Гонка за доминированием

Утро было ослепительно ярким и безжалостным. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, резал Ландо по глазам, как нож. Он лежал на боку, спиной к центру кровати, и несколько долгих, мучительных минут просто пытался понять, где он и что та тяжёлая, гудящая пустота в его груди. Потом память накатила волной — не картинками, а ощущениями. Жгучее прикосновение рук на его коже. Давящая, всепоглощающая близость. Голос, тихий и властный. Чувство собственного тела, откликающегося на приказы. И самое страшное — чувство заполненности, глубокой и не стираемой, которое до сих пор эхом отдавалось где-то в его костях. Он резко перевернулся. Вторая половина кровати была пуста. Простыни смяты, подушка сохранила вмятину, но Оскара там не было. Как будто его и не было. Как будто всё это был дикий, постыдный сон наяву. Но это был не сон. В воздухе ещё витал слабый, едва уловимый след — не альфа-запаха, не омега-сладости. Чистый, холодный, как горный воздух после грозы. Запах Оскара. Запах победы. Ландо вскочил с кровати так быстро, что у него закружилась голова. Его тело отозвалось болью — не острой, а глубокой, мышечной, как после самой изнурительной гонки, но сосредоточенной в совсем других местах. Каждое движение напоминало ему о прошлой ночи. Он зажмурился, пытаясь подавить рвотный позыв. Он должен был уйти куда-то. Даже из своего номера. Сейчас же. Он оделся на автопилоте, выбрал самые тёмные очки, натянул капюшон. В зеркале мелькнуло бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Он выглядел так, будто проиграл не одну гонку, а все гонки разом. Он отвернулся.

***

Избегание Оскара в переполненном паддоке стало для Ландо новой, изматывающей дисциплиной. Это было сложнее, чем любой квалификационный круг. Он выстраивал свой маршрут с математической точностью, предвосхищая, где может появиться Оскар. Он приходил на брифинги в последнюю секунду и уходил первым. На командные фото вставал так, чтобы между ними обязательно был кто-то — инженер, Андреа, даже Зак, который с любопытством посмотрел на него утром, но промолчал. Когда избежать встречи взглядом было невозможно, Ландо смотрел сквозь Оскара. Видел его, но не видел. Он отвечал на его нейтральные, профессиональные вопросы («Ландо, данные по температуре тормозов в длинном повороте…») односложно, не глядя в глаза, и сразу же отворачивался. Он заставлял своё тело не реагировать на его приближение, хотя каждый раз, когда тот проходил мимо, по спине Ландо пробегал ледяной или, наоборот, жгучий трепет. Оскар же, казалось, ничего не замечал. Или делал вид. Он был таким же, каким был с первого дня — спокойным, сосредоточенным, вежливым. Идеальным напарником. Эта его нормальность бесила Ландо больше всего. Как будто ничего не произошло. Как будто он не перевернул чей-то мир с ног на голову, не заглянул в самую тёмную его часть и не поставил там своё клеймо. На треке Ландо пытался утопить всё в скорости. Он гнал машину до предела, рискуя, входя в повороты на грани срыва. Адреналин должен был выжечь всё лишнее. И на время это работало. В кабине, под рёв двигателя, он был ещё Ландо Норрис. Альфа. Гонщик. Но как только он вылезал из машины, как только гул стихал, призраки возвращались. Он ловил себя на том, что ищет в толпе у гаража тёмные волосы и спокойную осанку. И ненавидел себя за это.                 

