Чёрные дыры

Глаза у него большие, глазища даже, а не глаза. Ресницы совсем светлые, но Макс их не красит по праздникам, в отличие от брата, поэтому глазища эти не так выделяются, но Волк не может не смотреть. Это их стиль общения — глаза в глаза. Так они говорят то, что не произносится вслух, или прячут то, чего не могут сказать. Себе, ему, всем прочим. Когда они только познакомились, Макс был настоящей стесняшкой и постоянно отводил взгляд, смущался и прятался за брата. Его в школе так и прозвали — Тень, потому что он был не просто копия своего братца, а натурально его тень. Всегда следом, всегда за, почти незаметный. Рекса до сих пор иногда зовут Стервятником, а Максову кличку почти не вспоминают, разве что так, по старой памяти. Он уже не тень брата своего и даже не копия. У его глаз необычный цвет — почти жёлтые, невозможно не заметить. Или забыть. Когда Волку впервые удалось встретиться с ним взглядом — и удержать — он поймал его в ловушку. Он Макса. А может, Макс его, тут как поглядеть. Теперь они общаются почти телепатически. Но всё реже и реже. Сегодня глаза у Макса праздничные: искрящиеся, золотистые, как шампанское. Он улыбается, радостно приветствует, тепло разговаривает и смотрит, Волк умеет различать его взгляды. Грустные и задорные, испуганные, задумчивые. Отчаянные, честные, злые, пьяные, тёплые и открытые, откровенные. И откровенные. Бесстыжие, сумасшедшие, внимательные. Глухие, как стена. Говорящие, как нефильтрованные мысли. Сегодня в них искры бенгальских огней и тепло рукавиц, снятых с батареи, он правда соскучился. И Волк тоже. Они не виделись несколько месяцев — последние два года у них так, с тех пор, как Макс уехал учиться в другую страну — он прилетел пару дней назад, но встречаются они только сейчас, на новогодней тусовке, где народу, как всегда — трепаться устанешь. Поговорить сразу им не удалось, кивнули друг другу из разных углов, и Максу присел на уши Рекс, а Волку — Табаки. Не многие готовы терпеть Табаки бесконечно, Волк готов, вот Шакал и пользуется. Сначала Шакал, потом Рыжий, потом, конечно, Сфинкс. После Горбач и песни под гитару. Пара тостов Табаки с летящим во все стороны горошком. Волк успевает поболтать даже с Ральфом, любовником Рекса, а тот, надо сказать, всегда был неплохим собеседником, да и литературные вкусы у него нетривиальные, есть что обсудить. Волку приятно в компании, он не любит отсиживаться в углу, предпочитает живое общение. Он никого не ищет взглядом в толпе и не ждёт удобного момента. Он знает, что моменты удобными не бывают. — Привет, — улыбается Макс, когда они с Рексом наконец заканчивают двадцатый торжественный круг по квартире, со всеми попереобнимавшись. — Привет, — отвечает Волк, отодвигаясь от стола. В его стакане джин, намешанный с газировкой, в тарелке остывающая экспозиция из картошки с горелым сыром, в глазах жажда, во рту острые клыки. — Стульев не хватает, — говорит Рекс и смотрит по сторонам, выискивая свободное место для брата. — Нестрашно, — отвечает Макс и опускается на колени к Волку, закидывает руку на его плечо. Волк в ответ придерживает его за талию и буквально слышит, как у Рекса закатываются глаза. Стервятник ничего не имеет против Волка персонально и того бесстыдства, с которым Макс ёрзает на его коленях, устраиваясь поудобнее — в их компании нравы пошире центрального проспекта, спасибо Рыжему, передовику всех сексуальных революций с восьмого класса — это скорее «и стоило ли столько оттягивать момент, если всё кончится, как всегда?» Стоило, не потому что от ожидания шерсть у Волка на загривке электризуется, а потому что Макс, вообще-то, не ради него одного приехал. Само