Просьбы.

Вовка присылает письма примерно раз в месяц. Кащей догадывается, что чаще некогда, да и засмеют товарищи, а так - традиция. Все вместе пишут, вместе отправляют. В тюрьме примерно также оно было, реже писать можно, чаще - нет. Декабрь 1987 - "Пацанам передавай привет, чтоб помнили." Первое письмо. Первая просьба. У Кащея в районе ключиц раскалывается стеклянный шар, почему-то больно глотать и дышать. Вова просит его. Именно Кащея. Письмо ко всем, а просьба то на самом деле - ему. Просит передать привет. Будто не знает, как все весточки ждут. Будто Кащей собирался скрывать. Адидас ушел звездой - 20 лет, КМС по боксу, вылетел с треском со второго курса института, отсрочка кончилась, здравствуй, осенний призыв. Набухал на проводах всю улицу, да так что дядю Толю все вместе домой потом несли, собрал манатки и поехал служить. Хотя знал куда потом его направят. Знал и как-то даже заикнулся, что согласится если спросят. Вся скорлупа была от него в экстазе. Он подтягивался на спор, "кто больше?", обыгрывал в карты, но денег не ставил и не брал в подарок, даже щелбаны ставил вполсилы, не больно. Два раза ломал руку в драке с Кинопленкой. Сколько рук сломал самой Кинопленке - все уже сбились со счета. Один раз провожая Зиму до гаража с картошкой плюнул в Киселя, пацана с Кинопленки, оставившего Зиме фингал перед первым уроком. Поговорили в интимной обстановке гаражного кооператива «Звезда». Тот потом в сторону Универсама даже глаза не поднимал. Зима в благодарность отсыпал Вове пол мешка картошки. А Вова приволок потом её к Кащею. Сказал пожарить с папкой на новый год. Имея отличную скорость и дыхалку, единственный со всего старшего состава не имел ни одного привода. Секрет побега от ментов не скрывал - "спорт, смекалка, знание географии". Словом, каждое письмо Адидаса впитывалось Универсамом как Коран или Библия, как единственная истина. А Кащей, приходя с почты, был пророком Мухаммедом или Петром, собирая вопросы и просьбы, глаза жалобные и внимание всеобщее горстями в кисти, тоненькую бумажку в клеточку перечитывая и со всеми обсуждая. Из рук не выпускал. Ответы писал один, без пацанов. Но их приветы и новости пересказывал услужливо, как просили. Что ему сложного-то, коли просят нормально? Февраль 1988 г. - "Никит, вышлите мне, пожалуйста, с пацанами орехов. Не знаю че со мной, орехов хочется, кошмар как. Белкой становлюсь походу." Кащей читает вслух, медленно, театральные паузы выдерживая. Одну и ту же фразу разными голосами, то на веселый, то на грустный манер перечитывая. Пацаны ржут, Турбо бежит в сторону приближающейся мачехи Вовы, радостно размахивая руками. Та косится в сторону лавочек, где Кащей публичные чтения устраивает. Улыбается настороженно, у Турбо про орехи переспрашивает. Проверяет ему свободной от сумок рукой температуру, лавочка катается со смеху. Апрель 1988 г. - "Передай Маратику чтоб на родительский день поехал с моими на кладбище, помочь там надо. Оградку тете Любе покрасить. И сам сходи к папке. Привет передай от меня." На поминках Кащеевого бати с улицы был один только Вова. Много взрослых, в основном родственники с окрестных деревень. Вова остался помогать тете Жене с кутьей. Много осталось, надо разложить всем в дорогу. Вова ни разу не был у Кащея. В подъезде и во дворе, даже на крыше - был десятки, сотни раз. Но в квартиру не звали ни разу. Отец Никиты ловил их иногда на лавочках с сигаретами, когда выходил по утру за водкой. Они с Кащеем обычно после этого орали друг в друга минут десять, отец о том, какое его сын "бестолковое племя" а Никита о том, как яблочко от яблони, и под громкий харчок отца они не выдерживали и уходили курить и обсуждать кино в другой двор. Жёлтые обои в кухне отклеиваются местами, обивка дивана пахнет табаком. Тетя Женя звенит