Целиноградский синдром.

Глава 2: Возвращение Кремня На районе царило непривычное оживление с самого утра. Мелкие, сбитые с ног строгими приказами старших, сновали как муравьи. Тащили ящики с дешёвым, но крепким алкоголем, развешивали на растяжках между домами гирлянды из дешёвых разноцветных лампочек, которые должны были вечером мигать, словно припадок эпилепсии. Где-то уже начинали жарить шашлык, и запах горелого мяса смешивался с вечной пылью и запахом бензина. Всё это было криво, бедно, но на полную катушку — по-своему душевно. Нафиса проснулась не в три, а в одиннадцать — для неё это было равносильно рассвету. Повод был особый. Не чёрная тоскливая злоба, а нечто вроде праздничного напряжения. Она сидела на крыльце того же барыгиного дома, который на день превратился в штаб по организации. Рядом валялись парочка старших, курили, строили планы. Один из них, Артур по кличке «Арт», тыкал пальцем в экран одноразового телефона — такого же серого и невзрачного, как и жизнь его временного владельца, одного из «мелких». — Алё? Это «Райское яблочко»? — сипло говорил Арт, прикуривая новую сигарету от старой. — Говорит заказчик. Вечеринка. Много весёлых пацанов. С деньгами. Скиньте нам штук пять-шесть самых сочных. Да чтоб не ломались. Адрес знаете? Блок «Колесо». Да, тот самый. Он бросил трубку, не дожидаясь возражений. — Говна кусок, эти агентства, — проворчал он. — Сразу слышно, что стучать могут. Ладно, одноразовочка всё спишет. Он перевел взгляд на Нафису, которая лениво крутила в пальцах свою «бабочку». — Наф, а тебе кого? Девку? Парня? На выбор. За наш счёт, за Кремня же. Некоторые из стоящих рядом мелких неодобрительно переглянулись. Шёпоток: «Вот же, извращенка...». Но вслух — ни звука. Все помнили, что было с последним, кто позволил себе громкое замечание. У того до сих пор лицо было перекошено шрамом от той самой «бабочки». Нафиса щёлкнула ножом, убирая его в карман. — Девку. Построже. Чтобы не ныла. И чтобы... понимающая была. — Чётко, — кивнул Арт и принялся обзванивать следующее агентство. Для старших её предпочтения были просто фактом. Как то, что земля круглая. Не одобряли, не осуждали — принимали как данность. Сила и авторитет на улице были важнее любых предрассудков. А Нафиса была сильной. Это видели все. К вечеру всё было готово. Во двор, оглушаемый какофонией клубняка из колонок, начали съезжаться свои. Все ждали главного. И вот он появился. Из старой, пыльной «Волги» вышел он. Нурик. Дядя Нурик. Кремень. Ему было всего тридцать два, но выглядел он на все сорок пять. Лицо иссечено морщинами и шрамами, которые не бывают от драк — только от «отсидки». Глаза холодные, серые, всевидящие. Одет был просто — поношенные треники, чистая, но дешёвая футболка. Но по его осанке, по тому, как он медленно окинул взглядом толпу, было видно — он свой. Легенда. Толпа расступилась. Старшие первыми пошли обниматься. Нафиса стояла чуть в стороне, наблюдая. В её памяти всплывали обрывки: сильная рука, ведущая её за руку в пять лет, голос, объясняющий простые и жёсткие правила выживания: «Никому не верь, Нафик. Доверяй только фактам и страху в глазах врага». И потом — пустота. Его забрали. На всю её сознательную жизнь. Нурик общался с пацанами, кивал, улыбка не касалась его глаз. И вдруг его взгляд упал на неё. Он на мгновение замер, будто что-то вспоминая, сравнивая. Потом медленно, не спеша, пошёл к ней. — Нафиса? — его голос был низким, хриплым, как скрип ржавой двери. Она кивнула, не зная, что сказать. Внутри всё сжалось. — Выросла, — констатировал он. — Слышал про тебя. Очень много. И хорошего, и плохого. Он подошёл вплотную, положил тяжёлую руку ей на плечо. В его глазах читалось что-то похожее на гордость. — Говорят, ты теперь не из робкого десятка. Что «бабочкой» своей работаешь лучше иных пацанов с обрезом. — Говорят правильно, — выдавила она, наконец найдя голос. — И что ты... не как все, — он не стал уточнять, но она поняла. — А тебе как? — бросила она вызов, глядя ему прямо в глаза. Кремень хрипло рассмеялся. — Меня, детка, в зоне за тринадцать лет научили одному: в камере нет ни мужиков, ни баб. Есть сила и слабость. А ты, я смотрю, сильная. Мне всё равно, кого ты любишь. Мне важно, что ты своя. И что за своих горой. Он обнял её, и это был не формальный поклоннический обнимаш, а настоящий, крепкий, мужской. В нём пахло табаком, дорогой и дорогой тюремной тоской. — Спасибо, что встретил, дядя Нурик, — прошептала она ему в плечо. — Не за что, девочка моя, — он отступил, похлопал её по щеке. — Теперь я дома. Вечеринка взорвалась с новой силой. Привезли девушек — напуганных, накрашенных, но старающихся улыбаться. Одна, с короткими розовыми волосами и умными, уставшими глазами, по списку от Арта подошла к Нафисe. — Меня зовут Лика. Кажется, я к тебе. — Кажется, да, — Нафиса оценивающе взглянула на нее. — Пойдём, выпьем. Не бойся, я не кусаюсь. Если не просить. Она увела девушку подальше от самого пьяного гвалта, к столу с алкоголем. Лика смотрела на всё с отстранённым любопытством, не страхом. — У вас тут... колоритно, — сказала она, принимая стакан с виски. — Родина, блять, — хрипло усмехнулась Нафиса и чокнулась с ней. Она наблюдала, как Нурик в центре двора принимал поздравления, как его усадили за главный стол, как подносили ему первую рюмку. Он был своим. Вернувшимся. А она была частью этого мира. Принятой. Со всеми её странностями. Где-то внутри шевельнулось странное чувство, которого она почти не знала — что-то вроде мира. Покоя. Она была на своём месте. Среди своих волков. И её старый вожак вернулся в стаю.