Три этюда в тонах Уилла

Нью-Йорк встретил его хаосом. Вокруг — толпы людей, странные запахи и вечная толкотня. Общежитие он нашёл с трудом, как и дорогу до университета. А заселившись, узнал, что сосед приедет только через неделю. На душе и так было грустно и страшно, а тут — целая неделя в одиночестве, в незнакомом городе. Поначалу Уилл выходил только в магазин. Потом стал прогуливаться по территории кампуса, а вскоре смог выбраться и на главные улицы. Всё казалось таким нереальным. Вечером — особенно: город никогда не выключал свет. Везде горели фонари, гирлянды, тёплые витрины. Под конец недели соседи напротив заметили, как он, наконец-то решившись, вышел за красками и мольбертом. И пригласили познакомиться. Уилл робко отвечал на вопросы, но, к своему удивлению, постепенно разговорился. Парней звали Билл и Стэн. Оказалось, они были из Дерри, штата Мэн — места, название которого звучало с той же провинциальной тоской, что и Хокинс. — Так, на кого ты поступил? — Билл опёрся об дверной косяк. Его рубашка слегка задралась, когда он зачёсывал тёмные волосы назад. Уилл почувствовал, как внутри всё сжалось в один тугой, знакомый узел. Произнести это вслух, здесь, среди этих уверенных в себе парней, было страшнее, чем думать об этом в тишине своей комнаты. — Я... на живописи, — выдавил он наконец. — Хочу быть художником. Слова повисли в воздухе, звуча громко и неуверенно одновременно. Нервозность схватила его за желудок, и по старой привычке он потянулся к шее, отводя взгляд к двери своей комнаты. Ему стало неловко, будто он только что признался в чём-то постыдном. Парни переглянулись. Не с насмешкой, а с каким-то мгновенным, молчаливым пониманием. Затем Стэн шагнул вперёд и просто похлопал Уилла по плечу. Легко, по-дружески. — Звучит прекрасно, — сказал Стэн спокойно. — Туда жуть как сложно попасть. Надеюсь, ты хотя бы одну стипендию выбил? Уилл поднял на него взгляд. В глазах Стэна не было оценки, только искренний интерес. И это растопило лёд в груди, пустив по ней волну тёплого облегчения. Он робко улыбнулся. — Да, учиться тут не из дешёвых, так что... да, — он кивнул, и впервые это «да» не было связано с чувством вины перед родителями, а с тихой гордостью. Он впервые рассказывал о своём достижении кому-то новому. Не друзьям, которые знали его всю жизнь, а почти незнакомцам. Мысль о разъехавшейся команде кольнула сердце острой, но быстротечной обидой. Он встряхнулся, заправил прядь за ухо и поправил лямки рюкзака. — А вы... на каких курсах? — Я на анимации, а Стэн — на кинематографии, — ответил Билл, строя мученическую гримасу. — Знать бы тебе, как он достал меня со съёмками для своего портфолио! — Билл! Ничего я тебя не мучал! — фыркнул Стэн, но в его голосе сквозила привычная, дружеская досада. — Я больше Беверли снимал, чем тебя, тупой ты носок. Уилл слушал их перепалку, и узел в желудке понемногу развязывался. Это было... нормально. Просто болтовня. Как раньше с Лукасом и Дастином, только другими словами и в другом коридоре. Впервые за неделю одиночества он почувствовал, что земля под ногами перестала быть зыбкой. Она была чужой, но на ней можно было стоять. — Слушай, тогда нам всем надо сходить на вечеринку для перваков, — уворачиваясь от кулака Стэна, сказал Билл. — Пойдешь с нами? Уилл посмотрел на него, и лёгкое чувство опоры вдруг пошатнулось. Вечеринка. Слово ударило его тихой паникой. Никто никогда не звал его на такие вечеринки. Ну, кроме пятничных посиделок у Стива, но это было другое — это были свои, это был Хокинс. Там он был Уиллом Байерсом — тихим парнем, которого все знали, но которого редко замечали первым. Его место было в углу дивана, рядом с Майком, в безопасности внутри их готового мирка. А здесь он был никем. Просто новым лицом, которому предстояло стать кем-то в шумной, тёмной комнате, полной незнакомцев. — Вечеринка? Я никогда на них не был... — робко ответил он, нервно переступая с ноги