Гонка за доминированием

«Зависимость» — это было грубое слово. Низкое. Слово для слабаков, для тех, кто не мог держать удар. Ландо Норрис не был зависим. Он был… вовлечён. В сложные, специфичные отношения со своим напарником. Это звучало лучше. Почти. Но как бы он ни называл это, факты были. Его внутренний компас теперь был настроен на Оскара Пиастри. Не на север, не на победу, а на него. Он ловил себя на том, что наблюдает за его состоянием в гараже. Не как соперник или напарник, а как… что-то другое. Бледность? Усталость? Напряжение в плечах? Если Оскар хмурился, изучая данные, у Ландо в груди сжимался холодный комок. Не из-за страха за результат команды. Из-за тревоги, что у него что-то не так. Что он не в порядке. Однажды на тренировке Оскар слишком зажал колеса и вылетел на гравий. Это была мелочь, небольшой сход, машина не пострадала. Но Ландо, наблюдавший за монитором, инстинктивно вскочил с места, сердце колотилось как сумасшедшее. Только когда по радиосвязи прозвучал спокойный голос Оскара («Всё в порядке, просто ошибка»), Ландо смог выдохнуть, снова опускаясь на стул, с трясущимися руками. Механики переглянулись. Ландо отмахнулся, сделал вид, что просто беспокоился за тестовые детали. Но он видел короткий, оценивающий взгляд Андреа Стеллы, брошенный в его сторону. Он начал искать предлоги для контакта. Не только ночью, за закрытой дверью. Днём. На дебрифе он мог «случайно» коснуться его плеча, проходя мимо. Задать вопрос, ответ на который уже знал. Просто чтобы услышать его голос, ровный и уверенный, просто чтобы почувствовать, как что-то внутри успокаивается. Это было унизительно и неизбежно. Самое страшное произошло, когда Оскар слёг с лёгкой вирусной инфекцией перед гран-при. Не серьёзно, просто температура и слабость, команда оставила его в отеле на день. Ландо был как на иголках. Он тупил на симуляторе, огрызался на инженеров, не мог сосредоточиться. Его мысли крутились вокруг одного: как он там? У него есть лекарства? Он ест? Он один. Вечером, не в силах вытерпеть, Ландо сходил в супермаркет у отеля и с ощущением полного идиота купил имбирного чая, мёда и пачку глупых пластырей с мультяшными машинками. Он стоял перед дверью номера Оскара, сжимая пакет, и его охватила паника. Он что, нянька? Его бета напарник простудился, и он, Ландо Норрис, тут тащит ему чай? Это было за гранью. Но он всё равно постучал. Оскар открыл, бледный, в мятом халате, но глаза его были ясными и, как всегда, всё понимающими. — Ландо? — он выглядел удивлённым. Не неприятно удивлённым. Просто… воспринимая новый факт. — Я… я проходил мимо. Купил лишнего. На, — Ландо сунул ему пакет, избегая зрительного контакта. — Не умри там. Завтра тебе надо быть в форме. Оскар принял пакет, заглянул внутрь. Его губы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Пластыри с «Формулой-1». Трогательно. — Заткнись, — буркнул Ландо, уже разворачиваясь, чтобы уйти, сгорая от стыда. — Заходи, — сказал Оскар, отступая и пропуская его внутрь. И Ландо, проклиная себя, зашёл. Он просидел там час, болтая о всякой ерунде, пока Оскар пил тот дурацкий чай. Он не прикасался к нему. Не было в этом необходимости. Просто быть рядом, слышать его голос, видеть, что с ним всё в порядке, было достаточно, чтобы тот странный, болезненный комок тревоги в груди Ландо наконец рассосался. Когда он уходил, Оскар, уже лёжа в постели, сказал ему вслед: — Спасибо. За заботу. Ландо остановился на пороге, не оборачиваясь. — Это не забота. Это необходимость. Мне нужен ты в форме, чтобы прикрывать мою задницу на трассе. — Конечно, — услышал он в ответ спокойный, полный понимания голос. — Просто необходимость. Идя по коридору обратно в свой номер, Ландо вдруг с абсолютной, ослепляющей ясностью понял. «Блять. Я привязался. По-настоящему. Не только телом. Всем. Возможно и больше, чем привязался. Может… Влюбился» Это открытие не принесло облегчения. Оно принесло ужас. Потому что зависимость — это слабость. А слабость в их мире каралась жестоко. Особенно когда твоя зависимость — от существа, природу которого ты до конца не понимаешь, и которое однажды может просто решить, что ты больше не нужен. Но даже этот ужас не мог пересилить то глубинное, животное чувство «правильности», которое он испытывал, находясь рядом с Оскаром. Как будто какая-то сломанная часть наконец встала на своё место и успокоилась. Ценой его свободы, его гордости, его всего. Теперь, лёжа ночью в своей кровати, он думал не о том, как сбежать. Он думал о том, всё ли в порядке у Оскара. Не было ли ему холодно. Не слишком ли он много работает. Не собирается ли он… устать от него.

