[Some kind of stranger]

Акониты не имеют запаха. Впрочем, не совсем так. Акониты слабо отдают запахом земли, едва слышным, но узнаваемо тяжёлым и терпким. Ни с чем не перепутать. Достаточно приблизиться и вдохнуть что есть сил, чтобы почувствовать это; акониты пахнут свежевскопанной, влажной землей. Могильной землей. Илия закусывает губу. Поблескивают в полумраке свечи́ крупные белые зубы. Вальдемар говорят, что цвет зубов всегда будет таким же, как цвет костей; сколь ни старайся их чистить мелким песком и пить воду с лимоном ради внешнего облика – только испортишь. Но ему и не нужны подобные ухищрения. А нужны ли какие-то ухищрения Квестору с их острыми зубами? Взгляд красных глаз пересекается со взглядом серых, ищущих – с расширенными, как от белладонны, зрачками. Илие кажется, что собственное сердце не то замерло, не то оборвалось со своих артерий и рухнуло. Рухнуло – точно огромный валун в глубокую скалистую расщелину, с тем же гулом в ушах. Глаза в глаза. Так страшно и так трепетно. Камень летит вниз, а он завороженно смотрит, ожидая неизбежного: когда звук изменится, свидетельствуя о том что камень, достигнув дна, разлетелся вдребезги. Затем Квестор изрекает со слабой усмешкой: – Должно быть, ваши кости отличаются белизной, доктор №069. Грохот разбивающейся каменной глыбы со дна пропасти пробирает Илию. До тех самых костей. *** Он знает разницу между собой и Вальдемар; знает то, как они смотрят на очередного пациента. Знает даже, как кровожадно изгибаются их губы в оскале под белой маской, скрывающей половину лица. Он может угадать это даже в темноте; он наизусть знает тихий звук, с которым размыкаются сомкнутые губы – его с завязанными глазами услышать проще, чем шаги Вальдемар. Илия пытается скалиться в ответ, и ему самому это кажется отчаянно смешным. Но он не удерживается, криво дёргает верхней губой и слышит тихий, гортанный смех. На долю секунды становится даже обидно. – А вы, я смотрю, дерзкий юноша. Надо же. "Юноше" больше тридцати, но Дьявол его знает, сколько лет может быть Вальдемар. "Юноша" мог бы быть дерзким где угодно и с кем угодно, но сердце пускается в галоп, когда он неожиданно слышит от них: – Мне это нравится. Так глупо, но от этого "нравится" трепетно-больно сжимаются ребра. Илия припадает к чужой ладони и произносит в ответ тихое: – Спасибо. Произносит, прекрасно зная, что для них это едва ли имеет значение. Потом вернутся моральные терзания. Они будут рвать его на части и выть как призраки на чердаке, заваливать виной как грудой камней – и ещё бог весть что такое. Заставят засиживаться допоздна над очередным больным, внушая, что собственное утомление есть единственная ничтожная плата за чужие страдания. Илия будет смотреть на пациента, зная: его уже завтра увезут в Лазарет. Оттуда нет возврата, там нет надежды. На втором году Красной Чумы люди устали – от надежды в том числе, но стихийно и в массе своей горожане ещё поддавались её обезболивавшему шепоту. Его усилия лишь позволяют отсрочить неизбежное на день, может два, если повезёт. Или, хотя бы, позволят провести последнюю ночь дома в меньших мучениях. Он видел, слышал и знал, не питая иллюзий по поводу Вальдемар. Когда кто-то из врачей называл Вальдемар “чудовищем”, Илия старался молчать по одной причине: он доподлинно знал, до какой степени эта фигура речи не являлась, собственно, фигурой речи. “Когда любовь слепа это счастье для любящего. Чувства, основанные на иллюзиях о другом, рассыпаются сахарной крошкой и вскоре забываются без сожалений. Любовь зрячая похожа на разрезающие твои веки ножи, на гвозди, вбиваемые в сердце. Именно вбиваемые, словно плоть недостаточно мягкая для того, чтобы пронзить её разом. Я не скажу Вам, как буду счастлив когда Ваши руки занесут надо мной орудие моей смерти, как Ваши руки вытянут из меня жизнь неторопливо, с наслаждением. Как они станут колыбелью для моей усталой, больной головы – и я буду знать, что как только моё сердце остановится, Вы отделите мою голову от тела, заберёте её себе… Поцелуете