собой, он скучает по друзьям и хочет с ними увидеться и поболтать, и лучше это сделать до того, как они… — Что пьёшь? — спрашивает Волк. Макс оставляет в стороне стакан, пахнущий яблоками, и берёт стакан Волка. — То же, что и ты. В его глазах тусклое золото и пламя свечей, сочный лимонный яд. В ухе блестит кровавым камушком длинная серьга. Волк проколол ему ухо в выпускном классе и вставил такое же колечко, как у себя. После окончания школы Макс его снял и больше ничего не носил, Волк впервые за долгое время видит в этом проколе украшение, и оно притягивает его внимание намертво. Кончики пальцев зудят, и он испытывает двойственное чувство: хочется потрогать эту серёжку, поиграть с ней, посмотреть, как блестит на свету. Хочется её сорвать. Последний раз они переписывались пару дней назад, потом Макс сообщил, что долетел успешно, и пропал у бабки. Теперь Волк слушает подробности о перелёте, истории из набитых людьми аэропортов, сравнение снежных ночей в разных станах, и смотрит на рубиновый маятник, что, качаясь у шеи, иногда путается в волосах. — Ты надолго? — интересуется он. — Через три дня назад. Три дня слишком мало, для чего бы то ни было, но Волк знает, что в марте Макс прилетит снова, ждать меньше, чем с прошлого раза, однако от этого тяжесть в теле никуда не исчезают, и руки стискивают бока под мягким джемпером только сильнее. — Один прилетел? — Как видишь. — Как там твой… — Волк нарочно делает вид, что не помнит имя его парня. Макс не напоминает. — Отлично, — отвечает он и улыбается без скрытых подтекстов. Волк никогда не спрашивает, какие у них отношения и договорённости, знает ли голубоглазый немец, чем здесь занимается Макс и с кем. Ему самому по большому счёту наплевать, что там, за бугром, они не обсуждают, а значит это неважно. Вообще-то Волк собственник, он понял это ещё в пятом классе, когда его друг Кузнечик нашёл себе патлатого приятеля. Он жил с этим слишком долго, больше о такой хуйне Волк себе думать не позволяет. Стрелки часов спешат к полуночи, Рыжий и Мертвец спешат влезть в первые содранные с вешалки пуховики, потому что у них фейерверковая программа под окнами на последние деньги, Шакал спешит исписать полуметровую бумажку желаниями и заглотить её недожжёной, Валет спешит разлить по бокалам выдохшееся шампанское, Волк смотрит в пьяные глаза, он никуда не спешит. У него ещё три дня. Куранты бьют в телевизоре, за окном шипят и бахают огни, Шакал давится желаниями и извергает шампанское через нос, а Макс смеётся и целует в губы — невесомо, как ветерок коснулся. Стекает с коленей и тянет за собой. Внутри Волка спрятанная петарда взрывается и дымит. Коридор прямой и короткий, но их шатает от стены к стене, как на палубе корабля в шторм. Волна бьёт в левый борт — и Волк прижимает Макса к стене, чтобы впиться в губы, жадно царапать клыками его бесстыдный язык. Бьёт в правый — теперь Волк сам прижат лопатками к обоям, а чужие руки бесцеремонно тискают его задницу через джинсы. Макс смеётся и целуется, смеётся и кусается, смеётся и тянет за руку, ища уголок поукромней. Они цепляются друг за друга, боясь отпустить, заплетаются в ногах, запинаясь, и теперь почти спешат. На пороге ванной им встречаются Русалка и причёсанный Слепой, и это благословение небес, потому что они уж точно не станут комментировать этот тайфун. Макс вежливо улыбается и вваливается в освободившийся санузел, затягивая Волка за собой. — Как думаешь, у них что-то есть или они спят со Сфинксом по очереди? — спрашивает он, поворачивая защёлку на ручке двери. — Когда ты стал таким распущенным, что суёшь нос в чужую личную жизнь? — скалится Волк ему в губы. — Когда