The Days between (Между днями дни)

Сансу нравится смотреть «Марсианина». Это научно, это смешно, это говорит не только о твоём вкусе в кино, но и о твоей способности рекомендовать фильмы, учитывая личные факты и предпочтения человека, которому ты даёшь рекомендацию. Это полностью соответствует твоему характеру, но всё же это то, что он может оценить. Ещё больше ему нравится наблюдать за тем, как ты морщишься каждый раз, когда он подталкивает тебя задать вопрос о фильме, а ты продолжаешь клевать носом, склонив голову вперёд. Не то чтобы он делал это по этой причине. По крайней мере, не только по этой. Он думает, что тебе, возможно, не понравится, если ты заснёшь в такой позе и будешь пускать слюни на свои джинсы, так что он делает это не просто назло. Он уже выполнил свою дневную норму поведения мудака, упомянув твоё резюме и наслаждаясь реакцией, которую оно вызвало, но, чёрт возьми, как он мог поступить иначе? Это была кульминация дерьма в сфере трудоустройства, с любовью оформленная при помощи алкоголя и автозамены. Прелестно. Когда он впервые прочитал это, то смеялся добрых пятнадцать минут и сразу понял, что вы с ним поладите. Поэтому его продолжающееся веселье и восхищение твоими личными качествами не должны вызывать удивления, но всё же вызывают. Дело в том, что… Дело в том, что ты ему действительно нравишься, может быть, даже слишком, достаточно, чтобы хотеть с тобой дружить. Это странно. Что не согласуется с его мнением о том, что он принципиально не любит людей, потому что, эй, оказаться в ловушке временной петли из-за десятилетнего ребёнка с явными проблемами с самоидентификацией, которые решаются путём многократных убийств как на физическом уровне, так и на метафизическом, стирая временные линии, в которых произошло физическое убийство, и людей, которые в противном случае выжили бы, — это может повлиять на кого угодно. Не то чтобы он был куксился или что-то в этом роде. В любом случае дружба с людьми не входила в их планы. Но теперь она у них есть. Санс понимает, что, вероятно, не совсем справедливо по отношению к тебе или ко всему твоему виду судить о последнем исключительно по тому, что десятилетний ребёнок обладал способностью искажать время, но он не может просто заставить свой когнитивный процесс перевесить инстинктивную реакцию. То есть он хорош в том, что касается дружбы, верно? У него потрясающие, первоклассные, суперкалифрагилистическиеэкспиалидокические способности к дружбе; он дружит со своим братом, он дружит со своим барменом, он дружит со всеми остальными в баре, он дружит со своими коллегами из MTT, чёрт возьми, он умудрился подружиться с бестелесным голосом за дверью, когда репетировал шутки про тук-тук, и этот голос оказался пропавшей королевой монстров, и он уверен, что это чего-то да стоит. Но дружба с человеком? Это кажется излишним. Что касается Ториэль, то выяснение того, кто она такая, было в равной степени захватывающим, пугающим и совершенно не важным, потому что даже когда она вернулась на прежнюю должность, она осталась всё той же, его закадычной подругой. И она останется его закадычной подругой. Потому что… Потому что. Потому что суть дела, в конце концов, не в его искусственно созданной ненависти к человечеству, а в том, что, теоретически говоря, если бы произошла ещё одна перезагрузка… Ториэль, как всегда, будет за дверью. А вот тебя там не будет. И кто знает, будешь ли ты в Эботте, когда они снова придут сюда, если вообще придут? Сансу нравится быть здесь, нравится небо, нравится ветер, нравятся звёзды, хотя он их ещё почти не видел, нравится, может быть, даже сама мысль о том, чтобы подружиться с несколькими людьми, например с тобой, но он не доверяет этому. Он не может. Он не смог бы сделать это там, внизу, и не сможет сделать здесь, наверху, потому что всегда есть ненулевая вероятность сброса, ведь с точки зрения статистики эта вероятность, конечно, не равна нулю. С точки зрения статистики, никакой статистики не существует, потому что есть только один случай, на