Цветок для изгнанного принца

***

      Я не смогла. Не ступила и шага прочь. На какое-то мгновение я потерялась в его глазах. Очах, в которых увидела что-то настоящее. Что-то, что Минхо прятал так долго и мучительно. Приподняв подол юбок, я подошла к нему. Тихо. Осторожно. Будто боялась спугнуть этот момент. Опустилась на колени напротив и сделала медленный, почти грациозный поклон. Я не сказала ничего. Моего жеста было достаточно, чтобы он понял — я ему повинуюсь. — Позвольте мне завязать ваш ханбок, Ваше Высочество, — проговорила я ровно и, не дожидаясь позволения, потянулась пальцами к завязкам его распахнутого халата, едва прикрывавшего вздымающуюся от глубокого дыхания грудь, на которой белела свежая повязка. Он не выронил ни слова. Не заставил меня остановиться. Просто позволял завязывать узел. Но я чувствовала его взгляд на своём лице. Ощущала, как его тёмные глаза изучают моё спокойствие. Как он следит за лёгким трепетом моих рук, который мне становилось всё сложнее сдерживать. Я не поднимала глаз. Не потому что боялась. А потому что сомневалась, что смогу смотреть на его лицо так же безразлично, как мне удавалось каждый раз, когда сердце начинало предательски дрожать в груди рядом с ним. — Если бы ты тогда сказала всю правду Наследному принцу, — вдруг он прорезал молчание между нами твёрдыми, но не грубыми словами, — тебе бы сейчас не пришлось возиться со мной. Ты бы не сидела в этом дворце взаперти. Я так и не посмотрела на него. Закрепив узел на его ханбоке, лишь тихо выдохнула и аккуратно уселась на поджатые под себя ноги. А затем произнесла сквозь короткую, но заметную усмешку: — Странно слышать эти слова после того, как несколько мгновений назад вы молили меня остаться с вами. Пауза. Я метнула взгляд вверх и успела поймать ту короткую, почти мальчишескую растерянность в его глазах, которую он тут же спрятал за привычной маской уверенного в себе мужчины. — Молил? — фыркнул он. — Да я никогда в жизни никого не молил и молить не стану. Даже перед лицом смерти. Это был приказ, а не мольба. Ты мне нужна, потому что… — Потому что я владею чарами, которые каким-то образом помогают вам крепко спать, — осмелилась перебить его я, едва сдерживая улыбку. — Конечно-конечно, Ваша Светлость, я помню. — Ты сейчас смеёшься надо мной? — я увидела, как вспыхнули его глаза, но впервые этот гнев не пугал меня. — Я не посмею, Ваше Высочество, — покорно склоняю голову, пряча улыбку, которую вряд ли можно было скрыть от его орлиного взгляда. — Но если честно…обычно, когда вы злитесь, у меня появляются мурашки на коже. А сейчас…вы выглядите мило. — Что? Мило? — возмутился он. Я кивнула и, подняв улыбчивое лицо, добавила: — Даже немного забавно. Мгновение. Сначала он смотрит так, будто вот-вот взорвётся от ярости. Ещё один миг — и я вижу, как его холодные глаза падают на мою смелую улыбку, заметно смягчаясь. Затем он снова встречается со мной взглядом, и уголки его губ едва вздрагивают, словно он сдерживается, чтобы не улыбнуться в ответ. — И какой же я тебе нравлюсь больше? — его вопрос прозвучал внезапно. — Тот, который нагоняет мурашки, или тот, что милый и забавный? Сердце вздрогнуло. Я не заметила, как задержала дыхание, глядя на него, словно овечка, загнанная в угол. — Рабыня вроде меня не посмеет выбирать, Ваша Светлость, — проговорила я, склоняя голову. — Вам нужно больше отдыхать, чтобы скорее подняться на ноги, — спешу сменить тему и хватаюсь за его подушку, поправляя её. Я старалась не смотреть в сторону Минхо, мысленно умоляя его не настаивать на ответе. И он молчал. Я лишь услышала, как он ухмыльнулся. Он всё понял. Заметил, как я стала неловкой. Как щёки покрылись румянцем. Как взгляд бегает повсюду, только не к нему. И за это я злилась на себя больше всего — за собственную очевидность. — Станцуй для меня, — мягкость его голоса заставила меня замереть. — Что? — с изумлением взглянула я на него, будто не веря услышанному. — Давненько ты не кружилась в этих покоях, — добавил он с полной серьёзностью. В его словах не было обычного приказа — скорее, тихое, почти личное желание. — Я хочу посмотреть на твой танец. — Но… — я опешила. — Ваше Высочество, здесь нет музыканта, и я не в подходящем наряде, — сама не знаю, зачем произнесла это, словно оправдываясь. — Этот алый ханбок на тебе лучше любого танцевального одеяния, — его взгляд, казалось, достиг самой глубины моего сердца. — А движения твоего тела — вот твоя музыка. Я сглотнула. На какое-то время я словно лишилась подвижности и смотрела на него слишком долго. Не как на тирана, которому вдруг снова захотелось развлечения, а как на человека, которому