тарелками в комнате. Воздух густой, по углам залегли тени. На подоконнике дохлые мухи. Будто отец ушел, но в стенах что-то от него осталось. Вова вляпался рукой в липкую кастрюлю, где отмачивали изюм, думает где помыть руки. Вспоминает дверь у входа, находит. В ванной, освещенной ярким желтым, Никита сидит на полу. В черном траурном, с чужого плеча, спиной к облезлой акриловой ванне прислонившись, прямо на холодной рыжей плитке. Колени согнуты, в них упираются локти, кисти нервно массируют голову. Вова пугается. Но не прячется. Всем нутром собирается воедино, с силами, зовет: -Никит? На него поднимаются звериные, красные. Но не злые. "Не злые", с удивлением думает Вова. Вове 17, Никите 21. У него искусаны губы, глаза мокрые и печальные. Смотрят из-под разметавшихся кудрей, слипшихся по-детски ресниц, на лице отпечатки ладоней, в которые вжимался, прятался. Он прячется в собственном доме. Вовино сердце валяется в деревянном крашеном плотным слоем коричневой краски пороге ванной. Май 1988 г. - "К хадишевским не лезьте. Пожалуйста." 87ой. Октябрь. Суворов уже месяц вообще не появляется в институте. Зато от качалки за уши не оттащишь. Не пропускает сборов и патрулирует свой район стабильно, исправно, как по часам. Казань, вечер, пролет арки, Адидас, треск спички, "слышь ты!", сбитые казанки. Разбитые стекла, кровоподтёки, крики "милиция!". На следующее утро - новые деньги в общак. Новые рассказы перед завороженной толпой, повествующий весело об очередном побеге от ментов Адидас. Иногда он ходит парой с кем-то или втроем, иногда и вовсе один. Кащей сидит весь месяц как на иголках. Особенно когда слышит как Вова один уложил двоих или троих. Как оказывается потом - не зря. В один из красивых теплых осенних вечеров ему в квартиру долбиться Маратик. Один взгляд на перепуганного малого сжимающего кастет в руке объясняет Кащею все: -Где?! Единственное что может проорать автор, впопыхах запрыгивая в обувь. -З-зооботсад! Внутри Никиты все холодеет. Они сбегают по лестнице не закрыв двери. -Хадишевские? -Да, - отвечает тихо семенящий по пятам Марат, пока трясущимися руками Никита выталкивает подъездную дверь, глазами бегая паникующе по двору, находит машину, как всегда, справа, на углу дома, - Он один. Кащей, пожалуйста, поехали! Перелетев чудом целыми ждановку, мимо остановки "улица Хади Такташа", через пару минут машина останавливается недалеко от Зооботсада, Маратик чуть не выпрыгивает в окно оки, бежит оглядываясь на Кащея испуганно, подгоняя, бледнеет подбегая к нужному двору. Кащей сердце глотая бежит нога в ногу за малым, по сторонам озирается. Заворачивая круто за угол они с Маратом почти нос к носу натыкаются на пару таких же как у них знакомых вороватых чернявых глаз. -Па.. Пацаны?! Валим-валим! И Вова Адидас после секундной остановки огибает своих спасателей и бежит мимо. За его спиной показывается 5 или 6 человек, все старшие, здоровые. -Сука! -Сука! Следуя за Адидасом до Кащея с задержкой доходит что тот не знает где они бросили машину. Затем доходит что надо Вове это как-то донести. Затем уже без задержки Кащей чувствует тупую боль от звонкого хлопка ребром ладони по левому уху. Отшатывается вправо, в ногах путается. Продолжает бежать. Если повалят он не жилец. Толпой задавят. Не смотря на погоняло еще как он смертный. Смаргивает темноту в глазах и звон в ушах. В боку колит, бежать и думать одновременно трудно, но он выхватывает глазами силуэт Маратика, удравшего вперед Вовы. "Отлично, он его приведет. Надо их задержать." Сзади догоняют, хватают за волосы и дергают за олимпийку, слава богу пока только один, видимо пошустрее всех. Кащей понимает, что у него один шанс и скорее всего меньше секунды. Дистанция сокращается. Его пытаются повалить, наносят удар в ребра кулаком, Кащей сгибается