***

Вечером, после гонки (он финишировал пятым, Оскар — девятым, достойно для новичка), Ландо заперся в своём номере. Он включил ледяной душ и стоял под ним, пока тело не онемело от холода. Он тёр кожу мочалкой, пытаясь стереть невидимые следы. Но стереть можно было только верхний слой. Ощущение внутри, это странное, глубокое знание, что что-то изменилось навсегда, оставалось. Он вышел из душа и сел на край кровати, уставившись в стену. В тишине снова зазвучали слова Оскара. «Ты хочешь, чтобы тебя покорили». «Ты уже сдался». — Нет, — прошептал он в пустую комнату, сжимая кулаки. — Нет, мать твою, Пиастри. Но протест звучал пусто. Потому что его тело, его нервы, его сон, нарушенный внезапными, яркими воспоминаниями о прикосновениях, кричали об обратном. Он был покорён. Физически. Психологически. И теперь эта покорность жила в нём, как инородное тело, с которым он не знал, что делать. Он лёг и уставился в потолок. В голове, помимо его воли, всплыла картина: Оскар над ним, его глаза в полумраке, полные той тёмной, хищной уверенности. И странное дело — вместе со стыдом и яростью, всплыло другое чувство. Острое, запретное, похожее на то самое наслаждение, которое вырвало у него все внутренности. Его рука сама потянулась вниз, к животу, как бы проверяя, не осталось ли там отголоска. Он дёрнул её назад, как от огня. — Сука, — прошипел он сам себе. — Соберись, блять Ландо. Но «собраться» означало снова стать тем, кем он был до этого. А эта личность, альфа-лидер, казалась теперь картонной декорацией, которую кто-то грубо сорвал, обнажив то, что было под ней — что-то неустойчивое, сбитое с толку и… отзывчивое. Слишком отзывчивое на определённый холодный взгляд и твёрдые руки. Он провёл остаток ночи без сна, слушая, как бьётся его сердце, и пытаясь не думать о том, что завтра снова придётся видеть того, кто стал одновременно его самым большим унижением и самым навязчивым, необъяснимым кошмаром. И, что хуже всего, соблазном. Избегание было тактикой. Но Ландо уже смутно понимал, что это битва, которую он проигрывает с каждым часом. Потому что бежать можно от человека. Бежать от самого себя — невозможно. А часть его самого теперь навсегда носила отпечаток Оскара Пиастри.                 

***

Прошло два дня. Два дня изматывающего театра, где Ландо играл роль самого себя — громкого, дерзкого, слегка надменного альфы. Он шутил с механиками, давал интервью с ослепительной улыбкой, обсуждал настройки машины с видом полного погружения. Внутри же был только вой ветра в пустоте и постоянное, изводящее напряжение от необходимости сканировать пространство на предмет одного-единственного человека. Оскар, проклятый Оскар, вёл себя как ни в чём не бывало. Ни одного намёка, ни одного странного взгляда. Он был бетой. Идеальной, предсказуемой бетой. И от этого Ландо хотелось биться головой о стену. Как будто той ночи не было. Как будто всё, что Ландо вынес из неё — этот всепроникающий стыд, это смятение, эти вспышки запретного воспоминания — было только его личной галлюцинацией. К вечеру второго дня, вернувшись в отель после дебрифа, Ландо был на грани. Нервы были оголены. Он не мог есть, не мог сосредоточиться на сериале, не мог лечь, потому что стоило закрыть глаза, как перед ним вставало лицо Оскара в момент кульминации — искажённое не болью, а сосредоточенной, торжествующей властью. И его собственное тело тут же отвечало предательским теплом. Он ходил по номеру, как тигр в клетке. Он пытался злиться. Злиться на Оскара, на Зака, на Андреа, на самого себя. Но злость была вязкой и бессильной. На её месте зияла другая, куда более опасная пустота — потребность. Он