ли Вы меня так же, как древняя царевна целовала отсеченную голову своего пленника?” *** Акониты пахнут могильной землёй. Они стоят на его столе – в колбе, до горлышка заполненной водой; они стоят давно, некоторые из них успели засохнуть и осыпаться, часть изогнутых побегов почернела. Рассыпаются под пальцами тёмные лепестки. Опадают от неосторожного движения. Бутоны небольшие, почти чёрные и похожие на бобы, отбрасывают странные тени от покачивающегося пламени свечи. – Вам идут змеи, Квестор. И мёртвые цветы. Он выпаливает это не подумав. Вальдемар, разглядывавшие на просвет какой-то объект из собственного гербария, переводят взгляд на него и заинтересованно склоняют вбок голову. – Какая патетика. Позвольте узнать, что привело вас к такому выводу? Джулиан глубоко вдыхает, собирая слова в нужную конструкцию. Ему хочется столько рассказать, сердце опять предательски скакнуло куда-то в горло – но он успевает собраться с силами. – Ядовитое и мёртвое, Квестор. Я это хотел сказать. Вальдемар сужают глаза, пристально глядя на Джулиана. Повисшая пауза кажется кошмарно свинцовой. Джулиан чувствует, как растягиваются секунды, как отравляет и давит эта свинцовая гиря – и вздрагивает от неожиданности при звуке их голоса. – А у вас не такая уж и пустая голова, доктор №069. Оправдательный приговор и чеканное "ноль-шестьдесят-девять". Они всегда произносят это "ноль" перед его порядковым номером, подчёркивают его, выделяют из прочих. Как насмешка. Как выделение из общего числа. Под сводами облюбованного Илией собора в Храмовом Районе, кажется, такая акустика, что будет слышно дыхание прихожанина у противоположной стены. Дышать, впрочем, сегодня кроме него некому – слышны только потрескивания ещё не догоревших свечей. Собственные действия в такой тишине кажутся неправдоподобно громкими, а каждый шаг – особенно неуклюжим. Он медленно ступает от одной колонны к другой, щурится от закатного света и стремится скрыться от него в полумраке бокового нефа. Украдкой проходя мимо статуи обнаженного юноши со стрелами в теле, вздрагивает, стараясь делать вид, что совершенно не интересуется зрелищем. Незаметно для себя сжимает собственное плечо. Впрочем, самообман не длится долго. Вздохнув и окинув взглядом собор Джулиан возвращается обратно к статуе. С усмешкой замечает руку на собственном плече и сжимает её сильнее, зная: там, на коже, под слоями ткани есть шрам от стрелы. И не один. Там, на спине, шрамы от плетей. От розог – на бедрах. Илия закрывает глаза и медленно выдыхает, унимая дрожь. В висках предательски стучит, в горле пересыхает. Накатывает озноб. Илия отходит назад на шаг и касается ладонью мраморной колонны. Оборачивается, прижимаясь к ней горячим лбом. Давно он не появлялся здесь. С тех самых пор. Можно ли появляться в священном месте, если помыслы твои совершенно святотатские? А если дело вышло далеко за границу помыслов? Неважно, к какой конфессии ты сам принадлежишь: этот катарсис, очевидно, далёк от религиозного. Уподобление святому не приближает к святости; но как же кощунственно подражание из собственного сладострастия! И руки, холодные руки в гладких, черных перчатках. Извлекающие стрелы, перевязывающие раны. Кто-то, как гласит крылатое выражение, кусает руку кормящую. Илия – непременно с вызывающей улыбкой – может парировать, что уж он совсем не такой. Он целует руку бьющую. Целует и просит ещё. Солнце садится. В храме стремительно темнеет и слышно, как отворяются массивные двери. Не слышно шагов – возможно, кто-то просто убедился, что здесь никого нет, но Илия не спешит разубеждать в этом. Ему не слишком страшно, даже если он останется здесь на всю ночь. Может, поможет прийти в себя. Он вздрагивает от неожиданности через пару минут, когда – всё же, в знакомой манере – чужая ладонь ложится на его плечо. – Вас преследует ностальгия? – вместо приветствия спрашивают Вальдемар. Они щурятся, опуская пальцами медицинскую маску, смотрят с интересом. Этот их взгляд ему льстит. Этот их взгляд ещё надо заслужить – тем паче будучи