от боли но одну руку успевает выцепить. Шарит в кармане, легко знакомые очертания стали вынимает. Замахивается, не глядя, когда очередной замах сзади чувствует. Заточка полосует шустрого по лицу, скорее всего рассек щеку. Руки сзади исчезают, подкидываясь резко к голове, и Кащей несмотря на пульсирующую резь в ребрах бежит, дистанция снова увеличивается. "То, что надо,"- думает Никита, быстро на ходу оборачиваясь: хадишевский начинает истошно орать от боли и шока, кровь стреляет в воздух, отвлекая внимание. Со спины бить некрасиво. Уродливый шрам на всю жизнь это урок, так считается. Так справедливо. Если бы Кащей хотел он бы его убил. Даже не так: теперь если Кащей захочет он обязательно его убьет. Найти то будет проще простого. Выигранное время Суворовы растрачивать не стали и усвистели из виду, находит их Кашей уже за рулем заведённой ласточки и с открытой для него пассажирской дверью. Доставив все еще трясущегося Марата на машине домой, Кащей Вову к себе привозит. Солнце начинает садится. Заходя в квартиру включает свет во всех комнатах. Коих не много. Привычка. Ставит чайник, плюхается на табуретку у стены. Кухню заполняет запах газа. Вова садится за стол напротив. Обоев здесь теперь нет вообще - Кащей все ободрал. Все равно были негодные. -Показывай давай, где они тебя успели потрогать. Кащей выжидательно приподнимает брови. Смотрит из-под ресниц устало. В квартире жарко, он в одной бельевой майке и трениках. Руки после погони у обоих чуть подрагивают. Ожидает допроса Вова в серой спортивной футболке. Смотрит расфокусировано. Пальцами задумчиво по затылку ведёт. -Да нигде практически, в плечо клюнули только. Я стоял у подъезда как раз и немного башкой стенку задел. Наверное даже без синяка будет. -Покажись. Вова послушно голову Кащею подставляет, берет его пальцы в свои, направляет в волосы. Кащей игнорирует все свои мысли и инстинкты кроме тех, которые сейчас стоят на первом месте. Не важно, какие мягкие у Вовы волосы, важно, что под ними нет запекшейся крови. -Действительно, ни шишки ни сотряса, даже не рассек. Халтура. -Ну было больно, об бетон, - Вова оправдывается, следя за закипающим чайником. -Ясно дело. -Хотя больше обидно. -Ему обиднее, -сверкает опасно глазами Кащей, вспоминая что надо отмыть от крови заточку, - Что ты вообще на Хадишке забыл и какого хера там с кем-то зацепился? -Да ходят там всякие... Неприветливые личности. Не знаю, настроение плохое было. -Ты сейчас пошутил? -Кащей... Чайник кипит. -Я не хотел, - выдает Вова на выдохе, краской заливаясь. -Не хотел?! Не хотел?! От злости руки Никиты сами крутят кулаки, лицо краснеет, по левому уху простреливает боль. Он цедит через зубы: -Ты понимаешь или нет что меня он, тварь такая, теперь запомнил, что он нас искать будет? Что тебя, Марата могут подкараулить?! Ты знаешь вообще кто у нас на Приволжском за Хади Такташ стоит?! Суворов немигающим взглядом смотрит в стол. -Кащей... Я... А что... Теперь? -Теперь, Вовочка, иди ты в жопу со своим настроением, - Кащей злобно поднимает глаза и тут же жалеет. На лице напротив такая растерянность и страх, Кащею хочется встряхнуть себя хорошенько. А лучше похлопать себя по щекам, чтоб срочно прийти в чувства и избавиться от почти осязаемой потребности успокоить. Чайник с шипением плюётся на плиту. Никита делает движение рывком вперед и вверх, чтобы дойти до плиты с чайником нужно каких-то полтора метра, но в глазах резко темнеет. Ребро. Дыхание сбивается, плечом он ощутимо утыкается в стену. Скрутившись над столом, хватаясь за живот, Кащей находит себя в миллиметрах от Суворова. Тот своим лицом обеспокоенным близко-близко маячит, глазками кащеевы глаза, руки и грудь ковыряет. Руки на плечах лежат невесомо, правая от плеча до лопатки гладит. Успокаивает, "какая ирония," думает