не хотел этого признавать. Он боролся изо всех сил. Но чем сильнее он пытался вытеснить воспоминания, тем ярче они вспыхивали. Не только унижение. Ощущения. Невероятная, всепоглощающая интенсивность этих ощущений. Та близость, которая была не нежностью, а захватом. И которая почему-то оставила в нём не только шрам, но и голод. Такой же острый и извращённый, как и всё произошедшее. Он остановился посреди комнаты, сжав виски пальцами. Это было безумие. Абсолютное, клиническое безумие. И всё же его рука потянулась к телефону, лежавшему на тумбочке. Он взял его, экран осветил его осунувшееся лицо в темноте. Он пролистал контакты. Нашел имя: Oscar Piastri. Чисто деловой контакт, сохранённый в первый день. Палец завис над экраном. Каждая клетка его альфа-существа вопила против этого. Это будет капитуляция. Окончательная и бесповоротная. Белый флаг, выброшенный им самим. Но ты уже проиграл, — шепнул ему холодный, внутренний голос, очень похожий на голос Оскара. Ты уже сдался той ночью. Теперь речь только о том, как ты с этим живёшь. В вечном бегстве и саморазрушении… или… Или признав поражение. Приняв новые правила. И, возможно, выпросив у победителя хоть какое-то облегчение от этого невыносимого внутреннего хаоса. Ландо зажмурился. Потом резко, почти яростно, ткнул пальцем в экран, открыв окно нового сообщения. Он не думал. Думать было смертельно. Он просто печатал, выпуская наружу тот клубок ярости, стыда и невыносимого желания, который душил его изнутри. Сообщение от Lando Norris: Ты доволен?  Доволен, блять, тем, что сделал?   Сидишь теперь такой весь самодовольный, разложил всё по полочкам в своей холодной башке?  А я тут с ума схожу.  Мне даже на тебя смотреть противно. И одновременно… Блять. Приходи. Сейчас. Ко мне. Если не придёшь – взорву твой гребаный симулятор нахуй. Он отправил сообщение, прежде чем осознал весь ужас написанного. Это была не просьба. Это был крик. Крик загнанного в угол зверя, который одновременно и рычит, и подставляет горло. Он швырнул телефон на кровать, как раскалённый уголь, и схватился за голову. Что он наделал? Теперь Оскар точно будет знать. Будет знать всё. О его слабости. О его смятении. О его… нужде. Прошло пять минут. Десять. Тишина. Ландо уже начал надеяться (и отчаянно бояться), что Оскар проигнорирует этот истеричный выпад. Что он оставит его гнить в его собственном аду. Потом телефон тихо завибрировал один раз. Одно короткое, роковое уведомление. Ландо замер, сердце врезалось в рёбра. Он медленно, будто приближаясь к краю пропасти, взял телефон. Сообщение от Oscar Piastri (Малыш): Номер 721.  Я жду.  Не взрывай симулятор. Это дорогое оборудование. В сообщении была та же ледяная, всё позволяющая себе уверенность. И адрес. Приглашение. Или приказ. Ландо опустил телефон. Он стоял в центре тёмного номера, и его трясло — мелкой, неконтролируемой дрожью. Он проиграл. Ещё до того, как сделал первый шаг к двери. Он сам протянул поводок. И Оскар, не колеблясь, взял его в руки. Он посмотрел на дверь своего номера. Потом на дверь в коридор, которая вела к лифту, а лифт — к номеру 721. Путь был коротким. Всего несколько десятков метров. И бесконечным. Он сделал глубокий, сдавленный вдох. Потом ещё один. Потом взял ключ-карту и вышел в коридор, не оглядываясь. Его шаги отдавались эхом в пустом пространстве. Каждый шаг был предательством по отношению к самому себе. И каждый шаг приносил странное, болезненное облегчение. Он не шёл навстречу Оскару. Он шёл навстречу единственному человеку, который теперь знал о нём самую ужасную правду. И, возможно, единственному, кто знал, что с этой правдой делать.