действительно нужно что-то, способное утешить его душу. Я не сказала ни слова против. Даже не кивнула. Подхватив подол юбок, поднялась на ноги и сделала несколько шагов от его постели, остановившись посреди комнаты. Я не ждала, что он передумает. Я просто не знала, как начать и каким этот танец предстанет в его глазах. Мне нужен был ритм. Хоть что-то, похожее на музыку, чтобы понять, как заставить тело двигаться. Как кружить. Какие узоры выводить руками. И вдруг в памяти всплыла песня о бабочке, которую матушка напевала мне в детстве, когда мы шли в поле или лес за травами. Сначала — тихое напевание под нос. Голос дрогнул от неуверенности. Принц Ли молчал. Он услышал, но ничего не сказал. И я продолжила. Чуть громче. Чуть увереннее. Руки двигались, словно я и вправду была бабочкой, переступающей с ноги на ногу, а затем кружащейся. Моё лицо всё время было опущено. Я не могла позволить себе увидеть Минхо. Его реакция была слишком важна, и потому я не решалась принять её — какой бы она ни была. Я просто танцевала. Словно сама с собой. Напевала, будто нахожусь не в покоях всеми известного изгнанного принца-тирана, а на широком зелёном поле, пахнущем дикими цветами, откуда раз за разом взмывают в небо бабочки. В какой-то момент я совсем забыла, где нахожусь и с кем. Впервые мне нравилось двигаться в этом выдуманном, немного неловком танце. Как маленькой девочке, которая ещё не знает, какие испытания ждут её впереди. Я могла бы кружиться так вечность, если бы не громкий мужской голос за дверью покоев: — Ваше Высочество, прошу меня простить, но это важно! Я резко остановилась, словно меня сковали цепями, и, едва переводя сбившееся дыхание, впервые за всё это время посмотрела в сторону Его Высочества. Но он уже не видел меня. Его острый взгляд был прикован к закрытым дверям, а в напряжённой линии скул читалось раздражение. — Входи, — бросил он. Верный воин смело вошёл внутрь. Он заметил меня — запыхавшуюся, с влажной кожей. В его всегда серьёзных глазах мелькнуло удивление, но он тут же спрятал его и, прежде чем приблизиться к принцу, выразил почтение глубоким поклоном. — Хаин, ты можешь идти, — ровным тоном произнёс Минхо, бросив на меня слишком короткий и безмолвный взгляд. На его лице вновь появилась та маска, за которую он позволил мне заглянуть этим вечером. Я послушно склонилась и отступила к двери, за которой тут же скрылась, оставив их наедине. Но, закрывая её, я ощутила пустоту. И…страх. Страх того, что вместе с этими дверями закроется и его сердце. Снова. Мне было страшно больше не увидеть то редкое тепло в его глазах, в голосе, в сдержанных улыбках, которые он так старательно прятал от меня. И страшнее всего — от собственных чувств. От мысли, что, возможно, он больше никогда не попросит меня остаться. — Сегодня тебе не придётся спать, сидя у его постели, — заговорила дама Хон где-то за моей спиной. — Но ты не выглядишь довольной, — подметила она. — Разве? — я обернулась к женщине, выдавливая короткую улыбку, будто пыталась обмануть не только её, но и саму себя. — Я просто…просто думаю о маме, дама Хон, — я осторожно ступила к ней ближе. — Можно мне сейчас снова пойти к ней? Женщина не сразу ответила. Она окинула меня внимательным взглядом и затем тяжело выдохнула: — Иди. В этот момент моё сердце дрогнуло. Я ожидала всего, но не согласия. — Я правда могу? — переспросила я на одном дыхании. Она лишь кивнула. Этого оказалось достаточно, чтобы я резко спохватилась и поспешила по коридорам наружу. Вечер уже полностью поглотил двор, заливая его мягким светом ламп и колеблющихся факелов. По дороге я встретила пару служанок — они переглянулись, но ничего не сказали. Прошла мимо королевской стражи, следившей за каждым шагом всех живых в этом дворце, и, наконец, дошла до лечебницы, куда вошла без всякого предупреждения. Внутри было тихо. Я не стала выжидать и сразу свернула в ту самую комнату, где лежала моя больная мать. Переступив порог, на миг остановилась, заметив, как лекарь сидит рядом с ней, поднося очередную ложку отвара к её бледным губам. Старик заметил меня, но предпочёл сделать вид, что меня здесь нет. Я глубоко вдохнула, собираясь с силами, и тихо подошла к кровати матери. — Позвольте, я это сделаю, — протянула руку, прося передать мне ложку и чашу с отваром. Лекарь впервые посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло недовольство, но он не стал перечить — молча передал мне снадобье и так же молча покинул комнату. — Хаин… — выдохнула мама с тяжёлым удивлением. — Почему ты здесь? — А где же ещё мне быть, если не рядом с тобой, матушка? — сказала я сквозь мягкую