Кащей. -Никит-Никит-Никит, ты чего? Кащей воздух маленькими порциями выпускает и так же осторожно хиленько пьет. Боль отступает, у него получается медленно разогнуться. Руку от бока осторожно отнимает, скомканная майка снова падает поверх живота. Напуганное бледное лицо Суворова чуть светлеет. -Согнулся в три погибели, напугал, - смущенно глаза опускает, смотрит на складки белой ткани, будто старается через майку заглянуть, ребро проверить, - Я думал мало ли, сердце? У бати иногда так прихватывает. -Не дождешься, Вовка. Вова все еще держит его плечи, пальцами глубоко в голую кожу вжимаясь. Смотрит озадаченно и все еще тревожно на центр груди напротив. Руки держат цепко, ладони крупные, сильные, сжимают почти больно. У Кащея по спине бегают табуны, как же хочется уйти еще сильнее в это касание, с головой, вернуть движения плавные, потрогать в ответ. Прижать к себе, сказать "вот, вот он я, живой, целый, смотри". От этого желания невозможно избавиться, страшно пошевелиться. Одно неверное движение и он это сделает. Даст слабину. Поэтому Кащей замирает, дышит через нос шумно. Вова оборачивается на шум от плиты, вполоборота отключает газ. Будто выныривая из кокона, руки расцепляет удивленно. -Я чай налью, сядь, пожалуйста, посиди. Июль 1988 г.- "Не сидите там в каморке все лето, Казань взбодрите, погуляйте, пивка попейте." Кащей читая последнюю часть пацанам вслух, внутренне подавляет дрожь, набрасывает смешливость. Вспоминает лето. Лето 1986 года. Вова орет в окно кащеевской колымаги что есть дури. А дури много. На площади Тукая такие как они собираются кучками. Сильно чудить здесь нельзя: центр, пятница, пацаны уже тоже все вмазанные, да и патруль стоит во дворе. Но Кащей терпит, на оры из машины ничего не говорит. Следит пока, пока сильно чудить не станет. -Кащей, у тебя ласточка быстрее пархать может?! А то плетёмся как не знаю кто! -Да ты в окно ласточки выпадешь щас уже, птенчик мой. Успокойся! Адидас смеётся себе под нос. Никита выжимает из мотора его стабильный максимум, рекомендованный отцом - 80 км/ч. Вова возбужденно улюлюкает. Просит быстрее. Спустя пару кварталов тянется за стеклянной бутылкой пива в руке у старшего. Он празднует поступление в институт. Никита празднует почти месяц без стычек с Разъездом. У всех выпускные, все заняты были. Слава богу. -А пить за рулем не хорошо! -Ой, а что, мы в институт поступили - теперь самые умные стали? Не дам, хватит тебе сегодня. -Ты мне просто завидуешь. Никита паркуется возле пышной березы на подъезде к их остановке. Автобусов уже нет, прохожих практически тоже. Кащей впервые за долгое время пребывает в хорошем расслабленном настроении. Не завидует. Радуется. - Значит так, товарищ студент, гордость партии, первый октябренок школы, - Адидас на секунду резко становится серьезным, стараясь вслушаться, пока его снова не пробивает на ржач, - раз тебе пиво дороже дружбы - дружеские услуги окончены! Иди дальше пешком. Со вздернутым подбородком Суворов открывает дверь оки, выпадает в темноту улицы, под кащеевское хихикание тут же вырастает обратно в полный рост. Отряхивается. Делает удовлетворенный звук, будто сам себе, чем еще больше раскалывает старшего. Когда Вова обходит машину и просовывает руку за бутылкой через водительское окно, Кащей дергает младшего за кисть, вынуждая башку вслед за плечом скользнуть в салон машины. -А ты попроси. Я дам. -Ты же сказал...