Цветок для изгнанного принца

***

      Лошадь неслась галопом по узкой лесной тропе, оставляя за спиной густые заросли и сырой запах мха. Я уже не понимала, почему до сих пор не сорвалась с коня — то ли потому, что мои испачканные в грязи руки мертвой хваткой вцепились в уздечку, то ли потому, что Минхо ни на миг не ослаблял свою руку, сжимающую мою талию, словно стальные оковы. Моё дыхание сбивалось с каждым скачком, будто ветер вырывал его прямо из груди. Всё тело отзывалось болью от каждого удара копыт о неровную тропу. Только тепло мужского тела позади не позволяло мне окончательно превратиться в ледяную глыбу под холодным осенним ветром. Дорога не казалась бесконечной — напротив, слишком короткой. Мы достигли ворот его дворца слишком быстро, так быстро, что я не успела насладиться последними мгновениями свободы, которую так безрассудно утратила. Вера покинула меня. Надежда — тоже. Осталась лишь пустая оболочка, ведомая судьбой, решившей сыграть со мной злую, почти насмешливую шутку. Я не смирилась с потерей матери — просто больше не могла позволить себе сломаться. Сердце терзало грудь, напоминая о её бледном лице, усталых глазах, о дыхании, в котором едва теплится жизнь. Эта боль стала моим дыханием. Моим доказательством, что я всё ещё жива.       Когда лошадь наконец остановилась, я вдохнула глубже, словно впервые за всё это время. Перед глазами расплескалось владение изгнанного принца, окутанное пламенем факелов и отблесками стражи у ворот. Высокие стены, обвитые плющом, могли бы показаться величественными — но в моих глазах они были клеткой. Холодной, душной и безжалостной. Минхо спрыгнул с коня, не теряя ни мгновения. Его движения — точные, выверенные, словно каждая секунда принадлежит ему. Он протянул мне руки, глядя холодно, без намёка на сострадание. Я подчинилась, позволила себе опереться на него и спустилась вниз. Земля под ногами казалась зыбкой, как лёд над бездной. Если бы он отпустил меня раньше, я бы наверняка рухнула на колени. — За мной, — коротко бросил он, прежде чем отпустить мою талию и взять лошадь под уздцы. Я застыла всего на мгновение, чтобы собрать в себе силы идти дальше. Но стража позади мягко — и всё же настойчиво — подтолкнула меня вперёд. Каждый шаг отдавался болью и унижением. Во дворе, освещённом пламенем ламп и факелов, кто-то уже ждал нас. Один из слуг принял поводья коня, другой поспешил шепнуть Ли что-то на ухо, а третья фигура — женщина в богатом ханбоке, с глазами, острыми как лезвие, — выступила вперёд. — Добро пожаловать, Ваше Превосходительство, — произнесла она с нарочитым почтением и едва заметным лисьим прищуром. — Вы нашли её. Какое облегчение, — в её голосе сквозило притворство, а в улыбке — расчёт. Она смотрела на меня так, будто знала о каждой моей мысли, хотя я впервые видела её в этих стенах. Мне сразу не понравилась эта женщина. — Где дама Хон? Что с ней? — я сделала шаг вперёд, не задумываясь о последствиях. — Как ты смеешь! — резко рявкнул стражник, но Минхо остановил его одним лёгким движением руки. Его губы изогнулись в опасной улыбке. — А как ты думаешь, что бывает с теми, кто помогает пленнице сбежать? — произнёс он тихо, но в его голосе было больше холода, чем в осеннем ветре. — Она пока в темнице. Я ещё не решил, как её наказать. — Ваше Высочество, но она не виновата! — сорвалось с моих губ. — Дама Хон не помогала мне. Это всё я. Я обманула её, я… Он поднял руку, заставляя меня замолчать. — Не виновата, говоришь? — он шагнул ко мне ближе, так близко, что в его глазах отразилось моё собственное дрожащее лицо. — Думаешь, я настолько глуп? — Нет, я... — слова застряли в горле. Я знала, что, убегая, подвергла даму Хон опасности. Но мне казалось, что она найдёт выход — ведь она могла это. Я верила. Хотела верить. Но в этом доме чудес не бывает. Не рядом с ним. — Просить наказать меня вместо неё бессмысленно, не так ли? — выдохнула я, чувствуя, как глаза наполняются влагой. Он усмехнулся — не со злобой, а с тем опасным удовольствием, которое бывает у хищника, играющего со своей добычей. — Смотреть, как страдают другие из-за тебя, — вот твоё лучшее наказание, Хаин. Но... — он сделал паузу и медленно выпрямился, в его голосе прозвучала лукавая мягкость, от которой стало лишь страшнее, — ты можешь помочь ей избежать кары. — Что мне нужно сделать? — спросила я, не раздумывая. Он чуть склонил голову, наблюдая за мной с едва заметной усмешкой. — Если сможешь танцевать для меня всю ночь, без остановки...я проявлю милость к ней, — произнёс он спокойно, словно речь шла о пустяке. Я не ответила сразу — не потому, что сомневалась, а чтобы сдержать ненависть, клокочущую внутри. — Как пожелаете, Ваше Высочество, — сказала я наконец, низко склонив голову. Он остался доволен. — Дама Чо, — обратился он к новой придворной, — приготовьте её и накройте на стол. — Как прикажете, Ваше Превосходительство, — с подчёркнутой мягкостью ответила она. Минхо развернулся и направился к покоям, даже не удостоив меня последним взглядом. Когда его силуэт скрылся за воротами, дама Чо шагнула ко мне, её улыбка потускнела, но в глазах остался тот же хищный блеск. — Пойдём, — сказала она тихо, но так, будто каждое слово — приказ. Я последовала за ней, чувствуя, как с каждым шагом дворец всё сильнее обрастает тенями. А впереди — ночь. Ночь, которая может стоить жизни даме Хон…и поглотить мою навсегда.

