Три этюда в тонах Уилла

Уилл лежал на ковре в комнате Билла и Стэна. Его мысли, как назойливые мухи, кружились вокруг вчерашнего провала — дурацкого теста по истории живописи, который он едва не завалил. Он проклинал себя за невнимательность, за эту дырявую память, которая цепляла ненужные детали из прошлого, но отказывалась удерживать даты и имена. Прошла неделя. Целая неделя с того момента, как мир сузился до вкуса акварели, тепла чужого тела под собой и оглушительного гула в ушах, в котором билось его испуганное сердце. Семь дней бегства. Он делал всё, чтобы избегать Бориса. Выскакивал из университета с первым же звонком, сворачивал в коридорах, лишь бы не пересечься с чёрной кожаной курткой и его взглядом. Он даже перестал подниматься на верхние этажи, где пахло скипидаром и обещаниями. Благо, работы прибавилось: мистер Корнес, художник, у которого Уилл подрабатывал, готовился к выставке, а значит, нужно было грунтовать холсты, мыть кисти горой и разводить краски до состояния идеальной консистенции. Физическая усталость была благом — она глушила внутренний шум. Но мысли, предательские и навязчивые, находили его везде. За мольбертом, за чашкой кофе, в метро — внезапно всплывало ощущение: жаркая влажность рта, смешанная с горьковатым привкусом краски, твёрдость тела под собой и тот низкий, сдавленный стон, который вырвался у него самого… а в ответ — выпуклое, недвусмысленное напряжение в светлых джинсах Бориса. От этих воспоминаний у Уилла перехватывало дыхание. Он зависал, уставясь в одну точку, пока Бен или кто-то из ребят не хлопал его по плечу, возвращая в реальность с вопросом: «Эй, ты в порядке?» — Стэн, — голос Уилла был приглушённым, он уткнулся лицом в сгиб локтя. — Вот если, представим… один человек игнорирует другого. Целую неделю. Он в этой ситуации — плохой? Вопрос повис в тишине комнаты. Потом послышался мягкий стук отложенной книги. Стэн, сидевший на кровати, поправил очки, его взгляд стал сосредоточенным и мягким. — В смысле? Он намеренно избегает этого человека? Почему? — спросил он без осуждения, с той готовностью выслушать, что была в нём одной из главных черт. Уилл издал сдавленный, почти болезненный звук. — Они… поцеловались. И тот убежал, — выдохнул он в ткань свитера, и голос его сорвался на шёпот. Стэн не ответил сразу. Он снял очки, протёр линзы краем футболки — привычный, выигрывающий время жест. Потом снова надел их и внимательно посмотрел на закрытую позу Уилла. — Хм… — наконец произнёс он обдуманно. — Он не плохой. Но, возможно, поступил глупо. А почему он убежал? Уилл замер. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком. Он не хотел врать Стэну. Стэн был безопасным, его понимающий взгляд за стёклами очков не судил. Но мысль о том, чтобы выложить всю правду — про Бориса, про мастерскую, про тот животный, всепоглощающий ужас, смешанный с желанием, — казалась Уиллу невозможным. Он ещё сам не разобрался в этом клубке, а вытаскивать наружу было страшно. Он тяжело выдохнул, и воздух вышел со свистом. — Потому что ему стало страшно, — начал Уилл, тщательно подбирая слова, отстранённые, будто речь действительно шла о каком-то абстрактном другом человеке. — Страх его заставил сбежать. И ещё… Он замолчал. Кончики его ушей, выступающие из-под тёмных волос, предательски и быстро залились густым румянцем. Он почувствовал, как жар разливается по шее. — …И ещё, пока они целовались, — его голос стал тише шёпота, едва различимым в тишине комнаты, — у них обоих… встал. Слова, высказанные вслух, прозвучали как приговор. Признание не просто в поцелуе, а в той неопровержимой, физиологической правде, которая и напугала его больше всего. Это было не просто влечение. Это было взаимное, обоюдное доказательство того, что произошло что-то настоящее, мощное и вышедшее из-под контроля. От этой правды было не убежать, даже прошептав её в