котором можно основываться, а это неправильный подход к статистике. Он учёный. У него есть стандарты. Они выбрались, время шло не совсем линейно, но в конечном счёте двигалось вперёд, и в результате монстры обрели свободу после того, как подружились со многими и спасли тех, кого потеряли. Все счастливы, никто не погиб. За исключением… Тот факт, что ничего из этого никогда не происходило — то, что он не может вспомнить, что он испытывал только во сне без всякой причины, эмоции без повода, рефлексы без триггера, что он исследовал только с помощью технологий и старой потрёпанной записной книжки, которая хранилась в недрах единственного известного ему субтемпорального механизма, — не означает, что ничего из этого никогда не происходило. Это произошло и не произошло одновременно, два собственных состояния наложились друг на друга. Временная шкала Шрёдингера. — Мы её теряем, — говорит Долорес, прерывая его пространные рассуждения о сложностях восприятия и описания изменений в четвёртом измерении, а также поток её собственных аргументов в пользу того, что посмотреть «Зомбилэнд» — отличная идея, раз уж Андайн на этом настаивает. *ты осознаёшь, что дальнейшее существование этой твоей версии полностью зависит от хаотичных и непредсказуемых прихотей избалованного подростка? — вот что он хочет спросить. *ага, — вот что он говорит вместо этого. — Ты должен поймать её, — говорит Долорес. *сама лови ее. — Ты согласился, что ты совместим, так что лови». *нет, ты. Долорес приподнимает одну, и только одну, свою идеально выщипанную бровь толщиной с карандаш. Санс слегка приподнимает одну из своих надбровных дуг. Долорес поднимает бровь ещё выше, и он делает то же самое. Затем Долорес замечает, что он делает, решает, что ей это не нравится, и опускает бровь. Оу. Ты прошла бы через это, думает он, потому что ты понимаешь необходимость вести себя немного незрело, чтобы увидеть неизбежно возникающее веселье. Ты такая классная. Долорес, какой бы забавной она ни была по-своему, действительно нужно развить в себе чувство юмора, а не этот бушующий клубок едкого сарказма и черной комедии. Он все еще надеется быть тем, кто первым вытянет из нее шутку о члене. На самом деле, это вопрос гордости. — САНС, ЭТО УЖАСНО! СОВЕРШЕННО НЕДОПУСТИМОЕ ПОВЕДЕНИЕ ДЛЯ ДЖЕНТЛЬСКЕЛЕТА! *из нас двоих ты всегда был более благородным скелетом, — говорит Санс, пожимая плечами. — ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ ХОТЯ БЫ ХОРОШИМ ДРУГОМ И НЕ ДАВАТЬ ЕЙ РАЗБИВАТЬ ГОЛОВУ О ПОЛ! Долорес согласно кивает, и это немного раздражает Санса, потому что, в конце концов, его брат и так постоянно его пилит, и ему не нужна дополнительная поддержка. Точнее, когда брат его пилит, он может это оценить, несмотря на то, что в целом выступает против этого, потому что это его брат. Убирайся отсюда, Долорес, это не твоё дело. Санс протягивает руку и осторожно надавливает на твою ключицу, пока ты не откидываешься на спинку дивана, запрокидываешь голову и поднимаешь брови, глядя на брата. И Долорес. Она закатывает глаза, и он с трудом сдерживается, чтобы не наколдовать язык и не показать его ей. Наверное, ему не стоит этого делать, потому что именно так он и поступает, когда кто-то вмешивается в его словесную перепалку с братом. Но он молчит, хотя бы потому, что, если он сейчас заговорит, когда Долорес и Папирус возобновили дискуссию о достоинствах и недостатках жестоких фильмов о зомби, в которых жестокость используется как средство для создания комедийного эффекта, это потребует от него больше усилий, чем он готов приложить в данный момент. Вместо этого он довольствуется тем, что наблюдает, как Долорес проигрывает эту битву характеров перед лицом непоколебимой стойкости его брата. В итоге они садятся перед твоим ноутбуком и просматривают другие варианты фильмов. То есть Долорес, которая знает, как работает сайт, занимается просмотром, а её брат, Андайн и Альфис сидят вокруг неё и перебивают друг друга, размахивая руками и качая головами, и возвращаются на свои