- начинает недовольно Суворов. Кашей все еще ржет открыто, зубами щербатыми в темноте сверкая. -Ну люблю я когда у меня хорошенькие студенты просят. Вова заливается краской, в глазах пьяных молния скачет. Хрипло смеется, руку на плечо кащеевское перемещая. Прикрывает глаза, вздыхает сладко и томно. У Кащея улыбка вянет стремительно, в глазах звонко капает страх. Сам-то не пил почти, так, дразнил большей частью, а ведет себя хуже вштыренного первокурсника. "Какие хорошенькие студенты?! Ты, блять, в кутузку захотел вернуться?! Или в Бехтеревке отдохнуть?! За языком следить на воле совсем разучился." Вова как заворожённый Кащея трогает, через ткань майки тонкую тепло свое отдавая, округлые изгибы мышц проминая неожиданно настойчиво, уверенно, распахивает глаза, как абитуриентка театрального чувственно чеканит слова полушёпотом: -Дорогой Кащей, прошу, не оставь страждущего в беде, верни мне бутылку пенного напитка, и я буду тебе благодарен! Под ребрами Кащея ожесточённо падает и взлетает, он слышит слова, но не понимает их смысл. Чувствует воздух, слетающий с губ напротив, видит растрепанные волосы, липнущие к потолку машины, очень близко, рука Вовы останавливается на задней поверхности шеи и младший с теплой улыбкой смотрит в его глаза. "Очень близко", вдруг понимает Кащей. -На, голодающее Поволжье, пей. Отдает поспешно пиво, чтобы скорее от прикосновения избавиться, пока его руки чужие изучают - он без рассудка, а без рассудка Кащей себе не доверяет совершенно. Не с таким Вовой. С торжествующей улыбкой Адидас отстраняет свою ужасно горячую ладонь от шеи мужчины, пальцами запутавшуюся в кудрях Никиты. Выныривает из темноты салона, волосы тревожит ветер. Озираясь по сторонам на ночные дворы, Адидас весь светясь делает глоток. К Никите возвращается речь и сознание. -Будешь должен. К сожалению, речь чуть обогнала сознание. Прикусывает язык, но уже поздно. Адидас давится пивом, утирает край рта рукой. Запах пива и свежести ночной улицы смешиваются и приковывают Никиту глазами к силуэту друга. Продолжение этого стремного разговора не должно было случиться. Продолжать сейчас вот так неприкрыто флиртовать - не по понятиям. По понятиям Никита должен был поржать, отскочить, бросить "иди спать, пьянь!", и резво улететь вниз по улице скрипя колесами. Но уже не отбрыкаешься. -Ты сам сказал, тебя никто за язык не тянул. Буду благодарен — это ж не я придумал. Адидас смотрит на Никиту все также тепло и пьяно. Уголки губ упрямо поднимаются, хотя Суворов явно пытается скрыть улыбку. Глаза щурятся. Кащею не по себе. Пиво, сладость летнего воздуха и жар резко врываются в салон и ударяются губами в щеку Кащея. С громким чмоком. С ощущением касания волос на лбу и влажным дыханием, окатившим волной между носом и ухом. В глазах темнеет. Щека горит. -Спасибо, Никита. Адидас разворачивается в сторону жилмассива, начинает медленно идти по тропинке от остановки мимо футбольного поля, в руке держа за горлышко почти пустую бутылку. У Кащея сердце гулко стучит в районе шеи. Сентябрь 1988 г.- "Да будь ты другом, сходи на футбол, скоро наши играют, ты же любишь. Напиши потом, как сыграли Торпедо, или ты будешь за Рубин, как всегда?" Письмо доходит поздно, матч уже сыграли. Он не ходил. Хотя и в правду любит. Кащей научил Вову играть, показал, как уводить мяч, валял в грязной траве, ставил всегда нападающим, сам становился на защиту. Вовкины волосы были выжжены беспощадным летним солнцем. Шорты от пыли были серого цвета и доставали до колена. Ниже колена ноги покрыты мокрыми грязными разводами от высокой травы возле речки, в которой они лазали все утро. Марат убегал от бабушки чтобы прийти посмотреть на игру. Его ловили и с громким плачем утаскивали назад в подъезд. Декабрь 1988 г. - "На Теплоконтроль не ходите без меня." -Да у них завтра сборы будут, у них по пятницам всегда сборы. Идти надо, по-любому. Адидас, закутанный в куртку, восседает на стуле, задумчиво глядя на пунцовый фингал на бритом затылке Цапли, затем хлопает младшего по плечу, тот спешно поднимается, бурчит: "Спасибо, пацаны." -А ты че поддакиваешь вообще? Тебе че, в институте мало уроков задали? Кащей обращается к Вове из