пол. — Ну знаешь, это нормально, — Стэн кротко улыбнулся. — Скажу по секрету: когда мы с Биллом впервые целовались, у него встало раньше, и он так испугался, что чуть не заплакал. И начал заикаться — он вообще в детстве заикался, только со временем почти перестал. — Погружаясь в воспоминания, его улыбка становилась теплее и шире. Стэн спустился с кровати на ковёр и лёг рядом, уставившись в потолок, давая Уиллу время. Тот не торопился, переваривал услышанное, кусая губу. Потом повернулся на бок, подложив руку под голову, и принялся рассматривать профиль Стэна — прямой нос, очки, спокойную линию рта. — Проблема-то даже не в этом! — выпалил Уилл внезапно, как будто слова вырвались помимо его воли. — Проблема в том, что тот другой… чертовски похож на его первую любовь! Тишина. Стэн не шевелился, всё так же глядя в потолок. Потом он медленно повернул голову, и его взгляд через стёкла очков был необычайно мягким и понимающим. — Можем поговорить о твоих чувствах, Уилл. Я никому не расскажу, — сказал он спокойно, без давления. Он не называл это «твоими отношениями» или «твоей историей». Он говорил «чувства». И в его тоне не было ни капли осуждения — лишь открытость и та самая тихая надёжность, которая была в нём сутью. Уилла будто сжало изнутри. Сердце колыхнулось тяжёлым, болезненным толчком. Он зажмурился и с громким, почти стонущим возгласом перевернулся на спину, прикрыв лицо ладонями. — Когда ты понял? — его голос прозвучал приглушённо сквозь пальцы. — Почти сразу, — так же тихо ответил Стэн, и его улыбка слышалась в голосе. Он повернулся на бок, лицом к Уиллу. — Кто он? Кто похож на твою первую любовь? — Его зовут Борис. Второкурсник с живописи, — Уилл тяжело вздохнул, как будто набирая воздуха для долгого признания. — Мы познакомились… в тот самый момент, когда ты с Биллом оставили меня, сказав, что вернётесь! — Но мы же вернулись, — мягко заметил Стэн, внимательно слушая. — Да, когда я уже напился, — усмехнулся Уилл без веселья. — Так вот… он тогда зашёл в бар, и я так удивился, потому что он безумно похож на моего лучшего друга. Майка. Такие же чёрные кудри, похожая улыбка… но взгляд — совсем другой. Я сначала вообще онемел, когда он начал со мной флиртовать, но потом… втянулся. Как-то по привычке. Он перевёл дыхание и сел, обхватив колени руками. — Я тогда и напился из-за него — случайно его виски вместо сока хлебнул. Он оставил свой номер, но мне было страшно писать. А Борис… он сам откуда-то выудил мой. И с тех пор мы постоянно пересекаемся. Он меня вроде как… «выкрал» на свидание даже. А неделю назад… — голос Уилла понизился до шёпота, щёки запылали. — …когда мы дурачились в его студии, я подскользнулся, мы упали… и я его поцеловал. Он ответил. Уилл повернулся к Стэну и нервно начал теребить подол свитера, словно пытаясь найти в складках ткани правильные слова. — И в тот момент, когда нас захлестнуло… я почувствовал, как у него встал. А потом понял, что и у меня тоже. Мне стало так страшно. Не потому, что… ну, тело отреагировало. А потому, что если бы мы тогда не остановились… всё пошло бы дальше. Я испугался этого «дальше». Испугался будущего. Потому что с Майком… будущего не было. Его и не могло быть. Последние слова повисли в тишине комнаты, горькие и окончательные. Стэн слушал, не перебивая, впитывая каждое слово вместе с болью, что висела в воздухе. Потом очень тихо, почти осторожно, как будто боялся разбить хрупкое стекло откровения, спросил: — Твоя первая любовь — это лучший друг? Уилл не ответил сразу. Он просто замедленно, тяжело кивнул, отвернувшись к стене. Его плечи напряглись, сгорбившись под невидимой тяжестью. Пальцы, всё ещё теребившие подол свитера, вдруг впились в ткань и в собственную ладонь под ней, сжимаясь в белые от напряжения кулаки, будто он пытался физически удержать внутри всё, что рвалось наружу. И тогда чувства накрыли