места, только когда решают, что им нужен «Капитан Америка». В фильме есть белокурый герой с непоколебимыми моральными принципами — идеальный образец для восхищения Папируса. Санс рад за своего брата. Его очень прямолинейно и совершенно выбивает из колеи тот факт, что, несмотря на осознание тщетности привязанностей перед лицом постоянного разрушения всего опыта, он сохранил способность любить своего брата. Потому что потерять это… ну. Какой в этом смысл, правда? В чём вообще смысл? Было достаточно плохо, когда его непрекращающиеся исследования природы пространственно-временного континуума постепенно лишили его энтузиазма и способности к привязанностям в целом. Санс долго смотрел в эту бездну, и бездна смотрела на него в ответ. Спасибо, бездна. Он предполагает, что это, по крайней мере, означает, что он в хорошей компании с научной точки зрения. Он может дать «пять» не только Ницше, но и Гёделю, Прайсу, Кантору и ещё парочке на пути в тёмный ад, специально отведённый для учёных, которые в итоге, возможно, не слишком счастливы из-за того, что суют нос туда, куда не следует. Носовую кость. Что угодно. Независимо от того, какой орган обоняния задействован, лучше держать его подальше от того, что может навредить психическому здоровью его владельца. Отчасти поэтому он не возвращался к своей машине с тех пор, как выбрался из Подземелья. Однако он знает, что не может откладывать это навсегда. Энтузиазм угас, но стремление узнать всё ещё живо и подпитывается теперь лишь чистой паранойей, ожиданием временного вымирания, постоянным вопросом а что, если. Что его пугает, возможно, больше всего остального, так это то, что он не замечает происходящего вокруг него безумия. Несмотря на отголоски воспоминаний о потере Папируса и смерти, он ничего не помнит о том моменте, когда временная линия останавливается и реальность распутывается, как гордиев узел, из сохранений и погружается в исчезающее небытие, когда аномалия, то есть Фриск, решает, что временная линия исчерпала себя и с ней покончено, и уносит с собой искру жизни. Так что, если это случится снова, он не узнает. И он знает, что если он умер, но сейчас жив, но в его не-мозге или чем там ещё он думает, всё ещё есть образ смерти, то в этих вспышках это не он, а просто версия, а Санс вместо этого Санса, человек, который мог бы быть им, но не является им, с которым он лишь отдалённо связан на нейронном уровне, и этот человек — этот человек умер. Для Фриск это, возможно, мало что изменит. Они возвращают временную шкалу в исходное состояние, и перед ними предстаёт то, что они привыкли видеть: монстры из руин, Ториэль, Санс, Папирус и так далее. Но это не те же монстры, которых Фриск оставила после сброса, строго говоря. Перезагрузка для Фриск — это всего лишь возможность начать всё сначала, а для него и всех, кто ему дорог, перезагрузка означает смерть. Смерть с призрачной надеждой на то, что другой Санс в другой временной линии окажется в более благоприятных обстоятельствах, в той временной линии, в которой он сам, сидящий сейчас на своём продавленном старом диване в окружении пары людей, не окажется. Осознание того, что это произошло, пока они были под землей, уже плохо, но мысль о том, что это произошло здесь, когда они на поверхности, ещё хуже. Поэтому он не стал смотреть. Но он посмотрит. Скоро. Может быть? Вероятно. В какой-то момент. Насколько ему на самом деле необходимо знать о своей непреходящей смертности в метафизическом смысле? Возможно, ему стоит беспокоиться из-за своих очевидных склонностей к эмоциональному мазохизму. Папирус уснул прямо перед диваном, и Санс считает, что это хорошо, учитывая, что фильм «Капитан Америка» заканчивается немного трагичнее, чем он ожидал от фильма о герое в костюме из спандекса. Санс, конечно, может поспорить с Капитаном, пока тот в замешательстве стоит в той части города, которую он не может вспомнить. Это тоже хорошо, потому что Долорес и Андайн дают друг другу пять и в конце концов включают «Зомбилэнд», который на самом деле довольно