Не по правилам

Третий месяц. Декабрь. Команда по баскетболу прошла до полуфинала районного уровня. Им не хватило совсем чуть-чуть, чтобы дойти до городских. Но Эндрю не расстраивался. Он даже почувствовал странное облегчение, когда прозвучал финальный свисток. Ему понравилось пропускать уроки, особенно химию, и влюблённое лицо брата. Но так же ему грустно, что теперь он не сможет еще так спокойно поговорить с мистером Нилом. В полумраке школьного автобуса по дороге на матчи. Мистер Нил оказался слишком интересным. Не специально. Он просто рассказывал, будто размышлял вслух. О том, как мог бы стать профессиональным спортсменом, пока не получил травму колена — не катастрофичную, но такую, что тренеры перестали смотреть на него как на долгосрочное вложение. «Риск остаться инвалидом — это не про футболку с номером, это про жизнь», — говорил он. Но Мистер Нил точно не жалел о своем выборе. Отказаться от профессионального спорта, пытаться что-то доказать тренерам и просто пойти в школу. Здесь он сам решал, когда тренироваться и встать за чью-то команду в игре. Так он поддерживал тело и иллюзию контроля. У него была жена. Не девушка. Жена. Всё было хорошо, пока однажды она не сказала, что «еще не нагулялась», собрала чемодан и ушла. Радовало, как язвительно заметил Нил, что они только расписались — никакой пышной свадьбы, деньги потратили только на алкоголь в дешёвом кафе, где обмыли свой новый статус. Эндрю в ответ не поскупился. Рассказал про родителей-никудышек. Да, они работают. Дают деньги, покупают одежду, в холодильнике есть еда. Но внимания… Внимания — ноль. Начал курить в пятнадцать — не от бунта, а от скуки. Родителей вызвали в школу. Они не кричали, не наказывали. Попросили одного: «Не делай этого в школе, чтобы нас больше не вызывали». И всё. Как будто проблема была не в том, что их сын травит себя, а в том, что это доставляет им административные неудобства. И вот тогда Нил посмотрел на него тем самым взглядом. Не оценивающим, не тренерским. Со странной, тихой жалостью. Именно этого Эндрю не хотел больше всего на свете. Он резко поднялся, заняв место в самом конце, и уткнулся в телефон, хотя экран был чёрным. Он понимал, что это нормально — жалеть. Но он ненавидел, когда это делали с ним. Несмотря ни на что, они с Аароном выросли нормальными. Насколько это вообще возможно. Девочек не бьют, в драки не лезут первыми, оценки держат на плаву, родителей в школу, кроме того раза, не вызывали. Они есть друг у друга. Этого всегда хватало. Так что какой-то там разведённый учитель физкультуры с похеренной карьерой не должен на него смотреть, как на несчастного щенка. Жизнь у него ахуенная. Он свободен, у него есть брат, и он почти выиграл полуфинал. Всё, что ему было нужно от Нила, — это тренировки, а не эта дешёвая психотерапия. Но даже когда автобус остановился у школы и все пошли на выход, Эндрю чувствовал на своей спине тот самый взгляд. Он не обернулся. Прошмыгнул в толпу и быстро затерялся в коридоре, направляясь к выходу. Ему нужно было курить. Сильно. Чтобы выжечь это противное ощущение — будто кто-то заглянул внутрь и увидел там не того крутого похуиста, которого он так тщательно строил из себя все эти годы, а того самого пятнадцатилетнего пацана, который закурил первую сигарету просто потому, что больше некому и нечем было заполнить тишину. Тем временем у Аарона дела шли откровенно хреново. Он пытался. Честно. Задержался после урока под предлогом