угла комнаты, в котором он весь разговор провел в полумраке, внимательно слушая, но не реагируя. По тренерской каморке раздаются волны смешков. Универсам планирует реванш. Двое старших пацанов из Теплоконтроля просто размазали кучку шпаны, разукрасили лица и отобрали все деньги. У одного даже новый портфель забрали. Скорлупа жаждет крови. -Я с пацанами завтра иду. В комнате воцаряется тишина. Пацаны знают, когда Кащей начинает злиться. Уже чувствуют. -Вова! Ты, - Кащей прерывается, руками размахивая перед собой, давится собственным гневом, показывает пальцем на стоящих неподалёку Зиму и Турбо - значит так, ты и ты, идете завтра возвращать портфель, а ты, Адидас, сидишь, сука, тут! Турбо, самый борзый из суперов, вскидывает голову, хмурит брови и громко начинает басить: -Мы без него не справимся, их там просто больше будет! -Не сметь! Ты со старшим разговариваешь! На автора рот раскрывать! - бешеным взглядом Кащей сначала прикалывает Турбо к стенке, потом прожигает всех собравшихся в комнате по кругу, возвращает зрачки в Адидаса, - Ты мне должен! -М-м, ты меня просишь сейчас пацанов одних бросить? А если они позовут Разъезд? Кащей вмиг вскакивает с дивана и подходит вплотную. Адидас выглядит спокойным. Все также сидит на стуле в центре комнаты. Смотрят снизу вверх на взбешенного автора прямо и настырно. Руку в гипсе под курткой прячет, Кащей знает. В комнате раздается бурчание, особенно копошится скорлупа. Боятся. -Да твою мать! Вышли все! Все вышли отсюда, щас же! Все! Кащей от злости чуть не начинает долбить кулаком по фанерной двери, брызгает слюной, на лбу выступили вены. Скорлупа практически выбегает в дверь, супера спрятав головы в шеи и кепки, но с ровными спинами не торопясь толкаются в проходе. На улице начинают греметь голоса и чиркать спички. Хлопают дверьми. Когда в помещении остаются только двое, Адидас скучающе смотрит на календарь, Кащей в попытке успокоиться начинает ходить от стены до стены, хлопает себя по карманам, находит пачку, закуривает. -Ты хоть понимаешь, что тебя в таком состоянии завалят? Завалят на лопатки и пиздить будут пока не перестанешь брыкаться. -Пацаны лежачих не бьют. -Ты Теплоконтроль давно видел? Это не пацаны. Это мы с тобой пацаны, Дино, Али. Они изверги. У них нет понятий никаких. Ничего в башке нету. Пока автор плюется и распинается, руками в воздухе рисуя, дым распространяя, Вова угрюмо молчит, губы в полоску сжав. После небольшой тишины спрашивает напряженно: -И че я должен в потолок плевать? -У тебя рука, Вова. Младший визуально меняется, на лице раздражение и упрямство. Мог бы соврать, сказать что отсидится а сам потом тайком все равно полезть в драку. Но Кащей видит: врать не собирается. Сам бы соврал. А Вова нет. -Я не инвалид какой-то. Кащей делает затяжку, прикрывает глаза, вспышку злости подавляя. -Адидас, ты можешь сделать перерыв в своей боксерской карьере хотя бы на пару недель? Прошу тебя. Ты мне должен. -Да, да, должен, но зачем это было при всех то говорить, а, Никит? -Не ходи на Теплоконтроль. -Никита... -Не суйся туда, я сказал! Кащей агрессию излучая зловеще стоит над Вовой. Глазами сверкая, к очередной затяжке губами тянется. -Ты мне должен, Вова, опять, Вова, - имя Кащей жует, перекатывает, с насмешкой изливает дымом в лицо, - опять хуйню творишь. -А ты че это за меня так распереживался? Острые вовкины угольки царапают вверх по лицу Кащея. От нервов у последнего начинает ходить челюсть. -Вова, просто не ходи на Теплоконтроль. -Скажи "пожалуйста". -Чего?! -Я все время у тебя прошу. И ты попроси меня по-людски, а то как бумажник, блин, заладил, "должен-должен". Кащей глубоко вздыхает, пытаясь уровнять сердце. Не получается. Еще вздыхает. Вова ждет. Поднимается на ноги перед ним, куртку на стуле оставляет, рука в гипсе висит