забавный, хоть и очень, очень мрачный. Впрочем, Санс и не ожидал ничего другого, учитывая вкусы Долорес как в кино, так и в комедиях. В любом случае это соответствует настроению Санса. Долорес засыпает в последней трети фильма «Зомбилэнд». Он видит, как её голова опускается вниз, совсем как твоя, и решает не вести себя с ней по-свински только потому, что… Он протягивает руку и откидывает её голову назад, совсем как твою. Вот. Давай, скажи ему, что он не джентльскелет, что он всё портит, пытаясь подружиться с людьми, и что ты тоже виновата в том, что это так сложно, Фриск. А ещё он тебя немного толкает. Ты не просыпаешься, и это хорошо, но ты медленно позволяешь гравитации уложить тебя на бок, и твоя голова оказывается на его плече, что ему не очень нравится. Возможно, он безрассудно готов стать твоим другом, но вы двое определённо ещё не на том уровне, чтобы спать друг у друга на плече. Санс снова пытается прислонить тебя к спинке дивана, но ты слишком тяжёлая. Перед диваном Андайн и Альфис начали устраиваться поудобнее, прижавшись друг к другу, и он очень надеется, что это всё, что они делают, потому что из-за того, что ты наполовину прижимаешься к его боку, и из-за их милого воркования он начинает чувствовать себя неловко. Он чувствует твою кожу у своей правой ключицы, и из-за отсутствия магии в этом месте у него всё ещё звенит в костях, только в переносном смысле, потому что он хорошо умеет подавлять этот звук. Всю свою жизнь он учился ассоциировать ощущение магии с разумностью, потому что в Подземье не было разумных существ, лишённых магии. А потом они выбираются наружу и встречают людей, которые ходят, разговаривают и шутят так же, как монстры, но тишина, окутывающая их, служит суровым напоминанием о том, что люди — не монстры. Ты для него не чувствуешь себя человеком. В каком-то смысле это стало неожиданностью, потому что в теле Фриск было достаточно магии, чтобы заполнить Подземелье дважды, и это тревожило на совершенно ином уровне. Из-за этого он не стал руководствоваться рациональным знанием о том, что люди со временем теряют свою магию, и применять его к реальным людям с реальными лицами. Человек, лишённый одной из субъективных основ личности, был за гранью сверхъестественного, как Санс убедился на собственном опыте. Хех. Потому что он коснулся твоей руки. Честно говоря, для него это было слишком трогательно. Он думает о том, как бы ослабить твоё гравитационное притяжение, но решает, что метод «кувалды» здесь не сработает, затем отодвигается влево и отклоняется от тебя, пока твоя голова не ложится на ткань его худи, прикрывающую рёбра. Не то чтобы он хотел, чтобы ты лежала на его рёбрах, но по сравнению с альтернативой такой вариант расположения частей тела ему гораздо больше нравится. Оптимальным вариантом было бы, если бы он лежал на своём матрасе один, а ты была бы буквально в любом месте, кроме их с братом комнаты. К сожалению, Папирус уснул в гостиной, и он ни за что не оставит своего младшего брата одного в комнате с людьми, пока тот спит, дружба или нет. Тем более что аномалия находится прямо по соседству. Так что да, это не идеальный вариант, но он может согласиться, если это позволит ему присматривать за Папсом. Санс прекрасно понимает, что это практически ничего не даст и является лишь досадным импульсом, попыткой вернуть контроль над ситуацией, в которой он лишился всех других форм контроля. Не то чтобы он действительно мог помешать человеку причинить вред его брату. Он знает это, потому что пытался. Точнее, пытался тот Санс, который внедрил в его подсознание размытое и фрагментарное не-воспоминание, и он извлекает пользу из этого знания. Но все же. Вот что у него есть: его любовь к Папирусу и тщетная попытка сохранить видимость контроля. И если ради этого ему придётся заснуть на диване, чувствуя, как человеческое тепло просачивается сквозь толстовку и согревает его рёбра, то так тому и быть. По крайней мере, это человеческое тепло исходит от тебя. Для людей всё могло сложиться и хуже.