его новой, ледяной волной. Не сейчас. Не здесь, на безопасном ковре у Стэна. Они прорвались из глубин, где были заперты годами. В голове, помимо его воли, поплыли сравнения. Не сознательный анализ, а обрывки, удары: Майк. Тот смех в подвале, тёплый и беззаботный. Его рука на плече — дружеская, весомая, и как отчаянно хотелось, чтобы она осталась там, сменив значение. Его отведённый взгляд, когда разговор заходил слишком близко к чему-то личному. Его тишина в ответ на невысказанное. Борис. Наглый, проникающий взгляд, который не отводил, а прожигал. Хриплый смех, бросаемый прямо в лицо. Рука, не спрашивая, хватающая за локоть и ведущая. Губы, требовавшие, а не принимавшие. Твёрдое, откровенное доказательство желания там, на заляпанном краской полу, — то, о чём с Майком можно было только бесконечно и безнадёжно мечтать. Это не было выбором. Это была пытка. Каждая черта Бориса, которая так мучительно напоминала Майка, тут же обжигала контрастом. Призрак прошлого, надетый на плоть настоящего, который смеялся над его попытками убежать. Он хотел и того, и другого, и в то же время боялся, что ни один из них не принадлежит ему по-настоящему. Майк — потому что никогда не смотрел на него так. Борис — потому что смотрел слишком так, видя ту самую трещину, из которой всё это и вытекло. Ком в горле сдавил дыхание, стал болезненным, живым шаром, который, казалось, вот-вот разорвёт его изнутри. Слёзы предательски запершили в носу, горячие и унизительные. Он сглотнул, но ком лишь подкатился выше. Он не мог говорить. Он мог только сидеть, сжавшись, и чувствовать, как под рёбрами раскалывается на части что-то старое, невылеченное, а на его месте тут же, остро и неумолимо, прорастает новая, ещё более страшная боль. Стэн осторожно поднялся с ковра и, присев рядом, аккуратно положил свою ладонь поверх руки Уилла. Его прикосновение было тёплым и твёрдым, не сжимающим, а просто укрывающим — якорь в шторме. — Знаешь, жизнь она такая, — тихо начал Стэн, его голос звучал удивительно мудро для его возраста. — Мы все живём в сравнении. Сравниваем прошлое с настоящим, людей друг с другом, свою боль с чужой. Ищем «лучший» вариант, как будто это задачка с одним правильным ответом. — Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь дрожь, что била Уилла по телу. — Но ответь сам себе только на один вопрос сейчас. — Стэн мягко, но настойчиво заглянул в его слезящиеся, полные смятения глаза. — Ты хочешь почувствовать, каково это — когда тебя любят? По-настоящему. Не как друга. А так, как ты боишься захотеть. Уилл застыл. Он даже шмыгнул носом от неожиданности, и его глаза округлились, отражая потрясение. Вопрос не был про Бориса или про Майка. Он был про него самого. Глубоко внутри, под всеми страхами, стыдом и ноющей тоской, жил жгучий, неутолимый голод. Быть любимым? Да. О, Боже, да. Он отчаянно хотел этого. Хотел, чтобы его видели — всего, со всеми трещинами и страхами — и всё равно хотели бы быть рядом. Чтобы его ценили не за полезность, не за верность, а просто за то, что он есть. Чтобы его держали не из жалости, а из желания. Чтобы забота была не долгом, а даром. Майк… Майк себе такого не позволил бы. Даже если бы захотел. Он был частью прошлого — прекрасного, болезненного, но прошлого. Дверь в ту комнату, где сидел Уилл и ждал, была заперта с той стороны. И он, кажется, наконец устал стучаться. А здесь, в этом новом, громком, пугающем настоящем, был кто-то другой. Кто-то, кто смотрел на него тем самым настоящим взглядом. Кто-то, кто, несмотря на всю свою наглость и опасность, хотел его. Не призрака из своего детства, а его — растерянного, талантливого, испуганного Уилла Байерса. И пока он трясётся здесь, на полу, замученный страхами и сравнениями, этот шанс — это хрупкое, пугающее счастье — могло просто ускользнуть. Кто-то другой мог увидеть в Борисе то, что увидел он, и