вопроса по катализу, а когда класс опустел, перевёл разговор в нейтральное русло: «А где вы, мисс Кейтлин, учились?» Она ответила. Сухо, чётко: название университета, специализация. И замолчала, глядя на него с лёгким вопросом в глазах: «Это всё?» Он, чувствуя, как пол уходит из-под ног, спросил что-то ещё — о городе, откуда она родом. Она отложила мел, вытерла руки тряпкой и сказала ровным, безупречно профессиональным тоном: — Аарон, спрашивать учителя о личной жизни… это не совсем этично. Давай лучше обсудим твой вопрос по катализу. Удар был точным и безжалостным. Она даже не злилась. Она просто отгородилась правилами, этикетом, своей взрослой, недосягаемой позицией. Он пробормотал извинения, собрал вещи и вышел, чувствуя себя идиотом, школьником. Именно тем, кем он и был в её глазах. И всегда будет. На следующий день он увидел её снова. Она выходила из школы, поправляя прядь волос на ветру, и села в чёрный внедорожник, за рулём которого сидел директор. Машина тронулась и скрылась за поворотом. Этого было достаточно. В груди у него что-то острое и холодное сжалось в тугой ком. Он стоял, мёрзнущими пальцами сжимая ремень сумки почтальонки, когда краем глаза поймал другую знакомую фигуру. Она быстро двигалась от школы, но не в сторону их дома. В противоположную. К промзоне, к старым гаражам. Эндрю. И Аарон сразу понял, куда и зачем. Туда, где можно побить бутылки о стену, где воняет бензином и ржавчиной, и где иногда тусуется Ролланд — местный механик, который разрешал посидеть у себя в тёплом, пропахшем мазутом гараже и угощал выпивкой. Но не сегодня. Сегодня, судя по походке брата, тот был не в духе для разговоров или встреч с кем-либо. Аарон, не раздумывая, свернул с дороги и пошёл следом. Он нагнал его на полпути, где асфальт сменялся разбитой плиткой и осколками стекла. Эндрю, услышав шаги, обернулся. Увидел брата, и на его лице мелькнуло удивление, тут же заменяемое маской понимания. Они шли молча, пока не упёрлись в стену гаражного кооператива. Эндрю прислонился к холодному бетону, достал пачку, закурил, затянулся так глубоко, будто хотел проглотить весь дым. Выдохнул облаком в морозный воздух. Потом он посмотрел на Аарона. Тот просто протянул руку. Без слов. Жест был яснее любых объяснений: «Дай. Мне тоже надо.» Эндрю замер с сигаретой в полуметре от губ. Удивление в его глазах было на этот раз чище обычного. Он молча достал вторую сигарету, сунул брату в протянутую ладонь, потом чиркнул зажигалкой, прикрывая огонь от ветра ладонью. Аарон закурил. Первая затяжка обожгла горло, заставила закашляться. Потом стало легче. Они стояли рядом, плечом к плечу, спиной к холодной стене, лицом к промозглому пустырю, и молча курили. Дым смешивался в серое облако над их головами. Вопросов не было. Не нужно было спрашивать, почему Эндрю здесь, а не дома. Не нужно было спрашивать, что случилось у Аарона. Они просто знали. Знали по взгляду, по позе и всем движениям. Они докурили почти одновременно. Эндрю швырнул окурок под ноги, раздавил его каблуком. — Ну? — хрипло спросил он. Один слог вмещал в себя всё: «Что стряслось? Говори.» Аарон сделал последнюю затяжку. Вроде стало легче, но курить он не станет ни за что. — Видел её, — выдохнул он, глядя в серое небо. — Садилась в машину к директору. Эндрю фыркнул — коротко, беззлобно. — А у тебя? — поинтересовался в ответ Аарон. Эндрю на это только отмахнулся. Такая же фигня, как и у него. Аарон не стал допытывать.

