Молодой господин

— Как скажете, молодой господин, — Кирилл насмешливо кланяется, прижав руку к груди, и Иллуги закипает. — Я не молодой господин, черт тебя дери! — А кто же? Любой юноша, имеющий манеры, как у вас… — Флинс.  Сталью в голосе Иллуги можно забивать гвозди. Кирилл улыбается. — Как скажешь. Отчего Кириллу так смешно? Иллуги каждый раз злится, как в первый, и не подначить его — как оставить себя без десерта после обеда. Знал бы ещё только сам Кирилл, почему людям так приятен десерт, ведь сам он питается светом и ветром, и иногда бухлом. Можно ли считать бухло десертом? — Молодой господин? Иллуги закатывает глаза. Красивые серые глаза с пронзительным красным отсветом. Кириллу нравится. — Что ещё? Кстати, ты не продержался и двух минут. В следующий раз буду спорить с тобой на деньги, сколько ты сможешь не звать меня этим прозвищем. — Я не принимаю споры, в которых не могу выиграть. Иллуги смотрит с нечитаемым выражением лица, нехорошо щурится. — Ну-ка, господин Кирилл Чудомирович, наклонись ко мне. Кирилл настораживается. — Зачем это? — Сказать кое-что хочу. Кирилл чувствует, что пахнет керосином, но вся его суть буквально вибрирует от веселого предвкушения. — Да? Иллуги хватает его за ухо и выкручивает, без жестокости, но ощутимо. Кирилл ахает, вырывается из цепких пальцев и смеется. И видит, что Иллуги улыбается тоже. —- Молодой господин, скажет тоже. Иллуги сегодня наконец-то ночует в своей нашгородской казённой квартирке, небольшой, но комфортной и относительно светлой. Он захлопывает дверь, снимает ботинки и стягивает плащ. Вещи отправляются на свои места, у Иллуги все вещи всегда на своих местах. Ботинки ровно стоят у порога, пальто висит на вешалке, единственная серьга аккуратно покоится на небольшом декоративном блюдце в прихожей. Там же, на комоде, стоит его фонарь светоносца — начищенный тщательно, как любимый бабулин сервиз. От сравнения смешно, но что поделать: бабушка Иллуги действительно натирала любимый сервиз так, что как вряд ли ухаживали за посудой даже в королевском дворце. Фарфор сиял, как новенький, и грозил пережить и бабулю, и самого Иллуги, даже спустя сто лет оставшись при своей эмали и позолоте. Сам Иллуги, в отличие от того сервиза и своего фонаря, совсем не сияет. Оставшись без пальто, как без брони, он чувствует себя голым, несмотря на безрукавку. Он идет в ванную и смотрит, смотрит на себя в зеркало так, будто видит впервые. Изучает себя, пытаясь представить, что его взгляд это взгляд постороннего. «Молодой господин» Иллуги морщится. Никакой молодой господин не будет покрыт шрамами, которые видно даже из-под высокого ворота. Не нужно видеть, чтобы знать: под безрукавкой вся грудь глубоко распахана когтями, кожа на горле порвана в лоскуты, а плечи исцарапаны и изгрызены вовсе не страстным любовником, если не считать страстной любовницей близкую смерть.  Да и ту отогнали — Иллуги смутно, но помнит, как бережно прижимал его к себе Флинс, пока бежал за помощью, как просил — приказывал! — не отключаться, как уговаривал, угрожал и горько насмехался над чем-то, думая, что Иллуги ничего не запомнит от шока. Шок был. Было больно, холодно и страшно, хотелось кричать от этой боли, но разодранное кровоточащее горло сжимали чужие пальцы, а тихое рычание Флинса — «не смей, не отключайся, дыши, тебе ещё не пора» — вырывало из темноты, цепляясь за сознание, как рыболовный крючок за край плаща. Но память осталась. Иллуги не знал, насмешка ли это, горе или благо, но на Флинса теперь смотрел совершенно иначе. Второй уже раз он менял о легендарном светоносце своё мнение. Впервые это случилось, когда он увидел, что местная живая легенда это всего лишь мрачный ехидный тип с сомнительным чувством юмора и… подводкой на глазах, серьезно? Второй раз вот, увидел, узнал, на себе прочувствовал, что всё-таки Флинс умеет быть и серьезным, и сильным, и бережным, и на самом деле не просто так прославился, как бы ни пытался убедить в обратном всех, кто хоть немного его знал. Иллуги смотрит на свои шрамы. Они его боль и гордость, они знак того, что он сражался и выжил. Они память о чужой заботе, которой так порой не хватало. Они символ долга жизни, который однажды придётся — Иллуги не уверен, но он на это надеется — отдать.  В дверь стучат. На дворе уже ночь, и только один человек может просто взять и заявиться на чужой порог в такое время.  Человек? Иллуги вздыхает и идёт к двери. — Молодой господин? — Флинс улыбается, и кажется, будто его глаза светятся, как и его фонарь. Иллуги смотрит на него, будто со стороны. Кажется, он готов поменять свое мнение об этом человеке ещё раз. Он пропускает его внутрь и закрывает дверь.