забрать его. Эта мысль пронзила его острее любого страха. Мысль об упущенной возможности оказалась страшнее, чем риск быть сломанным, отвергнутым или непонятым. — Какой же я идиот, — прошептал Уилл, но в его голосе уже не было прежней горечи. Было озарение. Он быстро, почти грубо, вытер ладонью уголки глаз, смахивая предательскую влагу, и вдруг налетел на Стэна, обняв его крепко, по-братски, на секунду прижавшись лбом к его плечу. — Слушай, мне сейчас нужно бежать. Вечером всё, всё расскажу. Обещаю. Не дожидаясь ответа, он подскочил на ноги и, словно его вытолкнула пружина, вылетел из комнаты, даже не прикрыв за собой дверь. Но, пробежав уже до лестничной клетки, он затормозил, развернулся и, запыхавшийся, просунул голову в приоткрытый дверной проём. Его лицо было раскрасневшимся, глаза блестели уже не от слёз, а от какого-то нового, стремительного решения. — Стэн! Спасибо… Я… Ты мне очень помог. Правда, спасибо, — выпалил он, и на губах его расцвела первая за этот вечер настоящая, счастливая, немного ошалешая улыбка. Стэн, всё так же сидевший на ковре, лишь мягко улыбнулся в ответ и помахал ему рукой. — Я всегда здесь, Уилл. И я твой друг. Этих слов было достаточно. Уилл сорвался с места, сбегая по лестнице так, будто за ним гнались демоны из прошлого, а впереди сияло спасение. Он выскочил на улицу, и только резкий, ноябрьский ветер, пробивающийся насквозь тонкий свитер, напомнил ему, что он забыл куртку. Но сейчас ему было не до этого. Совсем. Холод лишь подстёгивал, делая его движения резче, а цель — яснее. Он бежал, перепрыгивая через лужи, отражающие жёлтые огни фонарей, обгоняя неторопливых прохожих. Он нёсся туда, где, как он был абсолютно уверен в эту минуту, тот человек должен был быть. В то единственное место, где пахло краской, правдой и возможностью не упустить своё будущее. *** Запыхавшись, он преодолевал две ступеньки за раз, сердце колотится где-то в горле — но теперь не от страха, а от странной, стремительной надежды. Он просто хотел добраться и сказать. Сказать Борису, что тот ему нравится. Что он больше не хочет убегать. Уилл уже почти достиг последнего пролёта, как вдруг застыл, вцепившись в холодные перила, будто они были единственным, что удерживало его от свободного падения. Он мне нравится? Вопрос, который он только что считал решённым, снова повис в пустоте. Но на этот раз ответ пришёл не из головы, а изнутри — тёплый, настойчивый и неоспоримый. И улыбка, широкая и немного дурацкая, сама собой растеклась по его лицу, согревая даже на леденящем сквозняке лестничной клетки. Да. Борис нравился ему. Страшно, непонятно, опасно — но нравился. И этого пока было достаточно. Этого хватило, чтобы оттолкнуться от перил и сделать последние шаги к знакомой двери с нарисованной стрелой. Дверь была приоткрыта. Из щели лился тёплый свет и — голоса. Уилл замедлил шаг, насторожённость мгновенно сменив порыв. Он подошёл ближе, стараясь ступать бесшумно. И расслышал. Чётко. — …Может, всё же будешь со мной встречаться? — раздался женский голос. Звонкий, уверенный, с той самой наглой, бесцеремонной ноткой, которая не просила, а почти требовала. Уилл замер у самой двери, будто корнями врос в грязный пол коридора. Всё тепло, вся решимость, что гнали его сюда, разом вытекли, оставив внутри ледяную, тяжёлую пустоту. Воздух перестал поступать в лёгкие. Он только что бежал навстречу одному будущему, а на пороге его уже ждало другое — сцена, в которой для него, кажется, не было места. Раздался короткий, сухой смешок, затем — хриплый, усталый голос Бориса: — Встречаться? — раздался короткий, сухой смешок Бориса, затем его хриплый, усталый голос. — Дорогая, ты путаешь меня с кем-то, у кого есть время на такие… сентиментальные глупости. Я не тот парень, для которого свидания — это коробки конфет и нежные вздохи в кино. У меня есть дела поважнее. Найди себе