***

Зимние каникулы. Прошла уже половина учебного года. И она была странной. Даже слишком. То взлёты, то падения в плане чувств, хотя эмоции тоже были на пределе. Их было слишком много. Рождество они встретили дома. В тишине выпили и перекусили с родителями. И разошлись по комнатам. И так последние четыре года. В коридоре, уже у своих дверей, Аарон остановил брата. — Завтра в гаражах? Ролланд сказал, у него новая партия «того самого» пива. Эндрю, не оборачиваясь, мотнул головой. — Нет. Не в настроении. — С каких это пор настроение влияет на выпивку? — Аарон усмехнулся. — С тех пор, как от неё голова болит сильнее, чем от всей этой ерунды в школе, — бросил Эндрю, захлопывая дверь. Аарон какое-то время смотрел на дверь, за которой скрылся брат. Но после никаких шагов не последовало. Он не уходит. Поэтому ушёл Аарон. В комнате было темно. Только бледный свет уличного фонаря освещал комнату. Аарон упал на кровать, уставившись в потолок. Он ничего не хотел делать. Не играть, не читать — даже мысли ворочались лениво и бесцельно. Ручка двери щелкнула. Эндрю вошёл без стука, закрывая за собой дверь и занял место на стуле, так что сел передом к спинке, складывая на ней руки и кладя поверх голову. Аарон продолжал втыкать в потолок, но ощущал на себе тяжёлый взгляд. Наконец он лениво повернул голову, встретившись с пристальным взглядом брата. — Слушай, — голос Эндрю прозвучал спокойно. — Ты же не станешь делать какую-то глупость на каникулах? — Какую, например? — Не знаю. Писать ей письма. Или пытаться «случайно» встретить. — Я не идиот. — Спорно, — фыркнул Эндрю. Аарон только прищурил глаза в ответ и промолчал. Тишина снова сгустилась, на этот раз более глубокая, более принимающая. — А ты? — спросил Аарон, нарушая тишину. Эндрю медленно приподнял одну бровь. В этом жесте читалось не «а что я?», а «ты серьёзно?». Аарон не стал комментировать свой же вопрос, лишь выдержал паузу. — Нет, я не буду бегать за... – он запнулся на полуслове и решил не заканчивать предложение. — Бегать за кем? — Аарон приподнялся на локте, и в его глазах вспыхнул азарт. Ему внезапно страстно захотелось услышать этот конец, вытащить наружу то, что брат так тщательно скрывает. Эндрю сверлил его взглядом. Какая же он тварь. — Аарон. — Что? — Ты ведь понял. — Это было не вопросом, а констатацией. Тяжёлой и неоспоримой. — Понял, — Аарон снова упал на спину, уставившись в потолок. Ну так не интересно. Они сидели в тишине. Аарон прикрыл глаза, позволяя усталости накрыть его с головой. Эндрю отвёл взгляд в окно, в ночную синеву за стеклом, давая брату пространство. — Знаешь, что самое дерьмовое? — прошептал Аарон, приоткрыв глаза. — Что? — так же тихо отозвался Эндрю, возвращая внимание обратно. — Что я даже не знаю, чего хочу. Не понимаю, что будет «победой». Вся эта ерунда в голове, а цели — ноль. Полный ноль. — Цель — дожить до выпускного, — пробурчал Эндрю, и в его голосе прозвучала не грубость, а усталая, обжигающая правда. — А там уже решим, что со всем этим делать. Или не решим. Но хотя бы не будем их учениками. — Целый год ждать? — в голосе Аарона прозвучало почти детское отчаяние. — Полгода, — поправил Эндрю, и это маленькое уточнение сил не добавило. Аарон не стал ругаться. Он просто продолжил втыкать в потолок, пока веки не отяжелели. Тело само нашло удобную позу — он повернулся на бок, лицом к Эндрю, но свет фонаря бил прямо в глаза, режущими лучами. Эндрю это заметил. Он молча встал, подошёл к окну и одним плавным движением задернул штору. Комната погрузилась в глубокий, мягкий сумрак. Он ещё мгновение постоял там, разглядывая в полумраке очертания брата — спокойное, размякшее лицо, мерное поднимание и отпускание груди под тканью футболки. Потом развернулся и направился к выходу. По дороге он провел тыльной частью руки по волосам брата и вышел. Две недели дали им небольшой перерыв. Но не такой, чтобы выбросить из головы. Скорее — отложить. Как недочитанную книгу с загнутой страницей, которую всё равно придётся открыть снова, чтобы узнать, чем закончится эта история, — с надеждой или с тихим, окончательным разочарованием.

***

Январь. Учёба началась, а с ней — новые качели. Эмоциональные, конечно. Хотя лучше бы были обычные, на детской площадке. Эндрю решил полностью выбить из себя эту дурь. А если быть точнее — вытеснить её учебой. Он взялся за те предметы, по которым получал в году твёрдую четверку, только благодаря итоговым тестам, вытягивающим его каждый раз из болота. Теперь он решил взять всё под контроль. Начать он решил с физики. Тяжёлая наука, требующая времени и полной концентрации. Отлично. Лучшего способа не думать ни о чём другом он не видел. Мир сузился до учебника, тетради и собственного раздражения на нелогичность некоторых задач. Аарон же не изменял себе, но позволил быть более спокойным на уроке химии. Не задавал острых вопросов, не пытался блеснуть. Он просто слушал и писал. Она, в конце концов, и вправду объясняла лучше старого учителя. Не было нужды искать объяснения в интернете. Это был чистый, почти аскетичный процесс: получение информации. И ничего больше. Он почти поверил, что так и надо. Грубо говоря, месяц прошёл спокойнее остальных. Как затишье перед бурей, которую они оба чувствовали кожей, но предпочитали не называть.