***

Дверь номера 721 была ничем не примечательна — такая же, как и все остальные в этом коридоре. Ландо замер перед ней, его кулак был сжат, но поднять его, чтобы постучать, казалось самой трудной задачей в жизни. Его сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял гул. Он не постучал. Дверь тихо отъехала сама, как будто его ждали. В проёме, подсвеченный мягким светом торшера, стоял Оскар. Он был в простых чёрных тренировочных штанах и серой футболке, босиком. Он просто стоял и смотрел на Ландо своим спокойным, проницательным взглядом, который теперь казался Ландо рентгеновским. — Заходи, — сказал Оскар просто и отступил, давая ему пройти. Ландо переступил порог, и дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Воздух в номере пахнул чистотой, каким-то нейтральным гелем для душа и… им. Оскаром. Этот запах ударил в ноздри, и Ландо почувствовал, как его колени слегка подкосились. Оскар прошёл в центр номера и обернулся, скрестив руки на груди. Он ждал. — Ну? — выдавил из себя Ландо. Его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине. Он пытался держать осанку, расправить плечи, но это получалось карикатурно. — Я здесь. Доволен? Пришёл полюбоваться на результат своей работы? Оскар не ответил сразу. Он медленно, оценивающе окинул его взглядом — с головы до ног, задерживаясь на напряжённых кулаках, на дрожащей линии челюсти, на глазах, в которых бушевала буря из ярости, стыда и отчаянной мольбы. — Ты выглядишь ужасно, — констатировал он наконец. Без сочувствия. Как врач, ставящий диагноз. — О, извини, что не оправдал твоих ожиданий после того, как ты меня выебал и выбросил! — сорвался Ландо, и его голос снова подскочил на истеричной ноте. Он сделал шаг вперёд, агрессивный, но пустой. — Ты хотел сломать? Поздравляю, малыш! Ты сломал! Видишь обломки? Доволен? Оскар не дрогнул. Его спокойствие было оскорбительным. — Я не хотел ломать, — произнёс он тихо. — Я хотел показать тебе правду. И ты её увидел. И теперь не знаешь, что с ней делать. Поэтому ты здесь. — Я здесь, потому что ты свёл меня с ума! — крикнул Ландо, и в его голосе послышались опасные слёзы. Он отвернулся, проводя дрожащей рукой по лицу. — Я не могу спать. Не могу думать. Всё пахнет тобой. Всё напоминает о… о том… Он не смог договорить. Слова застряли комом в горле. Наступила тишина. Потом Ландо услышал тихие шаги. Оскар приблизился. Он не прикасался к нему, просто встал рядом. — О чём? — спросил он так же тихо. — О том, как ты отдался? О том, как тебе это понравилось, даже когда твой разум кричал, что это неправильно? Ландо вздрогнул, как от удара. Он зажмурился. — Заткнись. — Или о том, — продолжил Оскар, его голос стал ещё тише, интимнее, — что ты теперь боишься, что больше никогда не почувствуешь ничего подобного? Что только я могу дать тебе эту… интенсивность? Это было слишком. Слишком точно. Слишком больно. Ландо резко развернулся, его глаза горели. — Ты ничего не понимаешь! Я ненавижу тебя! Ненавижу за то, что ты сделал! — Врёшь же, — отрезал Оскар. И впервые за этот вечер в его глазах вспыхнуло нечто кроме спокойствия — искра нетерпения, почти раздражения. — Ты не ненавидишь меня. Ты ненавидишь ту часть себя, которая ответила мне. Которая хочет этого снова. И эта часть сейчас кричит в тебе так громко, что ты готов взорвать симулятор, лишь бы её заглушить. Он сделал шаг вперёд, и теперь они стояли почти вплотную. Ландо отступил, наткнувшись на спинку кресла. — Не подходи… — Почему? — Оскар не остановился. Он был уже в сантиметрах. Его запах, его тихая, подавляющая сила обволакивали Ландо. — Ты же сам пришёл. Написал. Приходи. Это был не вызов. Это была просьба. Сейчас я просто даю тебе то, о чём ты просил. — Я не просил… — начал Ландо, но голос его снова предательски дрогнул, когда Оскар поднял руку. Оскар не схватил его. Он просто положил ладонь на его грудь, чуть левее центра, где бешено колотилось сердце. Прикосновение было тёплым, твёрдым и неумолимым в своей простоте. — Вот, — сказал Оскар, глядя ему прямо в глаза. — Твоё сердце говорит за тебя. Оно бьётся так, как будто ты на стартовой решётке. Но это не