какого-нибудь доброго, скучного мальчика с факультета гуманитарных наук — он будет носить тебя на руках. А я… — он сделал паузу, и в ней слышалось презрительное отстранение, — я слишком занят тем, чтобы разрушать иллюзии, а не строить их. Слова ударили по Уиллу с такой силой, что выбили из лёгких весь воздух. Кажется, всё, что он себе надумал по дороге сюда — каждый довод, каждую надежду, каждый обрывок смелости, — всё это вылетело из него одним резким, болезненным выдохом. Борис только что взял и сломал все его воздушные замки, возведённые за несколько безумных минут. Сорвал те самые розовые очки, через которые он вдруг начал смотреть на будущее. И безжалостно растоптал их об пол своей мастерской, вместе с его наивным порывом. Горькая, кривая улыбка сама собой исказила его губы. Он почувствовал, как по щекам, сначала по одной, потом по второй, покатились предательские, горячие слёзы. Они текли молча, смешиваясь с холодным потом на висках. Он даже не пытался их смахнуть. Всё равно было уже нечего скрывать. От самого себя — в первую очередь. Он отшатнулся от двери, не в силах слышать больше ни слова. Его ноги, за секунду до этого такие быстрые и лёгкие, теперь казались ватными и чужими. Он развернулся и почти побежал обратно по коридору, на ощупь, потому что мир перед глазами расплылся в мокрое, беспомощное пятно. Именно в этот момент, когда отчаянные шаги Уилла уже затихали на лестничной клетке, в мастерской прозвучал низкий, почти невесомый голос Бориса, обращённый к уходящей девушке или, может быть, просто в пустоту: — И тем более… моё сердце занято. Одним прекрасным, до ужаса пугливым оленёнком. Но эти слова, такие неожиданно нежные и лишённые привычной язвительности, не долетели до Уилла. Он уже сбежал, заглушая мир грохотом собственного сердца в ушах, не слыша того единственного признания, ради которого, казалось, и затевалась вся эта жестокая игра. А Борис стоял посреди своей задымленной вселенной, слушая, как эхо шагов растворяется в тишине. Уголок его рта дрогнул — не в улыбке, а в чём-то походившем на мимолётную, искреннюю усталость. *** Громкий, назойливый будильник под ухом пытался разбудить Уилла уже добрых десять минут. Бен на соседней кровати уже ворочался и недовольно кряхтел, но Уилл всё никак не мог заставить себя протянуть руку и выключить этот вопящий кусок пластика. Вернувшись вчера, он беззвучно, почти бездыханно, проплакал до тех пор, пока за дверью не послышались шаги Бена. Слёзы вроде бы высохли, но оставили после себя тяжёлую, неумолимую реальность. Он не чувствовал своих глаз — только знал, что они, наверное, красные и опухшие, будто после долгой болезни. Наконец, устало нажав на кнопку «отбой», он не просто не хотел вставать. Он хотел навсегда остаться под этим одеялом, чтобы его грубая ткань стала погребальным покрывалом, а комната — камерой одиночного заключения, где не было ни Бориса, ни его собственной, душащей стыдом, глупости. Но мир под одеялом был не тихим. В нём, в этом ватном полумраке, чётко и ясно, как на повторяющейся плёнке, летали слова Бориса. Они жужжали у самого уха, не звуками, а ощущением — холодным, колющим, как осколки стекла: «…добрый, скучный мальчик… сентиментальные глупости… разрушать иллюзии…» Каждая фраза врезалась в сознание с новой силой, обрастая подробностями, которых, возможно, и не было: презрительная интонация, тот самый короткий, сухой смешок, предшествовавший отказу. Уилл сжался под одеялом в комок, пытаясь физически защититься от этих мыслей, но они проникали сквозь ткань, сквозь кожу, прямо в самое нутро, выедая там пустоту. Сегодня был понедельник. Университет. Лекции. Практика. Возможность снова его увидеть. Мысль об этом вызывала тошнотворный спазм где-то под ложечкой. Как он посмотрит ему в глаза после вчерашнего? А если Борис даже не заметил его отсутствия все эти дни? Если для него вся