на ногу. — Тем более! — Билл не дал сомнениям укорениться. — Она как раз в предпоследний день перед учёбой, чтоб был ещё день оклематься, — Стэн мягко улыбнулся его растерянности и, даже не поворачиваясь, привычным движением ткнул Билла локтем в бок. Уилл смотрел на них: на Билла, корчащегося от смеха и притворной боли, и на Стэна, который уже снова смотрел на него сквозь стёкла очков с этим спокойным, ободряющим выражением. Его звали. Мысль пронеслась пулей, но следом за ней — целый рой сомнений. Может, это просто вежливость? Потому что он их сосед и они заметили, как он торчал в комнате все дни, как затворник? Или потому что им действительно было интересно? Или им просто нужно было больше народу на своей стороне в каком-то негласном противостоянии на этаже? Уилл не знал. Одиночество было знакомым и предсказуемым. Эта внезапная включённость — нет. Она была пугающей. Но где-то под грудой этих мыслей, глубоко и робко, копошился другой, давно забытый импульс. А что, если просто согласиться? Что самое плохое может случиться? Он мог провести ещё один вечер в одиночестве, глядя в потолок, а мог... Он даже не мог представить, что могло быть «мог». И в этом была своя горькая притягательность. — Ладно, — наконец выдохнул он, и это слово прозвучало не как уверенное решение, а как прыжок в тёмную воду. — Я пойду. *** Следующие два дня пролетели в странном, новом ритме. Уилл больше не сидел в комнате в тишине. Дверь теперь часто была приоткрыта, а из-за стены доносились то звуки гитары (Билл пытался выучить какой-то рифф), то диалоги из старых фильмов (Стэн готовился к своему проекту). Они втянули его в свой быт. Сначала — на кофе в столовую кампуса, где Билл громко возмущался ценами, а Стэн молча делился печеньем. Потом — в дешёвый магазинчик с художественными принадлежностями, где Уилл, к своему удивлению, дал им совет по выбору бумаги для сторибордов. «Ты же художник, тебе виднее», — просто сказал Стэн, и Уилл почувствовал, как внутри теплеет. Его мнение здесь что-то значило. Он был не призраком, а специалистом. Вечерами они могли просто сидеть втроём в их более просторной комнате, каждый со своим делом: Билл — за планшетом, Стэн — с камерой в руках, а Уилл — с альбомом для эскизов. Молчание было не гнетущим, а комфортным. Таким, какое бывало в подвале у Майка, когда все увлечены игрой. Именно в эти тихие моменты Уилл ловил себя на мысли: он начал забывать запах хокинсской пыли. Его одиночество обрастало первыми, ещё хрупкими, но реальными связями. И когда Билл, отрываясь от планшета, спрашивал: «Эй, Байерс, ты же завтра никуда не пропадёшь? Там та самая тусовка», — Уилл уже не чувствовал того леденящего страха. Было тревожно, да. Но теперь это было тревожное ожидание с ними, а не перед лицом безликой толпы. *** Если бы Уилла спросили сейчас, чего он хочет больше — провалиться под пол или утонуть в этом стаканчике с тёплым пивом, — он бы не знал, что выбрать. Потому что хотелось обоих вариантов одновременно. Исчезнуть. Море незнакомых лиц, гул голосов, бит, от которого дрожали стены. Запах дешёвого парфюма, пота и чего-то сладкого, похожего на разлитый ликёр. Он был здесь. На той самой вечеринке. Стоял, прислонившись к прохладной стене, в единственном месте, где рядом никого не было. Одежда, которую он так тщательно выбирал — чёрная футболка Билла под простым тёмно-синим жакетом, светлые джинсы, волосы, зачёсанные набок, как когда-то показывал Стив, — теперь казалась ему костюмом для чужой роли. Он чувствовал себя переодетым. Билл хлопнул его по плечу, перекрикивая музыку: — Эй, Байерс! Вон там наши с кинофака! Отлучимся на пять минут, окей? Не скучай! — Мы вернёмся, — добавил Стэн, его взгляд через очки был понимающим, почти извиняющимся. — Держись тут. Не растворяйся. Уилл кивнул, слишком быстро, стараясь, чтобы это выглядело уверенно. «Держись тут». Легко сказать. Он робко сжал в ладони бумажный стаканчик и сделал