тебя перестала интересовать личная жизнь Сфинкса? Вопрос остаётся без ответа, а Волк подталкивает Макса к стиралке, усаживая на подозрительно скрипнувшую крышку, Макс тащит его ближе за ворот футболки, обнимает коленями и смотрит сверху вниз, прислоняясь своим лбом к его, проводит по губам большим пальцем, и Волк приоткрывает рот, пуская внутрь. Пальцы Макса горькие от мандариновых шкурок и сигарет, скользят по языку, нагло и пошло размазывая слюну, трогают острые клыки, давят и заполняют — словно хотят свести с ума — а потом исчезают. Волк чувствует, будто рот его практически обесчещен, и это заводит, наталкивает в голову мысли, одна грязнее другой. Он бы опустился на колени прямо сейчас, чтобы позволить им воплотиться, но вместо этого вновь подчиняется жадному поцелую. Макс никогда не пытается отобрать у него власть, но он так напорист в своих порывах и так долго учился быть честным именно в этом, что Волку и не нужен никакой контроль. Честно говоря, вся ситуация между ними вышла из-под контроля много лет назад. Волк торопливо расстёгивает чужие брюки, и Макс зеркалит это движения, стягивая его джинсы вместе с бельём, забирается горячими влажными пальцами туда, где и так уже горячо и влажно от желания. Чтобы сделать это вместе, Волк стаскивает его со стиралки и жмёт задницей к панели, которая оживает от несанкционированного нажатия на кнопки. Держит тощее тело почти на весу, вцепившись звериной хваткой и толкаясь навстречу, будто уже ебёт, а Макс сжимает в ладони его член — его и свой — и стонет Волку в рот. Макс горячий и растрёпанный, загнанный, запыхавшийся и громкий, на каждом толчке его подбрасывает и вбивает в машинку, но он только сильней цепляется свободной рукой за Волка, чтобы не свалиться, закрывает глаза от удовольствия, сжимая пальцы вокруг члена плотным кольцом, и трёт намокшую головку. Волк скулит сквозь зубы. Кнопки стиральной машины невпопад пищат, в ушах дубасит бешеный ток собственной крови, а кто-то нетерпеливый дубасит в дверь ванной. Макс глухо смеётся. — Не останавливайся, — задыхается он. — Я почти… Остановить Волка сейчас может только ядерная вспышка. Он летит в чёрную дыру на околосветовых скоростях, и время для него превращается в бесконечность. Макс в его руках дрожит и изо всех сил рвётся навстречу, стонет и бормочет его имя в бреду, впивается в плечо до синих отметин, сжимает колени, скользит ладонью вверх-вниз всё яростней. Они не растягивают момент и не дразнят, они берут друг друга дико, быстро и больно, до ярких вспышек и головокружения, глаза в глаза. Отвлекающая серьга в Максом ухе раскачивается, как заведённая, Волк ловит её зубами и взрывается миллионами перезревших ягод. Стук в дверь давно прекратился, грохот крови в ушах сменился звоном, жажда — откровением. Макс сползает из объятий Волка на бортик ванной и тяжело дышит, разглядывая залитые спермой пальцы. Одежда пострадала тоже, но это вовсе его не смущает — ни это, ни спущенные штаны и холодный край ванной, ни малиновый засос, что пульсирует под нижней губой. Теперь Волк смотрит на него сверху вниз, утомлённо привалившись к стиралке. В глазах у Макса звёздная пыль, надежды и ожидания, и они все блестят, расплываясь коньячной патокой за выступившими слезами. Волк знает этот взгляд: долгое ожидание, расколотое на кусочки, как леденец из жжёного сахара, растаявшее на языке сытым удовлетворением. Он потребует ещё. Волк растягивает зубастую улыбку и зачёсывает назад взмокшую седую чёлку, жадно сжирая этот взгляд. У них впереди три дня и чёрные дыры на каждом шагу, нужно только вымыть руки, оттереть пятна от одежды и проверить, не захлебнулся ли шампанским Шакал.