эта история — их поцелуй, его побег, эта неделя молчания — лишь мелкий, забытый эпизод в череде таких же «увлечений»? Уилл зажмурился ещё сильнее, но от этого внутренний кинотеатр становился только ярче. Он видел собственную глупую, одухотворённую улыбку на лестнице и её мгновенное крушение у двери. Чувствовал, как слёзы текли по щекам, пока он бежал по холодным улицам обратно, в своё одиночество, которое теперь казалось единственно безопасным местом. Пересилив себя, он с трудом, будто в вакууме, оделся и дошёл до университета. Отсидев первую пару, он чувствовал себя пустой, звенящей скорлупой. Однокурсники позвали его поесть, но Уилл лишь вежливо, с усталой, замороженной вежливостью, покачал головой, пробормотав, что не голоден, и тут же пошёл в аудиторию для следующего занятия. Войдя, он ощутил привычный, едкий запах красок и разбавителя — запах нормальности, которая сейчас казалась чужой и фальшивой. Он машинально скинул с плеч рюкзак и куртку. Пройдя к своему мольберту, он увидел, что тот пуст. С прошлого занятия ничего не изменилось — никакого прогресса, никакого нового мазка. Только девственный, издевательски белый холст. Он опустился на табурет и уставился на эту пустоту. Его ломало. Ломало от накативших чувств, от эха тех ядовитых слов, которые теперь жили в нём, как паразиты. Ломало от самого себя — от этой неспособности ни убежать по-настоящему, ни остаться, ни нарисовать хоть что-то, что могло бы это выразить. Он сидел перед чистым холстом, и это был самый честный и самый беспомощный автопортрет за всю его жизнь. — Что же мне делать… — тихо прошептал Уилл, прикрыв глаза и опустив голову на колени. Болезненный ком в солнечном сплетении и тянущая пустота внутри давили так сильно, что парализовали волю. Дышать было трудно, думать — невозможно. Но руки, казалось, помнили дорогу сами. Почти без участия сознания они потянулись к кисти, намочили её, погрузили в чёрную краску — не уголь, не сажу, а густую, масляную, беспросветную черноту. И повели по холсту. Картина выходила отвратительной. Грубой и безнадёжной. Он не строил композицию, не думал о свете. Просто водил кистью, выплёскивая на полотно ту самую тьму, что копилась внутри. По краям сгущалась абсолютная чернота, почти физически давящая. Ближе к центру она светлела, переходя в грязно-серые, дымчатые разводы. И в этом сером тумане проступал смутный, почти размытый силуэт — не лицо, не фигура, а просто сгусток одиночества, застрявший в пустоте. Это было странно. Уилл никогда не пользовался такими мрачными красками, не позволял себе рисовать такое бесформенное и депрессивное. Но этот спонтанный выплеск, этот сгусток тьмы, выдавленный на холст, давал ему жуткое, неопровержимое понятие о том, что творилось у него внутри. Он смотрел на холст и впервые видел не картину, а рентгеновский снимок собственной души — и это зрелище было пугающим. — Давно увлекаешься готичным стилем? — пронеслось прямо у уха, тихо и насмешливо. Уилл вскочил так резко, что табурет с грохотом опрокинулся назад, а почти полный стаканчик с водой, стоявший на мольберте, полетел на пол, разбившись о бетон звонким всплеском. Он обернулся, сердце колотилось где-то в горле, и увидел. Перед ним, во всей своей невыносимой красе, стоял Борис. Чёрная рубашка, облегающая узкие плечи и грудь, была расстёгнута на две верхние пуговицы. В одной руке он небрежно держал длинное чёрное пальто. Чёрные кудри стали короче, выстрижены чёткими, почти дерзкими линиями, что лишь сильнее обнажало острые скулы и упрямый подбородок. Но взгляд… взгляд был тем же. Все тем же пробирающим до самых костей, изучающим, пытливым. Взглядом, который видел слишком много. — Я думал, такие сладкие мальчики, как ты, интересуются разве что пастелью, — продолжил Борис, его голос был низким, почти ленивым, но каждое слово било точно в цель. Он медленно обвёл взглядом