крошечный глоток. Горько. Он снова прилип к стене, превратившись в наблюдателя. Его взгляд скользил по толпе: вот пара целуется в углу, вот кто-то уже танцует, закрыв глаза, вот группа таких же, как он, новичков, сбившихся в кучку для безопасности. Именно в тот момент, когда он подумал, что вот-вот действительно растворится, растворится в паническом желании бежать, дверь в бар открылась. Вошло несколько человек, впустив за собой клубок холодного ночного воздуха и уличного шума. И среди них — Он. Парень, казалось, был старше. Чёрная кожаная куртка нараспашку, тёмная футболка. И главное — чёрные кудри, непослушные, падающие на лоб. Он вошёл не как гость, а как хозяин, лениво оглядывая пространство. Его взгляд, скользящий, оценивающий, зацепился за Уилла. Остановился. Задержался на лишнюю секунду — не из вежливого любопытства, а с немым вопросом, почти вызовом: «И что ты тут делаешь, мальчик-стенка?» В уголке его губ дрогнуло что-то, не то улыбка, не то усмешка — выражение человека, который только что нашёл потерянную вещь, ещё не зная, зачем она ему, но уже чувствуя право на неё. Потом он что-то сказал своему приятелю, кивнул в сторону бара и начал пробираться сквозь толпу. Но уже не глядя на Уилла. Будто отметив его как интересный объект и отложив на потом. Уилл замер. Пиво в стаканчике колыхнулось от внезапной дрожи в руке. Весь шум, вся толпа на секунду ушли в фон. Осталось только это: пронзительное, леденящее чувство, что его только что увидели. По-настоящему. Так, как он всегда, тайно, отчаянно хотел, чтобы его видели — не как часть пейзажа, а как центр. Это было болезненно и пьяняще. Он не знал, что это. Но его одиночество у стены внезапно перестало быть невидимым. Оно стало выставленным напоказ. И от этого стало одновременно невыносимо стыдно и... странно оживлённо. Он не видел, куда ушёл тот парень. Но знал, что он здесь. Где-то в этом дыму, в этом гуле. И что-то глупое и давно забытое ёкнуло в груди — смутное, детское ожидание, что сейчас начнётся Приключение. Настоящее. Не такое, как в их старом подвале, а опасное и взрослое. И Уилл, всё так же прижавшись к стене, впервые за весь вечер перестал хотеть исчезнуть. Он начал ждать. Сам не зная, чего. Но тело уже знало — оно замерло в позе кролика перед удавом, в странном параличе страха и надежды. — Он подозрительно похож на Майка... — мысль ударила Уилла внезапно и тихо, точно иглой в сердце. Он прикусил нижнюю губу и сделал глоток из стаканчика, пытаясь смыть этот странный ком в горле. Да, кудри. Но не только. Что-то в скулах, в постановке головы. Больно знакомое и в то же время — абсолютно чужое, заточённое в этой новой, опасной оболочке из кожи и насмешливого взгляда. К счастью, заиграла медленная, тягучая композиция. Уилл выдохнул с облегчением — оглушительный бит наконец-то ослабел. Он прикрыл глаза, позволив мелодии окутать себя. Она напоминала ту самую, что играла однажды в подвале у Майка, когда они... Когда они сидели в двух шагах друг от друга, и мир замер, и Уилл почти... почти... Шум толпы окончательно отступил, уступив место призракам прошлого. Именно в эту секунду тишины в его голове прозвучал голос. Близко. С лёгкой хрипотцой и акцентом, который он не смог бы определить. — И что же ты здесь делаешь, Венера Милосская? Ждёшь, когда кто-нибудь приклеит тебе обратно руки? Уилл вздрогнул и резко открыл глаза. Перед ним стоял Он. Тот самый парень с чёрными кудрями. Теперь, вблизи, сходство с Майком казалось уже не поразительным, а каким-то кощунственным — будто шуткой судьбы, подстроенной специально, чтобы сбить его с толку. Он молчал, парализованный. Мозг лихорадочно искал, что ответить, но губы не слушались. Вместо этого он сглотнул и почувствовал, как жарко становится под воротником чужой футболки. Этот взгляд — насмешливый, изучающий — прожигал его насквозь. — Извините? — наконец вырвалось у Уилла, робко и неестественно громко, будто он оглох от