Нарисованные лица.

Следующий день Гэвин встретил с новым ощущением в теле. Слабость от потери крови была, но она странным образом сочеталась с обострившимися чувствами. Он слышал скрип мыши за стенами за милю, чувствовал запах влажной земли из-под фундамента и витал в странной, легкой эйфории. «Побочный эффект укуса», — сухо пояснил Хэнк, принеся завтрак. В его глазах читалось: «Добро пожаловать в клуб». Но Гэвин не собирался вступать ни в какие клубы. В его голове, прояснившейся после ночного тумана, созрел план. Он вспомнил о потайном ходе за камином. Ричард говорил: они слабеют на рассвете и привязаны к замку. Что, если вывести его за пределы? Не как побег, а как… доказательство. Доказательство того, что мир за стенами существует, что в нем есть что-то ценное. Что-то, что может изменить правила. Вечером, когда тени начали удлиняться, он сам нашел Ричарда. Тот стоял в бальном зале, глядя на свое собственное пустое место на стене с выражением глубочайшей, вековой тоски. — Я хочу показать тебе кое-что, — прямо заявил Гэвин, прерывая его размышления. Ричард обернулся, удивленно приподняв бровь. — Мне кажется, ты уже показал мне достаточно. — Не это. Не замок. Настоящий мир. Снаружи. Сейчас. Надменное лицо вампира на миг исказила неподдельная, животная тревога. — Ты с ума сошел. Я не могу. Проклятие… — На рассвете ты слаб, но не беспомощен. Ты вышел из картины. Есть потайной ход. Он ведет наружу, в лес. До ближайшего поселка — пара миль. Мы успеем до восхода. — Гэвин говорил быстро, горячо, видя, как в глазах Ричарда борются страх и всепоглощающее, запретное любопытство. — Зачем? — прошептал Ричард. — Чтобы подать меня солнцу? — Чтобы ты увидел, что не все в мире — пыль и портреты. Чтобы ты понял, за что можно бороться. Или чтобы я понял, за что я здесь, черт побери, цепляюсь! Молчание затянулось. Гэвин видел, как в душе древнего существа идет борьба. Страх перед неизвестным, перед ослаблением связи с замком — против жажды, той самой жажды ощущений, которую пробудил в нем Гэвин. — Хорошо, — наконец сказал Ричард, и в его голосе звучал вызов самому себе. — Покажи мне свой мир, детектив. Но если это ловушка… — Тогда мне нечего терять, — закончил за него Гэвин.

...

Они выскользнули из замка за час до рассвета, когда ночь была самой густой, а луна уже клонилась к горизонту. Потайной ход оказался узкой, сырой расщелиной в скале, выводящей к ручью в полумиле от стен. Ричард шел за ним, и Гэвин чувствовал, как тот буквально дрожит — не от холода, а от напряжения. Каждый шаг за пределы владений давался ему с трудом, будто невидимые цепи натягивались и рвали плоть. Но он шел. Поселок был крошечным — пара десятков домов, заправка, закусочная и мотель с неоновой вывеской «СВОБОДНЫЕ НОМЕРА», мерцавшей в предрассветной тьме. Для Гэвина это была глушь. Для Ричарда — будущее, свалившееся на голову. Он замер посреди пустынной улицы, впитывая все как губка. Машины. Он смотрел на припаркованный пикап как на диковинного зверя, осторожно прикоснувшись к холодному капоту. «Оно… живое? Нет. Механизм. Но какой сложный…» Неоновая вывеска. Его глаза, привыкшие к свечам и лунному свету, широко раскрылись. «Холодный огонь. Это прекрасно и ужасно». Автомат с газировкой. Гэвин, не выдержав, сунул монету и достал банку колы. Шипение и щелчок заставили Ричарда отпрянуть в боевой стойке, заставив Гэвина впервые за много дней по-настоящему рассмеяться. Он протянул банку. «Попробуй. Это не кровь». Ричард с величайшим подозрением пригубил. Его лицо скривилось. «Сладкая… кислятина. Как можно это пить?» —Привычка, — усмехнулся Гэвин. И в этот момент, глядя на этого могущественного, древнего вампира, морщащегося от газировки, он почувствовал не страх, а странную нежность. Они вышли на окраину, на холм, откуда виднелась долина и далекие огни большого города. Ветер дул свежий, пахнущий свободой и жизнью. Ричард стоял неподвижно, его черты в сером свете зари казались уязвимыми, почти человеческими. — Всё, что я знал… — он начал тихо, глядя вдаль. — Всё рассыпалось в прах. Империи, короли, моды, войны… всё прошло мимо, пока я был заперт в позолоченной клетке с собственной тоской. Осталась только я. Мы. И эта… бесконечная пустота внутри. — Он обернулся к Гэвину, и в его глазах была такая щемящая, не вампирская грусть, что у Гэвина перехватило дыхание. — А этот мир… он так спешит. Так ярко горит. И так быстро забывает. Страшно выйти в мир, который не оставил для тебя ни единой знакомой тропинки. Гэвин подошел ближе. Он не боялся сейчас. — Тропинки прокладываются заново. Это и есть жизнь. А не вечное стояние в одной позе на холсте. Ричард посмотрел на него, и в его взгляде что-то переломилось. Он медленно, будто боясь спугнуть, поднял руку и прикоснулся к щеке Гэвина. Его пальцы были холодными, но прикосновение — бесконечно осторожным. — Ты… ты и есть моя новая тропинка, — прошептал он. — Ты, который принес мне запах бензина, вкус этой ужасной сладкой воды и этот… этот дух упрямства, который не гнется даже перед вечностью. Они стояли так, на холме, пока на востоке не заалела первая, робкая полоска зари. И в этот момент это не было пленником и тюремщиком, охотником и добычей. Это были два одиноких существа на краю своих миров, нашедшие в друг друге нечто, запретное и необходимое.