ещё вполне живым, и Джулиан до сих пор мечется от "как Им может быть интересно такое недоразумение, как я?" до бравады вида "конечно же, кто кроме меня?". – А вместо неё меня настигли вы, Квестор. Этот их взгляд пробирает до самых костей. Белых, белых костей. Заставляет потянуть к себе, касаясь чужой руки – непозволительная дерзость. Потянуть вместо ответа, растянуть губы в улыбке – настоящей, человеческой, так отличающейся от наводящей трепет и страх маски на лице Вальдемар. Жуткой, как искусственная попытка мимикрировать под человека, не понимая сути эмоции. Жуткой, как издевательская манера, которая даже не может усыпить бдительность жертвы. Жуткой и потому, что усыплять эту бдительность они даже не попытаются: уже одно их присутствие означает, что жертва обречена. Гипертрофированная и ограниченная мимика, где из всего скудного спектра едва ли не самое живое и понятное выражение – оскал. "Я знаю, знаю всё это. Знаю наизусть. Знаю столько, что не знаю, как до сих пор жив. Многая знания – многая печали. Только не уточнили, какие именно." Ладонь срывается с чужого предплечья на острое плечо. Не удерживая себя в приличиях, смущении и ещё бог весть в чём, Илия пальцами бегло касается бинтов на шее Вальдемар, на секунду замирая в нерешительности у края бинтов где-то у края их нижней челюсти. Чего, чего же больше хочется сейчас? Горячие, человеческие пальцы по холодной, рептильей коже. Мертвенной коже. Улыбка Илии становится шире, когда он замечает в их глазах вопрос. Секундное колебание, меняющееся на насмешливую снисходительность. Вальдемар не умеют читать эмоции, им незнакома эмпатия как явление, но ничей взгляд не мог соперничать с этой их специфической формой красноречия. Но дальше он не всматривается. Он отчаянно вжимается в их губы, холодные и немилосердные; тихо стонет, когда Вальдемар кусают его нижнюю губу – это стало почти привычно, этого всё ещё мало. Но тонкая, и без того искусанная, кожа губ режется о края зубов. Узнаваемый металлический вкус. Прекрасное дополнение к изможденному взгляду и осунувшемуся, как у его больных, лицу. Краше только в гроб – но в сердце Илии теплится глупая, наивная мысль о том, что таким он им может по-настоящему нравиться. Узнаваемым способом. Страшно сказать: почти человеческим. Его ладони обрамляют их лицо, большие пальцы на впалых щеках, и он сам вкладывает в этот жест почти молитвенное благоговение. Как же заходится сердце, как томительно сжимается, кажется, самое его существо. Вальдемар воспринимают поцелуи как смешной каприз одного-слишком-чувствительного-молодого-человека. Но по каким-то своим причинам уступают ему в этом желании и всем подобным. Милость их безмерна и головокружительна, слабость его велика, а желание ненасытно. Он всегда целует их, но именно они – ведут. Иной раз это буквально сводило с ума. Физический контакт – о, будь проклят и благословен тот день, когда Квестор снизошли до его плотских слабостей! – каким бы он ни был пронзающе-ярким, ни в малейшей мере не насыщал его, ещё сильнее распалял до боли. Раскалял добела каждый нерв: предельная чувствительность человека со снятой кожей. И стоило в неудобный момент – таковым можно было считать любой момент кроме тех, что происходили на "аудиенциях" с Квестором – вспомнить хоть что-то, хоть обрывок воспоминания, хоть фрагмент тех ощущений что уловило сознание, хоть дорисованную воображением картину вида со стороны… нет, это не столько вызывало физическое возбуждение: иначе существовать было бы воистину невозможно. Но резко вскакивающий пульс, дрожь в руках и прилив жара к лицу был чем-то на грани этого самого возбуждения и чистейшего трепета. Иной раз что-то ещё примешивалось, болезненно выкручивало под ребрами раскаленным железным прутом, почти буквально не давая дышать. "Джулиан, ты в порядке?" "Илия, ты меня слышишь?" "Очнись, док!" "Вернись на землю, Джулс!" Он мог бы молить всех богов Храмового Района об утолении своих страстей. Но отказаться от этой изматывающей, ненасытной жажды… чего? Забытья? Отказа