улыбку, подсаживаясь ближе. — Я ведь пообещала вернуться. И я вернулась. Она попыталась улыбнуться мне в ответ, но боль мешала ей сделать это так, как хотелось бы. Видя, как она старается казаться сильнее болезни передо мной, я ощутила жжение в груди — слёзы подступили к глазам. Но я сдержалась. Продолжала улыбаться и поднесла ложку к её губам. — Как ты, мам? — спросила я, хотя это был самый глупый вопрос, который только мог сорваться с моих губ. — Я в порядке, — прошептала она, тяжело сглотнув отвар, и накрыла мою руку с ложкой, словно прося остановиться и просто позволить ей согреть меня своим теплом. — А как ты, доченька? Кажется, есть что-то…что тревожит тебя. Я застыла. Всё внутри замерло. Мне показалось, будто мама заглянула прямо в моё сердце — как в открытую книгу. — Твоё здоровье… — начала я, но она едва качнула головой, заставляя меня замолчать. — Помимо твоей умирающей матери, — произнесла она, сильнее сжав мою руку, — есть что-то ещё, что гложет твоё сердечко. И тут я всхлипнула. Словно её слова отняли у меня последние силы держаться. Будто я всё это время ждала, когда хоть кто-то спросит, что же происходит у меня внутри. — Мам…ты знаешь, чей это дом? — начала я издалека, и первая слезинка скатилась по щеке. — Это мужчина…которого все боятся и одновременно ненавидят. Потому что он плохой человек… — я не знала, как иначе выразить то, что рвалось наружу. — Ты тоже так считаешь? — тихо спросила она. Осторожно. Пауза. Я долго смотрела в светлый блеск её глаз, а затем наконец произнесла: — Он не такой, мам… Он не плохой. — Я знаю, — выдохнула она с улыбкой, которая давалась ей нелегко. — Разве плохой человек заботился бы о твоей слабой матери? — Мам… — я всхлипнула сильнее, понимая, что она услышала меня с полуслова. — Помнишь…я всегда говорила тебе, чтобы ты… — Слушала своё сердце, — неосознанно продолжила я. Она снова попыталась улыбнуться и погладила мою руку своей худой ладонью. Я больше ничего не сказала. Прильнула щекой к её груди, сжимая руку, и тихо заплакала. Но в этот раз слёзы были не от боли. Это были слёзы освобождения. Словно я наконец смогла отпустить груз, который так долго носила в груди. Так я и не заметила, как уснула. Крепко сжимая горячую мамину руку. Слушая слабый стук её сердца под ухом. Вдыхая родной запах, смешанный с ароматом трав и благовоний. Я не знала, что, проснувшись утром, больше не услышу её сердцебиения. Не думала, что всегда тёплая рука станет до дрожи холодной. Открыв глаза, я не сразу поняла, почему у её койки стоят лекарь, служанки и дама Хон — с опущенными головами, словно я обнимала уже не мать, а лишь её оболочку. — Дама Хон, кажется… — я приподнялась. — Мама замёрзла, — я схватила одеяло и натянула его выше, укутывая тело, будто каждое мгновение было на счету. — Маме холодно, — твердила я, словно не в себе, пытаясь согреть её неподвижность. — Хаин, ей больше не холодно, — дама Хон подошла ко мне и осторожно коснулась моего предплечья, словно желая остановить мои бесполезные попытки. Я подняла на неё влажные глаза. Затем посмотрела на побледневшие лица служанок и лекаря…и заметила знакомую фигуру, стоящую чуть в стороне. Лицо — каменное, ничего не выражающее. Но я знала: за этой маской всегда скрывалось больше. — Ваше Высочество… — голос дрогнул. — Ваше Высочество, моя мама просто замёрзла, — не раздумывая, я поспешила к нему. — Она не умерла, она просто… — я смотрела на его твёрдое лицо и говорила слова, которые уже не имели смысла. — Она… Это было последнее, что я выронила, прежде чем шагнуть к нему и, схватившись пальцами за его одежду, уткнуться лицом в грудь. Я заплакала так, как никогда раньше. Прижималась к Минхо, как к человеку, который единственный среди всех здесь присутствующих знал, что я сейчас чувствую. Как к тому, кто мог меня понять. И как к мужчине, который стал для меня единственным светом — тем, к кому хотелось тянуться в момент, когда казалось, что жизнь рухнула. — Я не умею утешать, Хаин, — услышала я сквозь собственные рыдания. Эти слова не заставили меня отступить. Я лишь сильнее сжала его одежду и прижалась к груди, словно к единственной причине не упасть. — Мама ушла к отцу, — прошептала я сквозь слёзы. — Они оба оставили меня одну… И в этот миг я ощутила касание. Лёгкое. Почти невесомое. Рука Его Высочества легла мне на голову, едва скользнув по волосам — так осторожно, словно он боялся спугнуть мою боль. Он не утешал. Не произнёс ни слова. Не пытался остановить мои слёзы. Он просто едва ощутимо прижимал меня к своему сердцу. Молча. Неподвижно. Без каких-либо слов. Просто. Словно знак. Словно тихое обещание — что я не одна…