...

Возвращение было тяжелым. С первыми лучами солнца Ричард побледнел, его движения стали вялыми, он почти обвис на плече Гэвина, когда они пробирались обратно через лес к потайному ходу. Его сила утекала с темнотой. Они едва успели. Когда Гэвин втащил его обратно в комнату за камином и закрыл вход, солнце уже золотило верхушки башен. Ричард лежал на ковре, слабо дыша, но его глаза горели. Не голодом. Жаждой жизни. — Спасибо, — прошептал он, и это слово, простое и человеческое, прозвучало весомее любой вампирской угрозы. Но мир в замке за эту ночь перевернулся. Их встретил не просто разгневанный Коннор. Их встретил суд. В холле, в кромешной тьме, которую поддерживали сомкнутые шторы, собрались почти все. Коннор стоял в центре, его поза была прямой и неумолимой. Рядом — Маркус с лицом, полным тревоги и интереса. Хлоя и другие смотрели с жадным любопытством. Хэнк стоял в стороне, в тени колонны, лицо его было мрачным. — Ты вывел его за пределы, — голос Коннора звучал как удар хлыста по морозному воздуху. — Ты подверг нас всех риску. Его связь с местом могла разорваться. Он мог ослабнуть настолько, что рассвет обратил бы его в пепел. Или его могли увидеть. — Я видел больше, чем за последнюю сотню лет, — слабо, но твердо возразил Ричард, опираясь на плечо Гэвина. — И это того стоило. — Того стоило? — Коннор сделал шаг вперед, и в его обычно бесстрастных глазах полыхала ярость. — Ты ставишь под угрозу наше существование из-за прихоти? Из-за этого… смертного, который уже стал для тебя больше, чем просто пища? Ты нарушаешь баланс, Ричард! — Баланс?! — Ричард оттолкнулся от Гэвина, выпрямился во весь рост, и в нем вспыхнула прежняя мощь. — Какой баланс? Баланс между скукой и забвением? Я умирал в этом балансе каждый день! Он, — он указал на Гэвина, — принес в этот склеп больше жизни, чем вы все за последнее столетие! — И этим он и опасен! — вскричал Коннор. — Он заставляет тебя чувствовать. А чувства ведут к ошибкам. К слабости. Мы — не люди, Ричард! Мы — вечные стражи этой тайны. Или ты хочешь, чтобы она закончилась? Между братьями пробежала искра такой силы, что воздух затрещал. Хлоя ахнула. Маркус вмешался, встав между ними. — Коннор прав насчет риска, — сказал он спокойно. — Но Ричард тоже прав насчёт склепа. Мы застыли. Может, этот человек… эта связь… это шанс. Не на разрушение, а на изменение. Ослабление пут, а не разрыв. — Сентиментальная чепуха, — фыркнул Коннор, но отступил на шаг, видя, что другие, особенно Хлоя и несколько молодых вампиров, слушают Маркуса с интересом. — Есть ритуал, — негромко сказал Хэнк из своей тени. Все взгляды обратились к нему. — Старый. Тот, что упоминается в дневниках Камски. Ритуал «Разделенной чаши». Он требует добровольной крови связанного смертного и верного слуги. Он может… перераспределить силу. Ослабить цепь, связывающую вас с картинами, на одну ночь в году. Или больше, если связь достаточно крепка. — Он посмотрел на Гэвина, потом на Ричарда. — Но для этого нужна абсолютная добровольность. И жертва. Не смертельная, но… меняющая. В комнате повисло тяжелое молчание. Коннор смотрел на Хэнка с холодным расчетом. Маркус — с надеждой. Ричард — с внезапно вспыхнувшим огнем в глазах. Гэвин понимал, что речь идет о нем. О его крови. О его выборе. Ритуал. Чаша. Шанс на какую-то другую, возможно, менее ужасную вечность… или на окончательную гибель. — Подумай, Гэвин, — тихо сказал Ричард, глядя на него. — Я не могу просить тебя об этом. Но… это может быть путем. Не к свободе. Но к чему-то большему, чем эта комната. Коннор резко развернулся и ушел, его гнев витал в воздухе даже после его ухода. Собрание распалось. Гэвин остался стоять в центре холла, чувствуя на себе взгляды ушедших в тени существ. Хэнк прошел мимо, хмуро бросив: «Теперь ты в самом эпицентре, сынок. Рад за тебя». Гэвин поднялся в свою комнату. Рассвет сменился хмурым днем. У него был выбор. Бежать? Но как? И что он оставит здесь, в этих стенах, кроме части своей собственной души, которую забрал с собой тот, кто смотрел на него сейчас с портрета, уже не с усмешкой, а с вопросом? Он подошел к окну. Где-то там был мир с неоновыми вывесками и газировкой. А здесь — мир теней, крови и древней тоски, в котором он нежданно-негаданно обрел нечто, похожее на цель. И на ту самую запретную, опасную связь, которая делает бегство невозможным. Выбор был предрешен. Он знал это. Оставалось лишь найти в себе смелость его признать.