от себя? Ощущения себя бесконечно живым в руках Смерти? – было решительно невозможно, молись ты там кому или нет. Боль и предсказуемая безнадежность, обернувшаяся не(пред)сказанной милостью – через все ту же боль. Не всё ли, что он знал о Вальдемар, меркло перед чувством собственной чудовищности? Было бы слишком глупо; откуда же взялось, чёрт побери, столько трепета и изломанной нежности по отношению к настоящему чудовищу? Но даже Вальдемар не ломали ему кости так, как пожирающее изнутри чувство, которому известные имена вроде "любви", "страсти" или даже "одержимости" и применить-то невозможно, так слабы и недостаточны они казались. Благоговейное вожделение. Самоубийственное исступление. Поза оранты перед орудием пытки. Ничего нет прекраснее Смерти. Вальдемар кусают его губы, проскальзывают по нёбу кончиком языка. Замирают в томительной близости от губ доктора №069. Когда он, едва отдышавшись, пытается вновь поцеловать их – отстраняются и глухо, гортанно смеются, наблюдая как доктор №069 в смятении кусает израненные губы. Всё ещё так близко, близко до мурашек под кожей и ломоты в костях, но он знает: если он сейчас попытается их поцеловать снова, Вальдемар увернутся. Сохранят мизерную дистанцию, но увернутся. – Вам мало было подвигов, уподобляющих вас мученикам, доктор №069? Ц-ц-ц. – они слегка качают головой в сторону на это повторяющееся "ц" и фривольным до неприличия жестом похлопывают Джулиана по стремительно алеющей щеке, – Теперь вы перешли к открытому святотатству. Джулиан скалится с нескрываемой бравадой, приоткрывает рот в беззвучном стоне и, хватаясь за запястье чужой руки, горячечно шепчет без тени притворства: – О, я буду гореть, я буду танцевать босыми ногами по раскаленным решеткам Ада, но как же удивится сам Дьявол, когда я посмеюсь ему в лицо, Квестор. Когда я покажу ему все свои шрамы, скажу о том, как я горел под ними, как… Вальдемар насмешливо качают головой, снова чуть слышно цокая языком. Резко стискивают чужой подбородок в пальцах, тянут на себя, заставляя Джулиана резко выдохнуть от неожиданности. – Будьте любезны, юноша. Заткнитесь. *** Джулиан шумно вздыхает и разворачивается на жёстком стуле. Кабинеты врачей в Подземелье кто-то когда-то насмешливо обозвал кельями, и сейчас Джулиан не мог отделаться от этой мысли. Действительно было похоже хотя бы на то, что́ он знал о монастырях: минимум вещей, жёсткая кровать, холодные стены и полное послушание. Врачи соблюдали аскезу, терпели лишения, жили отдельно от всех. Чем не форма жречества? Джулиан усмехнулся своим мыслям. Его назвали именем пророка, живым вознесшимся на небо. Кажется, в этом явно был определенный смысл. Он узнал при жизни то, чего смертным не следует знать. Он понимал, почему. "Все мы здесь жрецы Смерти." На листе бумаги позади него было написано лишь три слова. Они были выцарапаны на бумаге крупными, размашистыми штрихами. Если присмотреться получше, было видно, что перо с силой вдавливалось в бумагу. Было видно несколько клякс. "Но только я отважился стать "её" любовником. О да, приятель. У тебя всегда были с этим проблемы." Избегая смотреть на написанное, Илия затушил свечу влажными пальцами и свернулся на койке в холодной темноте комнаты. На долю секунды игра светотени на стене сложилась в фигуру мужчины с клювастой птичьей головой, но от этого видения Джулиан отмахнулся. И перед мысленным взором, и набатом в ушах, всё ещё, как и на столе – три слова. Три слова, внушающие смутную тревогу. Предчувствие слишком давящее для того, чтобы снова убеждать себя, будто всё дело исключительно в прочитанном когда-то источнике этих самых слов. Три слова – как три древних богини, одна из которых уже занесла свой нож, чтобы обрезать некую тонкую нить, составляющую его существо. Забрать то, что важнее самой его жизни. Три неотвратимых и страшных слова: «Иди и смотри».

"И когда Он снял четвертую печать, я слышал голос четвертого животного, говорящий: иди и смотри.

И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним;"

[Откровение 6:7-8]