***

На следующее утро, когда Ландо пытался заставить себя съесть завтрак в одиночестве в своём номере, зазвонил телефон. На экране светилось имя Карлитто🫂. Ландо нахмурился. Они с Карлосом дружили, конечно, но не были тем типом друзей, которые болтают по телефону просто так, особенно в середине гоночного уик-энда. Что-то стряслось. — Привет, — Ландо постарался, чтобы в голосе звучала обычная лёгкость. — Ландо. Привет, — голос Карлоса был спокойным, но в нём слышалась лёгкая, несвойственная ему настороженность. — Как дела? Всё в порядке? — Да, конечно, — Ландо отодвинул тарелку. — Готовимся к квалификации. Машина вроде неплохо себя чувствует сегодня. А что? На том конце провода повисла короткая пауза. — Просто проверяю. Вчера видел, как ты носился по отелю с каким-то пакетом, лицо было… ну, странное. Озабоченное. И потом ты не появился на ужине с ребятами. Макс говорил, звал тебя, но ты не ответил. Ландо почувствовал, как по спине побежали мурашки. «Видел». Конечно, видел. Ничего нельзя скрыть в этом проклятом паддоке. — А, это… — он заколебался. — Да ерунда. У Оскара температура поднялась, я ему кое-что отнёс. Аптечку свою забыл, дурак. И с ужином просто вышло, устал. Ещё одна пауза, уже более долгая. — Оскар, — повторил Карлос, и в его голосе появилась та самая, осторожная проницательность, которая делала его таким опасным на трассе. — Понимаешь, Ландо, я не лезу не в своё дело. Ты как брат мне. Но… люди начинают замечать. Ландо замер, сжав телефон. — Что замечать? — его голос прозвучал тверже, чем он хотел. — Что ты постоянно рядом с ним. Что ты на него смотришь не как на напарника. Что, прости Господи, ты пахнешь по-другому, когда он рядом. А вчера… вчера ты выглядел не как парень, который заскочил к товарищу по команде. Ты выглядел как… — Карлос искал слово, — …как тот, кто несёт еду больному щенку, которого подобрал на улице. И боится, что с ним что-то случится. Слова Карлоса впивались в Ландо, как иглы тернового венка. «Больной щенок». «Боится». Это было слишком близко к правде. Унизительно близко. — О чем ты, Карлос? — Ландо попытался рассмеяться, но получилось фальшиво. — Он мой напарник. Новенький. За ним нужен глаз да глаз, чтобы не накосячил. И с запахом — ну, сменил гель для душа, вот и всё. — Ландо, — Карлос сказал его имя тихо, но так, что все отговорки разбились в прах. — Я альфа. Ты альфа, по крайней мере был. Я знаю, как пахнет альфа, который… меняется. Твой запах стал мягче. Глубже. В нём появились… ягодные нотки, что ли. Это не гель для душа. Это биология. Ландо не мог дышать. Он сидел, уставившись в стену, и мир вокруг него начинал расплываться. — Ты не понимаешь… — Возможно, — перебил Карлос. — Но понимают другие. Макс уже пару раз ворчал, что вы с Оскаром «слишком синхронно» двигаетесь. Пресса начинает ловить моменты, когда ты за него отвечаешь на вопросы. Они ещё не сложили два и два, но сложат. Особенно если… если ты и правда к нему так привязан. «Привязан». Не «зависим». Но смысл тот же. — Что ты предлагаешь? — выдавил Ландо, его голос был сдавленным. — Я не предлагаю ничего. Я предупреждаю. Будь осторожнее. И… — Карлос сделал паузу, и когда заговорил снова, в его голосе прозвучала тревога, — …подумай, Ландо. Кто этот парень? На самом деле? Потому что то, что он делает с тобой… это не нормально. Альфы так не меняются. Не просто так. Это… похоже на что-то из тех старых, дурацких баек про энигм. Ландо почувствовал, как ледяная волна прокатилась по его жилам. «Энигм». Слово, которое он слышал краем уха в каких-то полузабытых лекциях по биологии, слово, которое обозначало мифических, почти несуществующих