мольберт с мрачным, чёрно-серым хаосом. — Думал, ты рисуешь только то, что видишь. А это… это похоже на то, что чувствуешь. Неожиданно, Бемби. Очень неожиданно. Уилл остолбенел. Инстинктивно он сделал шаг назад, потом ещё один — автоматический, как у загнанного зверька, снова пытающегося сбежать. Всего лишь на шаг. Но этого было достаточно. Борис, заметив движение, тут же сделал свой шаг вперёд. На его лице расползлась та самая хищная, знающая ухмылка, от которой у Уилла ёкнуло в животе. — О, — протянул Борис, и в его голосе звенела смесь насмешки и странного ожидания. — Неужели ты и сейчас убежишь от меня? Не надоело бегать? Уилл не отвечал. Он лишь пятился, стараясь быстрее добраться до выхода, до двери, до любого места, где не было бы этого взгляда. Спиной он нащупал не дверной косяк, а холодную, шершавую стену. Тупик. В тот же миг Борис, одним плавным, быстрым движением преодолел оставшееся расстояние и упёрся ладонью в стену рядом с головой Уилла, отрезая ему путь. Его второе предплечье, всё ещё согнутое и прижимающее пальто к боку, образовало вторую баррикаду. — Неделю, — прошептал он уже без улыбки. Его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Я не трогал тебя неделю. Дал тебе время. Дал тебе пространство. Но всё. Хватит. Хватит бегать. Он наклонился чуть ближе, и Уилл почувствовал знакомый запах — кожи, чего-то пряного и лёгкий шлейф сигарет. — Ты бегаешь не от меня, Уилл. Ты бегаешь от самого себя. — Борис произнёс это с такой уверенностью, будто читал его мысли все эти семь дней. — Признайся. Хотя бы себе. Между нами… есть искра. Та самая, от которой загораются пожары. Ты её чувствовал. Я — чувствовал. И она ещё не погасла, Бемби. Она просто ждёт, когда ты перестанешь дуть на неё. Искра? Ха, а вчера ты говорил совсем по-другому. Уилл упёрся ладонями в его грудь, создавая хоть какую-то дистанцию. Сквозь тонкую ткань рубашки он неожиданно ясно почувствовал твёрдую плоскость мышц и глухой, учащённый стук сердца. Это физическое доказательство жизни, бьющейся так близко, лишь подлило масла в огонь обиды за вчерашние слова. Он поднял голову и с вызовом, которого в нём никогда не было, посмотрел Борису прямо в глаза. — Знаешь что? — голос Уилла дрогнул, но не от страха, а от накопившейся горечи. — Ты вчера сказал, что не создан для «сентиментальных глупостей». Что «добрый и скучный мальчик» тебе не нужен. Борис удивлённо приподнял бровь. На его лице промелькнуло мгновенное замешательство, пока он мысленно прокручивал вчерашний диалог. Потом взгляд его стал острее, изучающим. Он медленно наклонил голову, сбрасывая чёрную прядь со лба. — Ты был там? — спросил он тихо, и в его голосе не было насмешки, только внезапная, холодная серьёзность. — Подслушивал? И что, много интересного узнал? Злость, которую Уилл не знал, как обуздать, вырвалась наружу, как пар из перегретого котла. — А что, там было ещё что-то? Кроме того, как ты чуть ли не согласился быть с той… девчонкой? Он выпалил это, и сразу же почувствовал, как по спине пробежали мурашки — уже не от ярости, а от ледяного страха перед тем, что мог услышать дальше. Может, он действительно что-то упустил? Что-то важное, что могло бы всё перевернуть? Но гордость и боль уже не позволяли отступить. — Значит, не так много и услышал… — медленно произнёс Борис, и каменная серьёзность в его взгляде вдруг растаяла, уступив место знакомой, хищной усмешке. Он будто получил нужную информацию и теперь знал, как играть дальше. — Это хорошо. Он придвинулся ближе, сократив и без того крошечное расстояние между ними. Его шёпот стал густым, обволакивающим, как дым. — Так ты… ревнуешь? Ревнуешь меня к ней? Уилл смотрел в эти наглые, тёмные глаза. Зрачки Бориса были расширены — то ли от напора, то ли потому, что он увидел в Уилле что-то новое, азартное, дикое. Этот взгляд был невыносим. Он прожигал, требовал