***

      Грязь тяжёлого дня смывалась водой тёплого чана, но следы борьбы — за жизнь, за свободу, за ту хрупкую надежду, что ещё теплилась во мне, — оставались на коже, словно немые шрамы. Они напоминали, что я всё ещё жива, хотя и не принадлежу себе. Меня омывали травами, аромат которых должен был умиротворять, но лишь вызывал головокружение. Меня наряжали, будто я — ценность в этом доме, редкая игрушка, которую нельзя бросить без присмотра. Знакомое одеяние танцовщицы, пёстрые заколки в причёске, косметика, скрывающая бледность лица...но не ту пустоту, что поселилась в глазах. Служанки мельтешили вокруг быстро, почти безмолвно, как птицы, спасающиеся от грозы. Каждая из них знала: задержись хоть на мгновение — и можешь лишиться не только положения, но и головы. Дама Чо — та, что теперь занимала место пожилой дамы Хон, — наблюдала за всем с холодной внимательностью. — Больше румян. Его Высочество любит цвет розы, — бросила она равнодушно. Её слова звучали отточенно, но за ними чувствовалась ядовитая гордость. «Я не дама Хон», — повторяла она время от времени, будто в этом заключалось её оправдание перед самой собой. А я молчала. Подчинялась. Следовала всем указаниям, потому что знала: каждый мой вздох теперь зависит от его воли.       Когда меня объявили готовой, я позволила вывести себя из комнаты. Мы шли коридорами, освещёнными мягким светом ламп, и в их тусклых бликах стены казались живыми, словно наблюдали за каждым моим шагом. Я не думала о танце. Не думала, выдержу ли до рассвета. Все мои мысли были о тех, кто пострадал из-за меня. О невинных душах, за которых я готова была отдать свою. Страх покинул меня ещё в тот миг, когда я вложила руку в лапу хищника. С тех пор я живу лишь по инерции. Мы остановились перед дверями его покоев. Тишина за ними была странной — будто сама комната затаила дыхание. — Ваше Высочество, Хаин прибыла, — громко произнесла дама Чо. Через мгновение раздалось разрешение войти. Я склонила голову, сложив руки под рукавами ханбока, и переступила порог. В нос ударил аромат свежеприготовленной еды, смешанный с пряным запахом рисового вина. В стороне, возле стены, сидела музыкантка с каягымом. Её тонкие пальцы уже касались струн — но пока ждали приказа. Он был здесь. Ли Минхо. Сидел в тёмно-алом ханбоке с золотыми узорам. Его волосы были идеально собраны, а лицо — наполовину скрытое тенями свечей — выглядело опасно спокойным. В его глазах сквозила задумчивая насмешка, и я поняла: этот вечер не обещает ничего хорошего. Перед ним стоял накрытый стол, где не было лишнего — только вино и несколько блюд. Его пальцы лениво играли с фарфоровой чашей. — Уверена, что сможешь не свалиться с ног? — его голос прозвучал насмешливо, но тихо. — Я вот могу пить до рассвета и не сомкнуть глаз. Я выпрямилась и, сдерживая дрожь, ответила: — После всего, через что я прошла, Ваше Высочество, танцевать до рассвета — не самое страшное. Он ухмыльнулся, будто оценив вызов: — Посмотрим. Лёгким жестом он дал знак музыкантке, и в тот же миг зазвучали первые аккорды. Я шагнула вперёд. Первый поворот. Первый взмах рукавов. Ткань ханбока вспыхивала мягкими волнами, ловя свет свечей. Я не танцевала — я выживала. Каждое движение было криком, спрятанным в ритм. «Лишь бы музыка не ускорилась…лишь бы сердце не сдалось». Я избегала его взгляда, следила за свечами — по ним можно было понять, как долго длится мой танец. Но огонь не убывал, пламя будто застыло во времени. Силы уходили. Горло пересохло, дыхание стало прерывистым, лёгкие горели. — Хочешь пить? — раздался его голос сквозь музыку. Я не ответила, лишь замедлилась. Он наблюдал, полураздетый, с алыми пятнами вина на лице. Его глаза блестели — не добротой, а опьянением. Он поднялся, слегка пошатнувшись. В руках — кувшин. — Хочешь пить, — повторил он, почти играя словами. — Но у меня лишь вино. Он протянул сосуд. Его улыбка была мягкой, почти доброжелательной, но я знала — это игра. Я колебалась. Алкоголь мог лишить меня сил, но я нуждалась хотя бы в капле влаги. И, может быть, пока он смотрит, я смогу хоть на мгновение передохнуть. Я взяла кувшин. Сделала маленький глоток. Горячая жидкость обожгла губы, горло, грудь. Остальные глотки