существ, о которых не говорили вслух. — Что? Какие байки? — спросил он, но в голосе уже не было защиты. Был только страх. — Неважно. Скорее всего, чушь. Но будь начеку, хорошо? И если тебе нужна помощь… если ты чувствуешь, что тебя втягивают во что-то, с чем ты не можешь справиться… позвони. Я всегда буду на твоей стороне. Разговор закончился. Ландо опустил телефон на стол. Его руки дрожали. Весь его тщательно выстроенный внутренний мир, где он был «просто вовлечён в сложные отношения», рухнул под тяжестью слов. «Люди начинают замечать». «Ты пахнешь по-другому». «Похоже на что-то из баек про энигм». Он поднялся и подошёл к зеркалу в ванной. Присмотрелся. Да, его черты казались… мягче. Не в плане мужественности, а в выражении. Исчезла та постоянная, агрессивная готовность к бою в глазах. Он выглядел уставшим, но и более… умиротворённым. И запах. Он поднёс руку к лицу, вдохнул. Карлос был прав. В его собственном, когда-то таком резком и пряном запахе, теперь чувствовались тёплые, почти сладковатые нотки. Как у… Он резко отшатнулся от зеркала, как будто обжёгшись. Оскар. Это был запах, который стал для него синонимом покоя. И теперь он начал просачиваться в него самого. После звонка Карлоса Ландо не смог усидеть на месте. Тревога, теперь подпитанная конкретным, пугающим словом «энигма», гнала его по комнате. Он пытался заниматься чем угодно — смотреть повторы кругов, листать соцсети, — но мысли возвращались к одному. К тем самым байкам, о которых говорил Карлос. Он сел за ноутбук. Его пальцы зависли над клавиатурой. Гуглить «энигма» в открытом доступе было бессмысленно и опасно. Но у него были другие ресурсы. Вспомнились скучные, обязательные курсы по гендерной биологии, которые все пилоты и персонал проходили в академиях и на семинарах Федерации. Там, среди прочего, упоминались редкие, атипичные статусы. В его облачном хранилище должны были остаться старые учебные материалы. Он нашёл их в глубине папки с названием «FIA_Courses_Archive». Сухие PDF-файлы с скучными обложками. Он открыл самый объёмный, под названием «Продвинутая гендерная динамика в спортивных коллективах». Поиск по слову «энигма» дал несколько результатов. Текст был написан сухим, научным языком, словно о каком-то редком заболевании или аномалии. СПРАВКА: ЭНИГМА (АТИПИЧНЫЙ ГЕНДЕРНЫЙ СТАТУС) · Распространённость: Крайне редок. Оценочная встречаемость — менее 0.008% популяции. Данные засекречены в целях предотвращения дискриминации и паники. · Биологические признаки: Отсутствуют явные первичные или вторичные половые признаки, присущие альфам, бета или омегам. Гормональный профиль стабилен и может ситуативно меняться, имитируя любой из трёх основных статусов. Нейтральный базовый запах. · Психологические особенности: Высокий интеллект, склонность к аналитическому мышлению, низкая эмоциональность. Отсутствие врождённых инстинктов доминирования или подчинения, характерных для альф и омег. Вместо этого наблюдается сильная потребность в контроле над системами, включая социальные и биологические системы окружающих. · Ключевая опасность (для альф): При длительном и тесном контакте энигма способна неосознанно (или осознанно) влиять на гормональный баланс и нейронные связи представителей других статусов. Наиболее подвержены влиянию альфы в силу изначальной жесткости их биологической иерархической программы. Воздействие направлено на «смягчение» альфа-доминантности, повышение внушаемости и формирование устойчивой психофизиологической привязки к энигме. · Процесс «перенастройки»: В литературе описаны случаи так называемой «омегафикации» альф под длительным влиянием энигмы. Процесс