***

Февраль. А вот здесь начиналось всё веселье. Хотя оно, если честно, уже било ключом с самого начала учебного года. Самый интересный день в этом коротком месяце — 14 февраля. День влюблённых и всё такое. Глупый, коммерческий праздник. Аарон, хоть и решил больше не выделяться, но не смог удержаться. Решил послать мисс Кейтлин валентинку. Ну а что? Напишет, что чувствует, изольёт душу. А главное — анонимно. А значит, безопасно. Может, это поможет ему наконец отстать от неё. Поставит галочку и пойдёт дальше? Как всегда, на первом этаже стоял ящик для валентинок — картонная коробка, обклеенная дурацкими сердцами. Для всех таких же стеснительных и трусливых, как он. Хотя нет. У него ситуация была иной. Он не трус. Он просто не имеет права. Закон, этика, общественное порицание, да и она сама вряд ли обрадуется вниманию подростка. Эта коробка - единственный способ хоть что-то сказать. Он просидел над «валентинкой» целый вечер. Слово в кавычках, потому что это был не розовый открытый листок, а обычный листок в клетку, который он потом собирался сложить конвертом. Он пытался писать о том, как её объяснения перевернули его мир, как он ловит каждый её взгляд. Получался нелепый, пафосный поток сознания. Наутро, перечитав, он скомкал листок и засунул его в ящик стола. Мусор. Вторую попытку он совершил на самом уроке химии. Сидел за партой, а перед ним лежал чистый листок. Он смотрел на неё — как она пишет формулу на доске, как поправляет очки, — и пытался перенести это на бумагу. «Когда вы говорите о ковалентных связях, мне кажется, вы говорите о чём-то большем». Идиотизм. Листок полетел в рюкзак, чтобы позже отправиться в урну. Это чувство, когда всё понимаешь сам, а объяснить не в состоянии, было унизительным. Так ещё надо сделать так, чтобы не казалось, что он признаётся в чувствах, но что-то близкое. Он не поэт. От слова совсем. Литературу в школе вывозил только за счёт зубрёжки и чужих шпаргалок. Откуда ему знать, что имел в виду какой-то древний писака в своих витиеватых строчках? А теперь с него требовали это объяснение. И он сам требовал этого с себя, вычерпывая изнутри серьёзные синонимы, чтобы хоть как-то всё описать. Эндрю с самого начала, увидев его мучения, хрипло бросил: «План — хуйня». Аарон тогда лишь показал ему фак. Сейчас же он был готов согласиться. Но отступать не собирался. Он пройдёт через эти муки. Напишет эту чёртову валентинку. Просто чтобы доказать себе, что может. Эндрю же насчёт этого не парился. Валентинки? Сердечки? Не его история. У него была физика. Сложная, неумолимая, честная. И была пустота в спортзале после уроков, где он оставался один, отрабатывая броски, пока тени не становились слишком длинными. Мистер Нил к нему не лез. После того разговора в автобусе будто возникло молчаливое перемирие. Нил давал задания, поправлял стойку, кивал, когда получалось хорошо. Никаких личных разговоров. Никаких взглядов с жалостью. И это было… хорошо. Именно так, как надо. Нечего было лезть туда, куда не звали. Эндрю целиком ушёл в физику. Это был его способ не думать. И он работал. Пока не работало только одно — назойливое, глупое ожидание. Он чувствовал, что долго это молчание не продлится. 14 февраля. Утро началось с неестественной тишины в доме. Не той мирной, а сдавленной, густой, как вата в ушах. Аарон двигался по квартире как призрак — без стука в дверь, без звука шагов. Слишком тихо. На кухне близнецы пересеклись взглядами над открытым холодильником. Эндрю, достав пакет сока, окинул брата оценивающим взглядом. — Ну что, поэт? — прошипел Эндрю, отрывая пакет сока. Звук пакета был оглушительно громким в этой тишине. — Слил наконец своё любовное послание в общую помойку? Аарон даже не взглянул на него, равномерно намазывая масло на хлеб. — Отстань. — Не отстану. Ты же не спал всю ночь, мучался. Видно за