ответа, вытягивал из него душу наружу. Уилл сглотнул ком в горле и не выдержал, отвел глаза куда-то в сторону, в пол. От стыда, от смущения, от этой невероятной, обжигающей прямоты. Кончики его ушей предательски запылали румянцем. Губы сами шевельнулись, выдав шёпот, который он уже не мог сдержать: — А… что, если да? — Тогда это решается быстро, — прохрипел Борис, и в его голосе не осталось ни намёка на игру. Только плотоядная, не терпящая возражений уверенность. Он резко, почти грубо схватил Уилла за лицо, большими пальцами врезаясь в скулы, и повернул его к себе, заставляя снова встретиться взглядом. Щека Уилла сжалась под его пальцами. И прежде чем тот успел что-то понять, Борис уже притянул его к себе, закрыв его губы своими в поцелуе. Это не было похоже на их первый, окрылённый краской и смехом поцелуй. Этот был другим. Требовательным, властным, почти что утверждающим право собственности. Ты мой. Сомнения закончились. Уилл сначала застыл от шока, тело напряглось, пытаясь сопротивляться этому вторжению. Но через секунду что-то внутри, та самая заглушённая неделей тоски и злости часть, взорвалась в ответ. Он не стал отталкивать. Вместо этого его пальцы сами впились в мягкие, тёплые кудри на затылке Бориса, цепляясь за них, как за якорь в этом внезапном шторме. Он ответил на поцелуй с той же яростью, с какой только что бросал ему вызов, и это было больше, чем просто согласие. Это была капитуляция. И начало войны одновременно. Чувства внутри взорвались, как запоздалый салют, ослепляющий и оглушительный. Губы горели, а языки сплетались в таком яростном, требовательном танце, что не оставляли места ни для мысли, ни для дыхания. Рука Бориса скользнула с его лица на талию, властно прижимая Уилла к себе так близко, что через слои одежды можно было почувствовать жар и твёрдость его тела. Уилл задыхался — не от недостатка воздуха, а от переизбытка ощущений, от этих хищных, своических движений, которые одновременно пугали и покоряли. Когда лёгкие наконец взбунтовались, они оторвались друг от друга почти синхронно, с громким, влажным звуком. Борис, тяжело дыша, смотрел на Уилла, который стоял в прострации, с мутным, потерянным взглядом и раскрасневшимися, опухшими губами. На лице Бориса расцвела ухмылка — самодовольная и торжествующая. — Видишь? — прошептал он хрипло. — Мы решили наши… недопонимания. Не дожидаясь ответа, он снова наклонился, оставив лёгкий, обжигающий поцелуй на его щеке, потом повёл губами по линии скулы, выписывая дорожку вниз, к шее. Там, где кожа была особенно тонкой и чувствительной, он выдохнул горячий воздух и слегка, почти играючи, прикусил. Острый, сладкий удар пронзил Уилла до самых колен. Он не сдержал сдавленный, хриплый стон, вырвавшийся из глубины горла помимо его воли. — Ох, Бемби… — Борис оторвался от его шеи, его голос был густым и хриплым от одышки и чего-то ещё. Он прижал губы к самому уху Уилла, так что тот почувствовал их влажное тепло и движение губ на своей коже. — Оставь мне эти звуки… до нашей первой ночи. А сейчас… — он сделал шаг назад, высвобождая Уилла из захвата, но его взгляд по-прежнему держал того на прицеле, — думаю, мы можем остановиться на свидании. Сегодня. Вечером. В семь. Я буду ждать у общаги. Не опаздывай. Он произнёс это не как вопрос, а как констатацию факта, лёгкий, самоуверенный приказ, скрытый под маской приглашения. И прежде чем Уилл успел что-то сказать — согласиться, отказаться, просто выдохнуть, — Борис ловко подхватил с пола своё пальто, уже разворачиваясь к выходу. Он бросил через плечо последний взгляд — смесь торжества, обещания и той самой хищной нежности, от которой у Уилла снова перехватило дыхание. А потом дверь аудитории захлопнулась, оставив Уилла одного посреди запаха красок, собственного учащённого пульса и оглушительной тишины, в которой теперь звенело одно-единственное слово: свидание.