включает изменение запаха, гормонального фона, чувствительности эрогенных зон и, в крайних случаях, функциональной перестройки репродуктивной системы для потенциального вынашивания плода (при контакте с другим энигмой или, гипотетически, с омегой, прошедшей аналогичную «перенастройку»). Теоретически возможен и обратный процесс — «альфафикация» омег, но такие случаи не задокументированы. · Важно: Процесс требует постоянной близости и, как правило, интимного контакта. Он обратим на ранних стадиях при полном прекращении взаимодействия. На поздних стадиях изменения могут стать необратимыми. Энигмы сами часто не осознают всего спектра своего влияния, воспринимая его как естественное установление удобного для себя порядка. Ландо читал и перечитывал текст, и с каждым предложением ком ледяного ужаса нарастал у него в груди. «Контроль над системами». «Смягчение альфа-доминантности». «Формирование устойчивой привязки». «Омегафикация». «Функциональная перестройка репродуктивной системы». Каждая фраза была как удар хлыстом. Он видел в них себя. Свою утрату злости, свою покорность, эту странную, болезненную привязанность. Свой изменившийся запах. Неприятные ощущения внизу живота, которые он списывал на стресс. Всё сходилось. С пугающей, безупречной точностью. Он откинулся на спинку кресла, охватив голову руками. Значит, это правда. Оскар — энигма. Не просто странный, холодный бета. Не просто талантливый гонщик с доминантными замашками. Он — аномалия. Ходячий эксперимент, который проводили над ним, Ландо, с самого первого дня. И Зак, и Андреа… они знали. Они знали, на что подписываются. «Мы поместили хамелеона в клетку ко льву», — вспомнились ему слова Андреа, подслушанные когда-то краем уха. Теперь они обрели новый, чудовищный смысл. Первым порывом была ярость. Дикая, слепая ярость, требующая немедленно пойти и разобраться со всеми — с Оскаром, с Заком, с Андреа. Разбить всё в дребезги. Восстановить справедливость. Но почти сразу же за яростью пришло другое чувство. Глубокое, всепоглощающее уныние. «Он обратим на ранних стадиях… На поздних стадиях изменения могут стать необратимыми.» Он посмотрел на дату последнего изменения файла. Год назад. Он опоздал. Он давно уже прошел и «ранние стадии». Они с Оскаром были вместе месяцами. Они… они делали это столько раз, что Ландо сбился со счёта. Каждая их близость, каждая ночь, каждый момент, когда он искал его взгляд, — всё это было не просто сексом или странной дружбой. Это был процесс. Химическая, биологическая перезапись. И он добровольно, жадно участвовал в ней. Он закрыл ноутбук. Он понимал теперь всё. Понимал природу зверя, в чьей клетке оказался. Но это знание ничего не меняло. Более того, оно делало его положение ещё более безнадёжным. Потому что теперь он знал, что его чувства, его зависимость, его потребность в Оскаре — это не слабость характера, не любовь?. Это спроектированная, запрограммированная реальность. И вырваться из неё было так же возможно, как вырваться из собственной кожи. Он не пошёл ни к Оскару, ни к Заку. Он просто сидел в темноте, глядя в окно на мелькающие огни, и чувствовал, как последние остатки его старого «я» — того дерзкого, самоуверенного альфы — окончательно отваливаются и рассыпаются в прах. Он взял эту информацию на заметку. Не как план к действию. А как похоронную песнь самому себе. Теперь он знал имя своего палача и природу своей тюрьмы. Но ключ от неё, если он и существовал, был только у одного человека. И Ландо уже не верил, что когда-нибудь попросит его об этом. Потому что тюрьма, какой бы чудовищной она ни была, стала его единственным домом.                  

