбки Императора» и нескольких лишних чернильниц со свитками, — самая ослепительная красота, какую он когда-либо видел, даже если большую часть времени тот хмурится. То, чему их учат на занятиях, — вещи, которые каждый ученик ордена Юньмэн Цзян уже знает благодаря наставлениям Цзян Чэна, но Вэй Усянь об этом не заикается: это не его дело — раскрывать чужие секреты. Так что вместо учёбы Вэй Усянь заводит знакомства с другими культиваторами, рычит на Брата-Павлина, стоит тому подойти слишком близко к шицзе (даже если они помолвлены, это не даёт ему права разговаривать с ней таким покровительственно-снисходительным тоном — она, между прочим, и в культивации его превосходит, просто не любит выставлять это напоказ, так что его высокомерие бесит до зубовного скрежета. И вообще, что шицзе в нём нашла?), и дразнит достопочтенного Второго нефритового Ланя, наслаждаясь его едва заметными реакциями, а потом подробно пересказывая их Цзян Чэну. Сам Цзян Чэн выносит всё это с терпением монаха, пока однажды, спустя год после их поступления, наконец не взрывается: — Да просто пойди и затащи его в постель уже, почему ты без конца мне об этом трещишь?! Тело Вэй Усяня замирает, зато мысли и сердце пускаются вскачь. Это… тот ракурс, о котором он никогда не задумывался: возможно, в его одержимости тем, чтобы вызывать реакции у Лань Чжаня, есть нечто большее. Если подумать, его поведение рядом с Лань Чжанем пугающе похоже на то, как он ведёт себя, когда ему нравится девушка… Что-то внутри него ломается, и Вэй Усянь с воем бросается в объятия Цзян Чэна: — Цзян Чэн, этот праведный Второй молодой господин Лань сделал из меня дуаньсю! Цзян Чэн фыркает, но не сталкивает его на пол, а значит, пока ещё не слишком зол. — С каких это пор то, что ты хочешь с ним делать, стало его виной? Это разве не твоя собственная? Мозг Вэй Усяня окончательно сдаёт позиции. — Д-д-делать?! Какие делать?! Цзян Чэн, разве два мужчины могут делать такие вещи?! Лицо Цзян Чэна краснеет одновременно от злости и смущения. — Т-ты, ты что, правда…— — Ах, но, — Вэй Усянь лукаво прижимается к нему, — я просто был шокирован, не думал, что ты и молодой господин Лань Сичэнь уже… Цзян Чэн захлёбывается возмущением и сталкивает Вэй Усяня с колен. — М-мы ещё нет, идиот! — О! «Ещё»? — даже распластавшись на полу, Вэй Усянь не может удержаться от поддёвки. — Б-бесстыдник! Разве наш орден не учил тебя приличиям?! Вэй Усянь только смеётся и вылетает из комнаты, а за его спиной несётся привычное: «Вернись сюда, Вэй Ин!». Как всегда, его шиди так легко дразнить! Теперь главное — придумать, как заставить Лань Чжаня обратить на него внимание… Хмм, над этим стоит ещё хорошенько подумать.

***

— Это ужасно! — Вэй Усянь уже почти чувствует, как возносится на Небеса: в глазах стоят слёзы. — Это пытка, Цзян Чэн, чистейшая пытка! Предатель не реагирует вообще никак — даже не поворачивается, только продолжает склонившись над свитками и донесениями со всей территории Юньмэн Цзян. Вэй Усянь надувает губы и подползает ближе, почти цепляясь за рукав. — Цзян Чэн~… Сжалься над своим шисюном, помоги ему! Цзян Чэн фыркает, отодвигает один свиток сушиться и берёт другой. — Если это такая пытка, тогда просто не женись на нём, идиот! Вэй Усянь театрально ахает, прижимая ладонь к сердцу. — Цзян Чэн, почему из твоих уст исходит такое богохульство? Как я могу не жениться на моём возлюбленном Лань Чжане! Цзян Чэн, не поднимая головы: — Тогда почему ты так ноешь? — Я ною, потому что свадьба будет в Облачных Глубинах! — выпаливает Вэй Усянь. — Я умру ещё до того, как женюсь, Цзян Чэн! Я вознесусь на Небеса ещё до того, как успею трижды преклониться, потому что это будет настолько скучно! Это должен быть наш самый счастливый день, а я буду чувствовать себя так, будто пришёл на похороны! Цзян Чэн закатывает глаза и продолжает писать. — Это семья Ханьгуан-цзюня, это и его свадьба тоже, разве нет? Разве он не захочет— — Да конечно я это понимаю, ты что думаешь, я злодей? — огрызается Вэй Усянь. — Но я хочу сыграть свадьбу и на Пристани Лотоса тоже! Ты — сын нынешнего главы ордена Юньмэн Цзян и однажды сам его возглавишь! Ты можешь устроить по одной свадьбе в каждом ордене и не устроить дипломатический скандал! Цзян Чэн снова вздыхает и массирует виски. — То есть подтекст такой: если я не справлюсь, дипломатический скандал устроишь ты? — Естественно! — Вэй Усянь ухмыляется, ни капли не раскаиваясь. Дальше Цзян Чэн говорит в его адрес вещи крайне нелестные, но Вэй Усянь только смеётся. — Да расслабься ты, Цзян Чэн! Ты должен быть мне благодарен за то, что я прокладываю дорогу тебе и шицзе — если у тебя получится, мы сможем подвергнуть Брата-Павлина юньмэнской кухне и не выглядеть при этом злыми! И когда ты наконец женишься на брате Лане, всё будет гораздо проще! — Это ничего не меняет, потому что все приготовления в любом случае буду делать я!! — взрывается Цзян Чэн, весь красный от возмущения, и Вэй Усянь хихикает. — Вон! — рявкает Цзян Чэн и запускает в него свитком. Вэй Усянь снова разражается хохотом, бросает на бегу: — Поторопись, А-Чэн, пока кто-нибудь не сделал предложение Лань Сичэню раньше тебя! — ВЭЙ ИН!! — рёв шиди отражается эхом по всей Пристани Лотоса, пока Вэй Усянь удирает, едва не перепрыгивая через перила. Да, думает Вэй Усянь. На этот раз всё пошло гораздо, гораздо лучше.