адреналин от гонки, Ландо. Это адреналин от того, что я рядом. От того, что я могу снова коснуться тебя. И ты этого боишься. И ты этого хочешь. Ландо не мог оторвать взгляд от его руки на своей груди. Он не мог дышать. Всё сопротивление, вся ярость, всё ненавистное высокомерие разбивалось об эту простую, неоспоримую правду. Он стоял, пойманный, пригвождённый к месту этим прикосновением и этим взглядом. — Что… что ты хочешь от меня? — выдохнул он, и это был уже не крик, а сломанный шёпот. — Сейчас? — Оскар наклонил голову. В его глазах вспыхнула та самая тёмная, хищная искра, которая сводила Ландо с ума. — Я хочу, чтобы ты перестал врать. Самому себе. Мне. Я хочу, чтобы ты признал, зачем пришёл. А потом… — его пальцы слегка впились в ткань футболки Ландо, — …потом я сделаю так, чтобы этот кошмар, от которого ты не можешь избавиться, стал твоей новой реальностью. И ты перестанешь от него бежать. Потому что бежать будет некуда. Ландо закрыл глаза. Внутри него рухнула последняя стена. Не было больше сил на ложь. Не было сил на борьбу. Была только невыносимая усталость и эта всепоглощающая, позорная потребность. — Да, — прошептал он, и это слово стоило ему всего. — Да, блять. Я пришёл, потому что не могу выбросить тебя из головы. Потому что хочу, чтобы ты снова… Я ненавижу это. Ненавижу себя за это. Но я здесь. Он открыл глаза. Оскар наблюдал за ним ещё секунду, как будто проверяя искренность. Потом его губы тронула едва заметная, не читаемая улыбка. — Хорошо, — сказал он просто. — Наконец-то честность. И его рука с груди скользнула вверх, к шее Ландо, снова найдя то самое место, где пульсировала артерия. Хватка была твёрдой, владеющей. Это не было насилием. — Теперь можешь перестать бороться, — тихо приказал Оскар. — Я всё возьму на себя. Ландо стоял, опустив голову, его дыхание постепенно выравнивалось, но дрожь внутри не утихала. Он ждал. Ждал возвращения той яростной, всепоглощающей близости, которая выжгла его дотла в прошлый раз. Ждал нового витка унижения, которое, как он уже с ужасом начал понимать, стало для него странной, извращённой формой облегчения. Но Оскар отпустил его шею. Вместо этого его руки опустились на плечи Ландо, мягко, но настойчиво развернули его и подтолкнули в сторону кровати. — Ложись. Это был приказ, но не грубый. Спокойный. Как инструкция механику. Ландо, повинуясь, сел на край матраса, потом медленно откинулся на спину, уставившись в потолок. Его тело было напряжённой струной, ожидающей движение смычка. Оскар сел рядом. Не сверху, не между его ног. Просто рядом, на расстоянии вытянутой руки. Он смотрел на Ландо, и его взгляд был пристальным, аналитическим, но в нём теперь читалось что-то новое, почти… клиническая забота. — Ты не спал, — констатировал Оскар. — А с чего бы? — огрызнулся Ландо, но почти беззвучно. Его голос был глухим. — И не ел как следует. — Я не пришёл сюда за заботой, малыш, — Ландо выдавил кличку, цепляясь за неё как за якорь в этом море неопределённости. — Мне не нужна личная нянька. Оскар не отреагировал на «малыша». Он, кажется, даже не услышал. Или услышал, но счёл неважным. Его рука протянулась и легла Ландо на живот, чуть ниже солнечного сплетения. Прикосновение было не сексуальным. Оно было… оценивающим. Тёплая ладонь лежала неподвижно, словно считывая напряжение мышц, частоту дыхания. — Расслабься, — сказал Оскар тихо. Его пальцы начали медленно, едва заметно водить по коже сквозь тонкую ткань футболки. Не щекоча, не возбуждая. Массируя. — Ты весь в узлах. И это только усугубляет всё. Ландо замер. Это было не то, чего он ожидал. Это было хуже. Гораздо хуже. Потому что от грубости, от насилия можно было защищаться гневом. А от этой… этой тихой, уверенной заботы не было защиты. Она обезоруживала. — Не трогай меня, — пробормотал он, но его тело, предательское тело, уже начало откликаться на это монотонное, успокаивающее движение. Мышцы живота, скованные спазмом, начали понемногу отпускать. — Врёшь опять, — так же тихо ответил Оскар, не останавливаясь. Его рука двинулась выше, к груди, снова нащупывая бешеный ритм сердца. — Видишь? Оно замедляется. Твое