***

Оскар Пиастри всегда жил в мире безупречной внутренней тишины. Эмоции были не более чем данными, которые нужно было проанализировать, оценить их влияние на эффективность и отложить в сторону. Люди — сложными системами, поведение которых можно предсказать и, при необходимости, скорректировать. Так было всегда. До Ландо. Ландо Норрис ворвался не как система, а как стихийное бедствие. Яркое, громкое, непредсказуемое. И вопреки всем планам, всем инструкциям Зака и Андреа, Оскар не смог удержаться от того, чтобы не потрогать это пламя. Сначала из любопытства. Потом — из одержимости. Он никогда не считал это экспериментом. Эксперимент предполагал дистанцию, чистоту метода, готовность завершить проект. С Ландо не было дистанции. С самого первого взгляда, с той самой дерзкой улыбки и вызова в глазах, что-то в Оскаре откликнулось. Не аналитическая часть. Что-то глубже, примитивнее, что он в себе даже не подозревал. Он захотел не изучить, не доминировать ради доминирования. Захотел иметь. Присвоить эту яркость, эту дерзость, эту жизнь. Сделать её своей. И вот он сидел в гараже McLaren в Монако, глядя на монитор, где высвечивались результаты третьей сессии квалификации. Рядом с ним, буквально в полуметре, Ландо с силой швырнул на пол рацию, и громкий треск пластика заставил вздрогнуть даже видавших виды механиков. — Что за херня?! — рявкнул Ландо, его лицо было искажено яростью, но не привычной, спортивной злостью, а чем-то более острым, истеричным. — Я проехал чистейший круг! Чистейший! И время хуже, чем в Q2! Это блять как?! Инженеры засуетились, залепили уши наушниками, пытаясь разобраться в данных. Но Оскар смотрел не на данные. Он смотрел на Ландо. Видел, как у того трясутся руки. Как капельки пота, не от жары, а от чистого нервного напряжения, скатываются по вискам. Видел ту самую странную бледность и вспышки нездорового румянца на щеках, которые замечал последние дни. Гормональный сбой. Перестройка. Мозг тут же выдал диагноз, чистый и безжалостный. И с этим диагнозом в груди у Оскара что-то ёкнуло. Не триумф учёного, подтвердившего гипотезу. Что-то тяжёлое и ужасно неприятное. Чувство вины. Он ломал его. Неосознанно. Каждая их близость, каждый момент, когда он брал контроль, каждый раз, когда он укладывал Ландо спать со своей рукой на его животе, будто метит территорию, — всё это было кирпичиками в стене, которую он возводил вокруг когда-то неукротимого духа. И теперь эта стена давила на Ландо изнутри, мешая ему даже там, где он должен был быть королём — на трассе. Ландо повернулся, и его взгляд, полный немой ярости и замешательства, на секунду встретился со взглядом Оскара. В тех глазах, которые раньше бросали ему вызов, теперь читалась невысказанная просьба о помощи. И Оскар не выдержал. Он первым отвёл глаза. — Проверьте датчики давления в шинах, — сказал он в свою рацию голосом, который даже ему самому показался чужим. — Возможна ошибка при передаче данных телеметрии в Q3. Он знал, что проблема не в шинах. Проблема была в нём. В том, что он сделал с Ландо. И в том, что он чувствовал к нему теперь. Раньше Оскар думал, что его влечение — это просто ещё одна форма контроля. Самый эффективный