версту. Так что ты там такого гениального написал, а? — Эндрю сделал глоток, не отрывая глаз. — «Мисс, ваши глаза как два реактива…»? Аарон наконец поднял на него взгляд. В глазах не было паники, только холодное, уставшее раздражение. — Написал, что она — хороший учитель. И что я рад, что она ведёт у нас химию. Всё. — Ого, — фыркнул Эндрю, но в его фырканье прозвучало разочарование. — И всё? Никаких «вы перевернули мой мир»? Никаких «ковалентные связи моей души»? — Я не идиот, — отрезал Аарон, откусывая от тоста. Он говорил чётко, без дрожи. — Это благодарность ученика. Вежливо, уважительно и безопасно. Её не за что зацепить. — Кроме факта, что ты это написал и опустил в коробку, как последний романтик, — ехидно заметил Эндрю. — Значит, я последний романтик. Зато умный. А ты что собираешься делать? Дарить Нилу корзину сердечек из спортзальных матов? Удар пришлёлся точно. Эндрю на секунду сжал пакет в руке, так что сок брызнул на пол. — Я вообще ничего не собираюсь делать, — сказал он сквозь зубы. — Мне не нужны эти дурацкие бумажки. — Потому что он тебе ничего не напишет, — тихо, почти задумчиво, констатировал Аарон, доедая завтрак. Эндрю ухмыльнулся. Бросил пакет в раковину, сделал шаг вперёд, наступив в лужу. — А твоя-то, — начал он, — твоя сразу после получения валентинки запрыгнет на тебя… — положив Аарону руки на плечи и начиная его немного трясти. Голос стал нарочито-восторженным, но тихим – «Да, Аарон, я согласна быть с тобой». Плечи Аарона лишь на секунду напряглись. Внутри, под слоем раздражения, кольнуло что-то похожее на смех. Идиот. Полный идиот. Но идиот, который попал в точку. Пока Эндрю тянул свою дурацкую реплику, Аарон двумя руками упёрся ему в грудь и отпихнул. Не со всей силы, но твёрдо. Эндрю отступил, убрав руки. Аарон подошёл к раковине, бубня себе под нос самые разные ругательства. Но в этом шипении уже не было того обычного яда. Тот уже сам смеялся с этой сцены. Эндрю наблюдал, как тот моет руки. Веселье с него сошло. Осталась лишь лёгкость — он сделал что мог. Разрядил ту самую гнетущую тишину. — Ладно, — бросил он уже нормальным тоном. — Просто кинь эту ерунду в коробку и забудь. Он вышел. Аарон ещё секунду стоял у раковины, потом резко вытер руки, схватил рюкзак и вышел. Конверт в кармане теперь казался не таким уж и важным. Просто бумажкой. А Эндрю — просто идиотом, который иногда бывает прав. На этом интересные события февраля заканчиваются. Аарон всё же сумел опустить ту самую злополучную записку в коробку. И уже на следующий день увидел её — аккуратную, сложенную вчетверо, среди других, на её столе. Они лежали небольшой пёстрой стопкой. Были там и розовые, с блёстками, и в сердечках, и с милыми рисунками. Все, кроме его, — подписанные. И подписаны они были, как он и предполагал, именами девочек. Неудивительно. В конце концов, именно они усерднее всего занимались всей этой предпраздничной суетой — дарили друг другу открытки, носили их учителям. Подлиза́ми. Его же записка лежала среди этого яркого изобилия как чужеродный предмет. Простой листок в клетку, сложенный без затей, без единого украшения. Анонимный. Он выделялся своей неброскостью, своей тихой, почти вызывающей простотой. И от этого казался вдвое значительнее всех этих сияющих сердец. Она не спрятала его. Не выбросила. Просто положила вместе с остальными — будто принимала как данность, как часть рабочего дня. Возможно, даже не стала читать. А возможно — прочла, и этот серый квадратик бумаги вызвал у неё лишь лёгкую, усталую усмешку. «Ещё один», — могла подумать она. И отложить в сторону. Аарон смотрел на эту стопку с другого конца класса и чувствовал не разочарование, а странное, леденящее спокойствие. Он сделал то, что должен был. Выпустил в мир свою частицу правды. Февраль заканчивался. Снег за окном уже таял, обнажая грязь и асфальт.