я лишь притворялась — пусть думает, что я пью. Он наблюдал внимательно, с хищным удовлетворением. — Продолжай, — коротко бросил он музыкантке, которая уже едва держала струны. И я снова закружилась. Но теперь он тоже — к моему ужасу — стал кружиться вместе со мной. Его смех был странным: безрадостным, но не печальным. Безумным. Мы кружились, будто в безвременье. Его рука вдруг схватила мои ладони, и мир пошёл кругом. Ткани ханбока путались под ногами, дыхание сбивалось, сердце колотилось. И когда ноги окончательно отказались слушаться, я упала — утягивая его за собой. Я успела лишь зажмуриться, ожидая удара о пол. Но вдруг его ладонь подхватила мою голову, смягчив падение. Всё стихло. Я открыла глаза — и увидела его лицо совсем близко. Тепло дыхания, запах вина, тени, танцующие по его щекам. Моё сердце билось так громко, что я боялась, он услышит. Он долго смотрел на меня. А потом — впервые — улыбнулся иначе. Мягко. Почти...по-человечески. — Поймал птичку, — выдохнул он с едва заметной нежностью. — Ты попалась... Его веки дрогнули. И прежде чем я успела произнести хоть слово, он обмяк и рухнул на меня, обессиленный, опьянённый и…человеческий.       Минхо лежал на мне, и какое-то мгновение я даже не дышала. Его вес — тёплый, тяжёлый — придавил меня к полу, и всё, что я могла слышать, это неровное биение его сердца, смешанное с тихим звоном струн, что ещё дрожали в воздухе. Я не знала, как поступить: позвать кого-то? Попробовать выбраться? Или просто лежать и ждать, пока он очнётся? Но никто не приходил. Ни шагов, ни голосов за дверью — будто за этими стенами не существовало жизни. Даже воздух казался слишком неподвижным. Я осторожно, почти по миллиметру, высвободила руки и, с трудом выбравшись из-под него, подложила ладонь под его голову. Он безвольно откинулся, и я усадила его так, чтобы он лежал у меня на коленях. Его волосы скользнули между моими пальцами, и я вдруг ощутила, насколько он…человек. Не зверь, не демон, каким его видят. Просто мужчина, уставший от собственных теней. Я подняла взгляд на музыкантку. Она не выглядела удивлённой. Будто ждала, когда он наконец сдастся — не мне, а самой тишине. Её пальцы замерли на струнах, звук оборвался, и в комнате стало невыносимо тихо. Словно мир перестал дышать. Она поднялась — медленно, будто тело её было чужим после долгого сидения, — и, не произнеся ни слова, взяла инструмент. Невыразительное лицо, опущенные глаза, ни одного взгляда в мою сторону. Просто шаги — лёгкие, приглушённые — и дверь, что закрылась за ней. Теперь мы остались вдвоём. Я не знала, что делать. Мои пальцы всё ещё поддерживали его голову, вторая рука — всё ещё лежала на его груди, чувствуя редкий, глубокий вдох. Его лицо…оно казалось почти детским, без маски холодности, без льда в глазах. В таком состоянии он был слишком беззащитен. И слишком красив, чтобы поверить, что этот человек способен на жестокость. Я невольно улыбнулась уголками губ и прошептала: — Только посмотрите на себя. Вы ведь говорили, что можете пить до самого рассвета. И в тот миг, когда я уже собиралась убрать руку, он вдруг зашевелился. Не проснулся — просто словно что-то почувствовал во сне. Его пальцы нащупали мою руку, что покоилась на его груди, и накрыли её. Я замерла. — Ваша Светлость?.. — едва слышно выдохнула я, но он не откликнулся. Вместо этого сжал мою руку крепче, будто боялся, что я исчезну, и что-то прошептал. Слова были неразборчивыми, и я склонилась ниже — так близко, что чувствовала его дыхание у своей щеки. — Мама… — прошептал он. И в тот же миг я увидела — с уголка его глаза скатилась одна-единственная слеза. Она блеснула в мягком свете свечей, как крошечная жемчужина, и упала на мою ладонь. Я не ожидала, что этот человек способен плакать. Мир, казалось, на мгновение перевернулся. В нём не было ни гнева, ни презрения, только — боль. Глубокая, старая, с тихим эхом одиночества, которое, наверное, преследует его годами. Я сидела молча, не отводя взгляда, и впервые ощутила не страх, а жалость. И, может быть, именно в этот момент я поняла: его холод — это просто защита. И если где-то внутри ещё осталось что-то живое — оно сейчас лежало у меня на коленях, и дышало в моих руках.