безвольно вокруг шеи подвязанная. Вова смотрит терпеливо. Тихо. Без пацанов в качалке очень тихо. Если бы вся эта тема с просьбами, долгами-одолжениями, волшебными словами и все прочее не действовала так на Кащея. Если бы он был нормальным, если бы его грудь не сковывало спазмом от заинтересованных глубоких глаз и мягких "прошу тебя". Он бы освободился от плена этих цепей, связывавших его с Вовой. Было бы проще. Но это действует на него, как поле на магнит, он был бы и рад, но не может сопротивляться, это его физика, его природа и он ощущает как горит его лицо и потеют ладони, когда он открывает глаза и трясущимся голосом произносит: -Пожалуйста, Вова, не ходи на Теплоконтроль. Вова делает полшага вперед к Никите, смотрит испытующе, ждет. "Чего еще, Господи?!" - думает, нервно слюну сглатывая. Все время ей захлебывается, когда мигалки Суворова так близко и пристально его изучают. -Хорошо, Никита, я не пойду завтра возвращать портфель. Если ты мне скажешь почему. У Кащея кружится голова. К собственному ужасу он понимает, к чему Вова клонит. Понимает, догадывается проснувшейся с похмелья интуицией, что он хочет от него услышать. "Правду говори, что дрова руби" - думает Никита. Раз кое-кто в пионера не наигрался придется подыгрывать. "Совсем из тебя верёвки вьют, Кострый." -Суворов. Падла ты, - Кащей лицо опускает, чтоб ближе еще в глаза взглянуть, они и до этого были на дистанции "сейчас начнется драка", а теперь расстояние между лицами и вовсе трактовать по понятиям было невозможно, никто так близко на своих пацанов просто не смотрит, это недопустимо, невозможно, этому просто напросто нет причин, - хорошо. Ладно. Я хочу чтобы ты был цел. Чтобы тебя не поломали опять на несколько частей. А мне потом по разным дворам собирать бегать. -Переживаешь. Утвердительно растекается с губ младшего сухой шепот, но на лице нет следа улыбки, в глазах бушует буря, взгляд бегает от очей Кащея к его губам. Брови надломлены к переносице. Это жутко. Видеть Вову таким сбитым с толку. Будто его загнали в угол. -Не ходи. Завтра. Никуда. Ты меня понял? Если я узнаю- Никита не успевает завершить устрашающую тираду, как его что-то перебивает. Ему в грудь тыкается чужая, твердая и нетерпеливая. Лицо прячется в ключицах. Здоровая рука Адидаса обнимает корпус, быстро но не хлопает, не давит. Без доли грубости. Не по-дружески. Пальцами расставленными водя аккуратно, ткань зажимая. Пацан никогда так не обнимет второго пацана. Мягко. Будто он какая-то ценность. У Кащея по рукам бежит электричество. Воздух в легких закончился, но он не может позволить сделать вдох. Стоит шокированно, слова в горле застряли. Проходит пару секунд, Адидас не отстраняется. Значит ошибки быть не может. Он все понял правильно. Его действительно обнимают. Кащей от счастья и неверия чуть не издает всхлип. Он зарывается медленно рукой в мягкие отросшие волосы, позволяет себе осторожно погладить раз, всего лишь раз, с макушки до шеи, но в ответ получая гулкий грудной звук, похожий на самый измученный измождённый выдох, тут же отменяет все свои выдуманные нормативы и гладит второй. Адидас сильнее носом зарывается в рубашку старшего. Кащей искренне ненавидит каким слабыми сейчас ему кажутся его колени. Они обнимаются, Кащей мягко поддерживает больную руку, оглаживая гипс. Пальцы дрожат, но сердце так горит, наливается кровью, ширится. Кащей купается в новом странном эффекте. Тепло. Горячо. Больно. Они обнимаются, кто-то начинает в спокойном темпе качать плечами, ведя обоих за корпус то влево, то вправо. Рука младшего сползает на талию. Прижимает к себе, обхватив корпус поперек спины. Они обнимаются. Кащей не может не начать уже в это мгновение оплакивать момент, когда им придётся перестать. Март 1989 г. - "Не скучай. И синьку заканчивай." "Вова