собственной неловкости. Борис усмехнулся. Не улыбнулся — именно усмехнулся, одним уголком рта, и это движение было таким же ленивым и уверенным, как его поза. — Извиняю, — повторил он, играючи коверкая слово, будто пробуя его на вкус. — Ты прощён. Но только на сегодняшний вечер. — Он сделал крошечный шаг вперёд, сократив и без того маленькую дистанцию. Запах от него — кожи, сигарет, чего-то пряного — стал явственнее. — Ты не ответил на вопрос. Почему такой красавчик и совсем один? Стоишь тут, как потерянная картина в чужой галерее. Скучаешь? Каждое слово било точно в цель. «Красавчик» — от него оно звучало не как комплимент, а как диагноз. «Потерянная картина» — это про него, про его вечное чувство, что он не на своём месте. Уилл почувствовал, как по спине побежали мурашки — не от страха, а от какого-то дикого, непривычного возбуждения. Так с ним ещё никто не говорил. Не так прямо, не так... опасно. Майк бы так никогда не сказал. Майк бы спросил: «Ты чего один? Пойдём к другим». А этот... этот смотрел так, будто «другие» его вообще не интересовали. — Я... не один, — выдавил Уилл, голос предательски дрогнул. — Со мной друзья. Они... отошли. — А, друзья, — протянул Борис с наигранным пониманием, кивая. — И оставили тебя тут дрейфовать. Не очень по-дружески. Может, они просто не знают, что с тобой делать? — Он наклонил голову, и чёрные кудри упали на лоб. Совсем как тогда. — Со мной, например, всё просто. Я Борис. А ты — та самая картина, на которую нельзя просто так смотреть. Её нужно или купить, или... испортить. Как думаешь, что я выберу? Сначала Уилл замер. А потом — рассмеялся. Звук вырвался неожиданно, громко и с облегчением, будто спустил тугой клапан. Он прикрыл рот кулаком, но плечи уже тряслись от смеха. Это было слишком. Слишком громко, слишком пафосно, слишком... похоже на плохую репетицию того, о чём он когда-то мечтал. И в этой мысли — ключ. Похоже. Чёрные кудри, наклон головы... Это была кривая, искажённая копия Майка. И от этого вся ситуация вдруг перестала быть угрожающей. Она стала безопасной. С этой пародией можно было играть. Воспоминание о курсе «Флирт за 100» от Стива и Джонатана всплыло в голове само собой, как подсказка. «Когда перегибают палку — смейся. Сбивай с толку». Уилл расслабил плечи, сбросив напряжение. Он провёл свободной рукой по волосам, откидывая их назад, и почувствовал, как стоит увереннее. Это был не его жест — это был жест кого-то, кто не боится. И сейчас он мог его примерить. — И многие ведутся на такой... оригинальный подход? — спросил он, и в его голосе появилась лёгкая, почти непринуждённая игривость. Он сделал ещё глоток, уже не прячась за стаканом, а глядя на Бориса поверх его края. Внутри всё ещё колотилось, но теперь это было не от страха. Это был азарт. Он вступил в игру. И противник, как нарочно, выглядел как его старая, неразделённая мечта. Это было странно, неловко и чертовски забавно. — Ну, похоже, не все, раз уж ты не повёлся, — Борис усмехнулся, и в его глазах мелькнуло одобрение, будто Уилл только что прошёл первый тест. Он махнул головой в сторону бара. — Пошли, угощу чем-нибудь, кроме этой противной ссанины. Уилл кивнул, снова коротко рассмеявшись, и пошёл следом за чёрноволосым, стараясь не отставать. Его сердце колотилось где-то в горле, а в кончиках пальцев, сжимавших пустой стаканчик, чувствовалась лёгкая дрожь. С ним флиртовали. Его заметили. Не как друга, не как того парня, что хорошо рисует, а вот так. Мысль ударяла в виски приятным и пугающим жаром. Борис ловко протиснулся к стойке, опёрся на неё локтем и обернулся. Уилл, стараясь сохранить на лице ту же лёгкую, игривую маску, прислонился к барной стойке рядом. Он выпрямил спину, положил руку на стойку — жестом, который хотел выглядеть непринуждённым. — Что предпочитаешь? Водку? Виски? — спросил Борис, его взгляд скользнул по лицу Уилла, оценивая. В этот момент, пока внимание Бориса было приковано к