После прощания.

Чёрный «Инфинити» стоял напротив выхода из офисного центра, выделяясь мрачной серьезностью среди ярких вывесок. Стас Карпов, в форме полковника, прислонился к капоту, курил и смотрел прямо на стеклянные двери. Он не прятался. Он ждал, и его поза говорила, что он готов ждать сколько угодно долго. Вика вышла одной из последних, задержавшись над очередным отчетом. Увидев его, она замерла на ступеньках, словно наткнувшись на призрак прошлого. Он оттолкнулся от машины, сделал несколько шагов ей навстречу, пресекая возможный путь к отступлению. — Поедем поужинаем, — сказал он без предисловий, не вопрос, а констатация факта, смягченная лишь легким нажимом в голосе. — Поговорить надо. О серьезном. Она хотела отказаться, проскользнуть мимо, сослаться на усталость, на Марусю, которая сейчас с няней. Но его взгляд, тяжелый и неотступный, выбил почву из-под ног. Она молча кивнула. --- Ресторан был тихим, полупустым, с уединенными столиками в нишах. Стас выбрал тот, что был дальше всех. Они сели, и наступило тягостное молчание, нарушаемое лишь шелестом его меню. Вика листала своё, не видя строчек, чувствуя, как напряжение нарастает, сжимая горло. Надо было его разрядить, пусть даже дурацкой шуткой. — Не знаешь...— ее голос прозвучал неожиданно громко в тишине. — Филе Карпа тут вкусное или ты своих не ешь? Она кивнула в сторону меню, где в разделе рыбы значился карп. Шутка была плоской, нервной, акцентированной на его фамилии. Попытка отгородиться ироний. Стас медленно поднял на неё глаза. В них не было ни улыбки, ни гнева. Была холодная, оценивающая серьезность. Затем он перевел этот взгляд на официанта, который как раз подошел, ожидая заказа. — Слышите? — произнес Стас ровным, отчетливым голосом, не сводя глаз с Вики. — Сделайте, что она просит. Заморозьте, вскипятите, в плазму превратите. Лишь бы она получила то, что хочет. Официант замер с каменным лицом, не зная, как реагировать. Вика почувствовала, как горят её щеки. Он превратил её слабую шутку в демонстрацию силы. Показал, что даже в таких мелочах он может довести любую её идею до абсурда. — Я буду салат Цезарь и апельсиновый сок, — быстро проговорила она, опуская взгляд. — Спасибо. Стас кивнул официанту, тот с облегчением ретировался. Когда они остались одни, Стас откинулся на спинку стула, его пальцы сложились в замок на столе. — Я хочу помогать. Ребенку, — заявил он без колебаний, как будто докладывал о принятом решении. Вика вздрогнула. — Тебе не нужно. Мы справляемся. Все эти годы справлялись. — «Мы» — это ты и твоя гордость? — он мягко парировал. — Я не спрашиваю, справляетесь ли вы. Я говорю, что буду помогать. Финансово. Врачи, сады, всё что нужно. — Я не хочу твоих денег, Стас, — выдохнула она, сжимая салфетку на коленях. — Не твоих, а наших, — поправил он. Его голос стал тише, но в нём появилась опасная, стальная нотка. — Или… Он сделал паузу, дав слову повиснуть в воздухе. — Или это всë-таки не мой ребенок? Вика остолбенела, не веря своим ушам. — Может, твой любовничек постарался? Тот самый, с которым ты ужинала, пока я гнил у Мельникова, веря, что ты хоть сколько-то порядочна? Он произнес это спокойно, почти аналитически, но в каждой букве чувствовалась старая, невысказанная ярость, горечь и та самая непоколебимая уверенность в её предательстве, которая привела к их разрыву четыре года назад. Он всё ещё верил в это. Даже глядя на дочь, в чьих чертах читался он сам, он предпочитал верить в ложь, которую сам себе построил. Это было уже слишком. Вика подняла на него глаза, и в её взгляде теперь не было ни страха, ни смущения. Только ледяное презрение. — Ты серьезно? После всего, что ты видел? После… неё самой? Ты до сих пор в этом убежден? — её голос дрожал не от волнения, а от бешенства. — Знаешь что, Карпов? Действительно, лучше