тело умнее тебя. Оно знает, что сейчас безопасно. «Безопасно». Какое чудовищное, неправильное слово для этой ситуации. И всё же… Ландо почувствовал, как по его спине разливается тёплая, тягучая волна расслабления. Сопротивление требовало сил, а их не осталось. Он сдался. Не в страсти, а в этом тихом, методичном разборе его защит. Оскар наклонился и, к изумлению Ландо, начал снимать с него кроссовки. Аккуратно, один за другим, ставя их рядом с кроватью. Потом он потянул за пояс его джинсов. — Поднимись. Ландо, почти в трансе, приподнял бёдра, позволив стянуть джинсы и носки. Он остался в футболке и боксерах. Оскар не стал раздевать его дальше. Он просто устроил его удобнее на кровати, поправил подушку. — Перевернись на бок. Ко мне спиной, — последовала следующая инструкция. Ландо повиновался. Он лег на бок, лицом к окну, чувствуя себя невероятно глупо и уязвимо. Потом он почувствовал, как Оскар лёг позади него, не прижимаясь вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела. И затем… рука Оскара легла ему на живот снова, а другая — на голову. Пальцы Оскара погрузились в его волосы. Нежно, но уверенно начали массировать кожу головы, разминая затылок, виски. Это было невыносимо хорошо. Не сексуально хорошо. По-человечески хорошо. Такое простое, базовое утешение, которого Ландо, кажется, не получал с детства. От которого у него предательски защемило в горле. — Зачем ты это делаешь? — прошептал Ландо в темноту, его голос был приглушён подушкой. — Потому что ты в этом нуждаешься, — ответил Оскар просто. Его дыхание было ровным, тёплым у него на затылке. — А я ненавижу, когда система работает неэффективно. Ты — важная часть моей системы сейчас. Твои страдания мешают. «Система». Не «мы». Даже не «ты». Система. Это должно было звучать холодно. Но в контексте его рук, разглаживающих спазмы на спине и животе Ландо через футболку, это звучало как странная, извращённая форма ответственности. — Я тебе не собственность, — слабо протестовал Ландо, но его тело уже полностью раскисло под этими прикосновениями. — Нет? — Оскар произнёс это задумчиво. Его рука на животе Ландо остановилась, ладонь полностью легла на него. — А чья тогда отметка до сих пор жжёт тебя изнутри? Чьи слова твоё тело помнит наизусть? — Я всё ещё ненавижу тебя, — пробормотал Ландо, но это уже была ритуальная фраза, лишённая жара. — Знаю, — согласился Оскар, и его пальцы снова задвигались в волосах Ландо. — Ненавидь. Это не имеет значения. Ты мой. И я буду с тобой так, как считаю нужным. А сейчас тебе нужен сон и покой. Оскар не сказал ни слова о странной мягкости кожи на внутренней стороне бёдер Ландо. Ни слова о том, как изменился оттенок его запаха — стал менее резким, более глубоким, с едва уловимыми сладковатыми нотами, которые не должны были быть у альфы. Он всё видел, всё считывал, всё фиксировал в своей безупречной памяти. Но не озвучивал. Ещё не время. И знал ли он сам что происходит? Ландо не сказал ничего. Он просто лежал, постепенно тая под этими размеренными, властными прикосновениями. Борьба ушла, оставив после себя не побеждённость, а странную, тягучую усталость. И в этой усталости, под рукой на своём животе, под тихим дыханием у затылка, он впервые за двое суток почувствовал… не мир. Не спокойствие. Но перемирие. С Оскаром. И с той частью себя, которая сдалась. Его веки стали тяжёлыми. Борьба со сном была последней битвой, которую он проиграл почти без сопротивления. Перед тем как провалиться в тёмную, безсновидную пустоту, он уловил последнюю мысль: этот «малыш» оказался страшнее любого альфы. Потому что он не просто победил. Он решил закрепиться. И сделал это так, что даже ненависть не могла быть опорой. Оскар чувствовал, как дыхание Ландо становится глубоким и ровным. Только тогда он позволил себе расслабиться. Он не спал. Он наблюдал. Анализировал изменения, происходящие в организме под его рукой. Его лицо в темноте было непроницаемым. Он выиграл ещё один раунд. Но настоящая битва, битва за полное превращение, только начиналась. И она будет долгой. И, что самое интересное для него, абсолютно добровольной со стороны Ландо.