бармену, Уилл позволил себе на секунду расслабиться. Рука, лежавшая на стойке, непроизвольно сжалась, чтобы скрыть дрожь. Колени под джинсами вдруг стали ватными, будто готовы были подкоситься. — Сок? — почти выпалил Уилл, и его собственный голос прозвучал неловко тихо на фоне музыки. Он тут же почувствовал, как по щекам разливается жар. «Сок». Боже, он на вечеринке, с ним флиртует самый харизматичный парень в радиусе пяти метров, а он просит сок. Он бы с радостью провалился сквозь барный пол. Но поднять взгляд и увидеть реакцию Бориса было ещё страшнее. — Интересно, — тихо протянул черноволосый парень, и Уилл почувствовал, как взгляд скользнул по его раскалённым щекам. — Но что бы ты хотел добавить в свой сок, Бемби? Чтоб не так горько от моего общества? — Борис обнажил зубы в ухмылке, и это было не насмешкой, а вызовом. Азартной игрой, в которую Уилл, сам того не зная, только что вступил. Облегчение, сладкое и головокружительное, волной накрыло Уилла. Его не подняли на смех. Ему дали продолжить игру. Он тихо выдохнул, позволив напряжению спасть с плеч. — Только сок, — ответил он уже чуть увереннее, ловя взгляд Бориса. — Я... плохо переношу алкоголь. — И, решив, что раз уж пошла такая пьянка, он ловко запрыгнул на высокий барный стул, будто делал это всю жизнь. Ноги всё ещё немного дрожали, но теперь это была дрожь возбуждения. Борис наблюдал за ним, и его ухмылка стала шире, одобрительнее. — А ты становишься всё увлекательнее и увлекательнее, — констатировал он, поворачиваясь к бармену. Его голос, отдающий приказ, легко перекрыл грохот музыки. — Мне чистый виски. А ему — яблочный сок. Без всего. Детки нынче только его и пьют. Последнюю фразу он произнёс так, будто это был не упрёк, а комплимент какой-то его, Уилловой, изощрённой особенности. И Уилл, сидя на стуле и чувствуя, как лёд в груди окончательно тает, понял: этой ночью он выпьет свой яблочный сок, как самый дорогой и запретный коктейль. Потому что его подали ему вот так — с ухмылкой, с вызовом и с таким вниманием, от которого кружилась голова сильнее, чем от любого виски. — Ты знаешь моё имя. Но твоего я в ответ так и не услышал, — сказал Борис, когда ему придвинули стакан с виски. Его пальцы обхватили стекло, но взгляд был прикован к Уиллу — изучающий, пытливый. — Уилл. Уилл Байерс, — выпалил парень и, поймав себя на этом, сбавил темп, стараясь звучать увереннее. — Только поступил. На факультет живописи. Последние слова он произнёс с гордостью, которая была ему дорога. Но реакция Бориса была мгновенной и красноречивой: он медленно поднял одну бровь, а взгляд его на секунду отвело  куда-то в толпу, будто ища спасения. На его лице, как на чистом холсте, отпечаталась целая гамма эмоций: легкое разочарование, знакомая усталость и беззвучное «Боже, опять». Уилл почувствовал, как под ложечкой засосало. Гордость сменилась острой, обидной уязвимостью. Его факультет, его гордое звание «художник» — всё, ради чего он здесь, — только что было обесценено одним взглядом. Но вместо того чтобы сжаться, в нём вспыхнул странный, дерзкий импульс. Он не позволит этому цинику так просто его списать. — У тебя, если что, всё на лице написано, — тихо, но чётко сказал Уилл, подхватывая свой стакан с соком. Он отпил глоток, давая себе секунду, и почувствовал, как прохладная сладость придаёт ему смелости. Борис медленно вернул к нему взгляд. На смену усталости пришло живое, почти уважительное любопытство. Уголок его рта дрогнул. — Да? Вот блин... Ну да, допустим, я имею... предвзятое отношение к людям с факультета живописи, — он сделал паузу, покрутив стакан в руке. — Просто вы все такие... как бы точнее... слишком влюблённые в собственную трагедию. Носите её, как духи. Думаете, боль — это и есть искусство. А в итоге — одни сопли на холсте и скука смертная. — Он отпил виски, не отрывая глаз от Уилла, будто ждал, что тот сейчас или сбежит, или взорвётся. Уилл не сделал ни того, ни