бы это был не твой ребенок. Ей было бы легче. Чем знать, что её отец - человек, который так легко поверил в самое низкое, не удосужившись даже спросить. Который выбросил её мать на улицу, как отработанный материал, по наводке какого-то «друга». Отец, для которого гордость и цинизм оказались дороже… Она запнулась, сглотнув ком в горле, но не позволила голосу дрогнуть. — Дороже возможной правды. Стас сидел неподвижно. Его лицо было маской, но в уголках губ играла нервная судорога. Он слушал. Впервые, кажется, по-настоящему слушал её, а не ту версию событий, что выстроил у себя в голове. — Тот «любовничек», — выдохнула она с горькой усмешкой, — мой бывший одноклассник. Он женат, у дети. Мы говорили о школе, о его детях и жене. Вот и вся «измена». Вот всё, на чем ты построил свой приговор мне. И нашему ребенку. Официант подошел с салатом и соком, почувствовал ледяную атмосферу и ретировался ещё быстрее, чем в первый раз. — А почему ты не сказала тогда? — его голос прозвучал хрипло, лишённый прежней уверенности. Это был даже не вопрос, а какое-то глухое недоумение. — Ты дал мне сказать? — парировала Вика, отодвигая тарелку, ей было не до еды. — Ты вручил мне заявление об увольнении, даже не взглянув в глаза. Ты был абсолютно уверен. Ты захотел быть уверенным. Потому что так было проще. Проще поверить, что я — стерва и предательница, чем допустить, что ты мог ошибиться. Что ты… что ты разрушил всё сам. Он отвернулся, уставившись в тёмное окно. Его челюсть была сжата так, что выступили желваки. Молчание длилось мучительно долго. — Маруся, — наконец произнес он, и это имя на его языке прозвучало странно, непривычно. — Она… она говорит, что ты помогаешь обманутым людям. — Я юрист, — коротко бросила Вика. — Это всё, что она смогла запомнить. — И что у неё нет отца, — добавил он, и в его голосе впервые прозвучала не чужая, а своя, личная боль. — Так оно и есть, — холодно констатировала она. — Фактически. Биологический отец - не значит папа. Папа - это тот, кто рядом. Кто не бросает. Кто верит. У неё его нет. Это было ударом ниже пояса, и она это знала. Но он заслужил. Заслужил каждое слово. Он резко повернулся к ней, и в его глазах бушевала настоящая буря. Вина, ярость, растерянность, какое-то дикое, непонятное даже ему самому отчаяние. — Я хочу её знать, — выдавил он. — Не для галочки. Не для денег. Я… я не могу этого просто стереть. После того как увидел. — Боюсь, это не только твоё решение, — Вика отпила сок, делая вид, что её рука не дрожит. — Ты потерял это право четыре года назад. Одним махом. Сейчас у неё есть я. Её мир стабилен и безопасен. И я не позволю тебе ворваться в него со своим цинизмом, своими подозрениями и своей… разрухой. Пока я не буду уверена, что ты не навредишь. — Она моя кровь! — его голос сорвался, он ударил кулаком по столу, зазвенела посуда. Он тут же овладел собой, но вспышка была красноречивее любых слов. В нем все кипело. — Крови мало, Стас, — тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Мало. Надо ещё иметь сердце. И душу. А у тебя, как я помню, вместо этого — холодный расчет и уверенность в собственной непогрешимости. Я не рискну дочерью. Не позволю ей стать для тебя еще одной «формальностью», которую можно игнорировать, или «ошибкой», которую нужно исправить деньгами. Она встала, достала из сумочки деньги на свой не тронутый салат и положила их на край стола. — Обдумай всё, что я сказала. Если ты и вправду хочешь чего-то большего, чем откупиться… докажи. Но не мне. Себе. А я посмотрю. И решу, стоит ли подпускать тебя к моей дочери. К нашей дочери. И, не дав ему возможности ответить, она развернулась и пошла к выходу, оставив его одного в полупустом ресторане с его сокрушенной уверенностью, холодным салатом и горьким осознанием, что всё это время он был слеп.