способ подчинить себе сложную, красивую систему. Но сейчас, глядя на сломленную от злости и усталости спину Ландо, он понимал, что ошибался. Он не хотел ломать. Он хотел… быть и любить. Но быть с кем-то живым, целым, сильным. А то, что он делал, убивало в Ландо именно эту силу. И это вызывало в Оскаре нечто пугающее и совершенно новое — жалость. И страх. Страх, что он все это время врал о себе. «Любовь» — это слово было слишком громким, слишком человеческим для его внутреннего лексикона. Но что-то очень на неё похожее сжимало ему горло, когда он видел, как Ландо, сжав кулаки, пытается взять себя в руки перед камерами. Вечером, в номере, Ландо был на взводе. Он метался, не в силах усидеть, его нервы были оголёнными проводами. — Я не понимаю, — бормотал он, не глядя на Оскара, который сидел, наблюдая за ним. — Я всё чувствовал. Машина была идеальна. А время… время говно. Как будто я ехал с ручником. Или… или я стал слабее. Последние слова он выдохнул так тихо, что их почти не было слышно. Но Оскар услышал. И снова — этот острый, режущий укол вины. Он поднялся и подошёл к Ландо. Не как кто-то главный, а… иначе. Он взял его за лицо, заставив встретиться взглядом. Ландо попытался вырваться, но в его движениях не было прежней силы, только нервная дрожь. — Послушай меня, — сказал Оскар, и его голос, обычно такой уверенный, звучал с непривычной напряжённостью. — Это не ты. Понимаешь? Это… обстоятельства. Стресс. Что угодно. Ты не стал слабее. Он не лгал в этом. Но лгал прямо в глаза в другом. И ненавидел себя за это. Но сказать правду? «Ты меняешься, Ландо, потому что я перестраиваю твою биологию под себя. И твои результаты на трассе скорее всего моя вина. Я сам не знал, что могу влиять на тебя»? Он не мог. Потому что правда означала бы конец. Ландо сбежит, возненавидит его, сломается окончательно. А Оскар… Оскар боялся этого больше, чем чего бы то ни было. Он боялся потерять его. Это осознание обрушилось на него с новой силой. — Ври дальше, — хрипло прошептал Ландо, но его глаза закрылись, и он прижался лбом к плечу Оскара. Этот жест доверия, этой поиск утешения у самого источника своей боли, был хуже любого обвинения. Оскар обнял его, прижал к себе. Он чувствовал, как бьётся чужое сердце, и как его собственное отвечает ему в унисон. Маска холодного аналитика, бесчувственного парня, дала глубокую трещину. Под ней оказалось нечто пугающе человеческое: привязанность, вина, страх и та самая, запретная потребность не просто владеть, а… беречь. Он целовал его в тот вечер почти как влюбленный. С оттенком отчаяния и обещания, которое он, возможно, не сможет сдержать. Он гладил его по спине, укладывал спать, и его мысли были хаотичны, лишённые привычной ясности. Он любил его. Этому не было названия в его протоколах, не было места в его планах. Но это было фактом, таким же неоспоримым, как законы физики. И этот факт делал его уязвимым. И ставил перед чудовищным выбором. Решить, стоит ли ему рисковать всем? Маска треснула. И Оскар Пиастри впервые в жизни стоял перед проблемой, которую не мог решить с помощью холодной логики и тотального контроля. Проблемой, которая билась в его груди под именем «Ландо Норрис».