другого. Он слушал. И в этой жестокой, циничной оценке была капля горькой правды, которая задела его за живое. Но больше всего его зацепило то, что Борис вообще об этом задумывался. Что для него это было не пустым звуком, а предметом раздражения и... интереса. — Тогда с какого факультета ты? — с вызовом спросил Уилл, наклоняясь чуть ближе через стойку. Его тон был окрашен лёгкой обидой и азартом — он только что получил удар ниже пояса и теперь хотел понять, кто его нанёс. Борис задержал взгляд на нём, и в его глазах промелькнуло что-то вроде одобрения. Затем он медленно поднял свой стакан, сделал небольшой глоток виски и поставил его обратно со звонким *чпоком* о дерево стойки. — Второй курс. Живописи. Тишина, повисшая между ними на секунду, была громче всей музыки в баре. Уилл почувствовал, как у него отвисла челюсть. Все его защитные аргументы, вся готовность спорить о «соплях на холсте» — разом испарились, оставив после себя чувство полнейшей, оглушительной нелепости. — Ты… Ты что? — выдавил он наконец, не веря своим ушам. Борис наблюдал за его реакцией, и на его лице расцвела самоупоённая, хищная улыбка. Он только что поймал Уилла в идеальную ловушку собственного лицемерия и теперь наслаждался зрелищем. — Да, — просто подтвердил он, и в этом одном слове звучала вся история его циничного превосходства. — И знаешь, что самое смешное? Теперь мне от тебя интересно только одно. Ты будешь таким же, как все они, когда пройдёшь первый семестр? Или ты… другой? — Как все? Это какие? — Уилл, всё ещё не оправившись от шока, машинально потянулся к стакану, чтобы смочить пересохшее горло. Но вместо прохладного сока пальцы наткнулись на гладкое, тяжёлое стекло Бориса. Не глядя, на автомате, он поднёс его к губам и сделал глоток. Мир взорвался огнём. Обжигающая волна прокатилась по горлу, ударила в нос и заставила глаза немедленно наполниться слезами. Уилл отшатнулся, закашлялся, спрыгнув со стула, и стоял, согнувшись, давясь и хватая ртом воздух. Над ним раздался смех — не злой, а полный искреннего, грубоватого веселья. Борис встал рядом и принялся хлопать его по спине, с такой силой, что Уилл качнулся вперёд. — Вот так, вот так, дыши, герой, — его голос звучал прямо у уха, сквозь кашель и звон в голове. — Узнаешь, Бемби, узнаешь, — добавил он уже тише, постучав по спине в последний раз. Затем он отпустил его, и Уилл, всё ещё кашляя, выпрямился. Борис уже разворачивался, чтобы уйти. Его кудри упали на лоб, скрывая выражение глаз. — Ну, я пошёл, малышок, а то не дай бог развращу тебя своим присутствием раньше времени, — бросил он через плечо и сделал несколько шагов в сторону выхода, растворяясь в мельтешении тел. И вдруг — остановился. Обернулся. Взгляд его снова нашёл Уилла, который стоял, вытирая слёзы с ресниц, с пылающим лицом и путающимся дыханием. Борис вернулся, рысью выхватил у бармена салфетку, что-то быстро нацарапал на ней и, не говоря ни слова, сунул её Уиллу прямо в руку, сжав его пальцы вокруг бумажки. — Мой номер. Позвони, если вдруг захочешь научиться пить. Или... ещё чему-нибудь. Он не стал ждать ответа. Лишь усмехнулся — на сей раз эта усмешка показалась Уиллу почти... нежной? — и растворился в толпе, оставив за собой лишь вибрацию в воздухе и запах кожи, табака и дорогого виски. Уилл стоял, разжав пальцы. На смятой, слегка влажной от пролитого напитка салфетке красовался номер телефона, выведенный размашистым, уверенным почерком. В горле всё ещё пылало, сердце колотилось, пытаясь выпрыгнуть из груди, а в голове стоял оглушительный гул — смесь шока, стыда и какого-то дикого, неконтролируемого возбуждения. Он медленно поднял взгляд к выходу, но Бориса уже не было. Была только музыка, толпа и странное, щемящее чувство, будто дверь в обычную, спокойную жизнь только что захлопнулась у него перед носом. А в руке он сжимал пропуск в какую-то другую, непредсказуемую реальность. И, кажется, он уже не мог его выбросить.