понял", думает Никита, ухмыляясь в примку. "Понял, что я один теперь сначала всегда читаю, написал "не скучай", вместо "не скучайте", думает. "Не скучайте" и раньше было, в тексте, между строк, впроброс, но никогда не в последней строчке. В последней строчке всегда была просьба, последняя строчка была частной, всегда для него одного, для Кащея. "Не скучай. Сам, блять, не скучай. Морда автоматная.", думает, влагу с ресниц смаргивая. На это письмо отвечать сил уже нет. Июнь 1989 г. - "Никит, ты не переживай и глупостей не думай только. Плохо тут. Очень плохо. Не слушай ничего что пишут, что говорят. Не могу рассказать. Прошу, только верь, что я вернусь и все." Кащей сидит возле окна, перечитывая эти строчки в сотый раз за вечер. За окном шумит июньский дождь. Ночь. Он совсем перестал читать письма всем вслух, как поначалу. Стал ревнивым, злым, жадным до слов. Не хотел делиться строчками, тратить вовину бумагу, время. Максимум, на который мог рассчитывать Универсам - краткий пересказ. Солдат говорил, что времени и возможности писать все меньше, загружать стали по полной как опыта набрался. Кащей старается не представлять, чем его загружают. Слишком много историй слышал. А теперь еще это "плохо". Опрокидывает очередной гранёный стакан. Кащей верит. Верит, что в очередной раз жрать кутью и блинчик за покойного он не вытянет. Октябрь 1989 г. -"Не забывай шапку, у тебя была добротная такая, носи, там сейчас начнутся морозы, а тебе хорошо. Вернусь скоро." Вова должен вернуться через полтора месяца. Время летит слишком быстро. Письма становятся реже. Содержание странней. Кащей начинает играть в напёрстки. Берет Марата в ходки. Деньги приходят быстро, общак копится. Пацанам врет что Вовка не пишет. Покупает ящик водки. Привык к ней, добрая вещь. Всегда рядом. А Вова со своей шапкой, блять. Да к черту. К черту что в душе кошки скребут и шапку он всё-таки напяливает. Письма один перечитывает, беленькая одна в компании. Помогает думать. Кащею нравиться думать над письмами с Афгана. Раскладывать их по порядку, перечитывать по очереди. Анализировать, разбирать. Особенно нравится сравнивать последние строчки. Словно они и есть самое важное содержание всего текста, сама суть, а предыдущие листы, исписанные мелким закорючистым почерком, рассказывающие о смешных случаях на дежурстве или новом сух пайке, это лишь долгая изнурительно пустая прелюдия к заветной паре строчек. К маленькой просьбе в конце. Которая всегда, всегда адресована именно ему одному, Кащею. И запрокидывая очередную стопку теплой и жутко горькой водки, Кащей в сотый раз душит беспокойную, наивную, обманчиво сладкую мысль. Последнее время совсем с ней тяжко стало. Не валит с башки напару с вовкиным голосом, которым последние строчки мысленно озвучивает. Все сложнее оттуда ее вышибить, только протрезвеешь - она возвращается: "Почему, почему просьбы становятся сплошь какими-то более жалобными, более личными? Почти... Заботливыми?" - когда язык, рот и небо онемеют наконец от Столичной, Кащей успокоиться и отпихнет устало наконец эту мысль далеко в черноту, засыпая полулёжа на диване с томиком открытого Маяковского или подперев голову пухлой Анной Карениной без обложки. Меньше знаешь - крепче спишь. Ноябрь 1989 г. -"Никит, ну сколько можно? Прошу тебя, в какой раз, не бухай. Перед матерью постыдись." Никите смешно. Испоганили пацана своей муштрой. В тренерской осталось еще, кажется, с пол ящика. "А ты приди и отбери", хочет он написать в ответ, обязательно пририсовав какую-нибудь глупую рожицу. "И ты не придешь и мамка не придёт... остывает лежит", думает. В ответ ничего не пишет. Че говорить-то? Говорить нечего. Зато Гулечка придет, и Аллочка, Али принесет зелёнки а Немец может еще чего-нибудь. Заживем, отпразднуем. Что Адидасом переболели.