Полноценность

Они помирились, ничего себе… Они помирились еще два месяца назад, в тот самый день, когда Вэй Усянь, вернувшись из Гусу, сам попросил с ним встречи и сразу, как только его пустили в личные покои главы клана, начал с конкретики. «Я хочу выпить», — сказал он тогда, в его руках была «Улыбка Императора», по два кувшина в каждой для большей убедительности, а Цзян Чэн... ну, он вроде бы просто съязвил: «Так пей, кто тебе мешает? Трактиры работают допоздна». Верный перевод «Почему ты один, без Лань Ванцзи?» так и витал в воздухе, но Цзян Чэн за все те годы ответственности за остаток семьи уже успел научиться сдерживать некоторые свои порывы, — и понесло-ось: — Цзян Чэн, прошу, стал бы я приходить к тебе, если бы хотел выпить с кем-то другим? — Тогда я тебя не задерживаю: у меня еще много бумажной работы, если ты не заметил. — Я... могу подождать. Долго тогда Цзян Чэн вглядывался в лицо Вэй Усяня, отчаянно пытаясь найти в нем хоть что-то напоминающее уловку или обман, даже был готов к угрозе и не исключал, что глубоко обиженный произошедшим бывший друг решил его просто-напросто отравить (ну а что, выдало сознание, это было бы даже логично, особенно после вашей последней встречи; как раз в стиле Старейшины Илин, поддакивал Цзыдянь, опасно заискрившийся на его пальце). Еще дольше Цзян Чэн не мог поверить в то, что увидел на лице Вэй Усяня только улыбку. Застывшую, озадаченную — Вэй Усянь был так счастлив, когда они наконец перешли к более важным темам, и так раздавлен, когда Цзян Чэн, слово за слово, откровение за откровение, больше не выглядел так, будто хотел убить его прямо на этом месте. Тогда его плечи опасно дрогнули, но уже не из-за открывшихся ран — это Цзян Чэн точно знал — и зачем-то… решил продолжить разговор именно о Лань Ванцзи. Вроде бы он говорил, что ни за что не поверит, что вечно таскающийся собачкой Лань Ванцзи не последовал за Вэй Усянем и в этот раз, а Вэй Усянь объяснял что-то про Цзэу-Цзюня и семейное застолье (на которое его настоятельно-вежливо никто не звал), клялся, что он сам попросил Лань Ванцзи отправиться туда без него, и Лань Ванцзи послушался, потому что думал о его комфорте. По-хорошему Цзян Чэну стоило бы перестать слушать его еще на «попросил». Объяснения Вэй Усяня всегда были сбивчивыми, хаотичными, но теперь, когда они непонятно как перекочевали в то, что — вообще-то! — эй, Лань Чжаня еще никто так не оскорблял: где он, прекрасный, такой сильный, с потрясающей фигурой, и где собака — волосатая, слюнявая, с отвратительными манерами, фу… — Цзян Чэн решил, что на сегодня, пожалуй, все: хватит с него такого количества откровений. В любом случае, это было давно — два месяца назад, и можно сказать, что вообще в другой жизни и с другими людьми, но Цзян Чэну все равно казалось, что сегодня для пьяного Вэй Усяня на его коленях было как-то рановато. Рановато — чтобы он сидел прямо к нему лицом, так близко, что складки одежды к складкам одежды, его горячие ладони на плечах и запах алкоголя, обдающий губы при каждом выдохе всякий раз, когда его лицо оказывалось слишком близко. От очередного рывка вперед край халата Цзян Чэна чуть задрался, обнажив кусочек кожи на животе — в полосках от перетянутого пояса, уже обласканный кончиками выбившихся волос из хвоста Вэй Усяня. Честное слово, у него дежавю: как и два месяца назад, он снова сидел на стуле, перед глазами — тот же стол, то же количество кувшинов, уже выпитых и валяющихся где-то в углу, тот же, чтоб его, Вэй Усянь, пришедший к нему с тем же предложением. Отличие только в том, что сейчас они вообще не обсуждали Лань Ванцзи, а Вэй Усянь наконец позволил себе расслабиться. Сделал это он уже по-своему, по-вэйусяневски — так, как ни за что бы не сделал Мо Сюаньюй; видимо, очень хотел, чтобы Цзян Чэн надолго запомнил кончики его пальцев, любовно наглаживающие ободок кувшина, — и... Цзян Чэн правда их запомнил. «Сейчас сорвет ткань», — думалось ему тогда, и Вэй Усянь сорвал: развязал веревку, откинув ее к ножке стола, и скомкал крышку так нетерпеливо, словно не он тут два месяца назад в этих же самых покоях не решался сделать ни шагу, пока Цзян Чэн не показал, что ему тоже не все равно. Уже в реальности Вэй Усянь почти вскрикнул, когда Цзян Чэн, задумавшись, слишком сильно прикусил его губу. — Цзян Чэн! Ах ты такая бука, больно же! — он ожидаемо заныл, заерзал на коленях еще активнее — и сам не заметил, насколько тесно прижался к нему животом. Цзян Чэн на это лишь фыркнул: Вэй Усянь вел себя слишком активно для человека, которого недавно... простили. Хуже того — чувствовал, как пальцы Цзян Чэна тут же зарылись в его волосы в каком-то странном, непривычном приливе нежности. И что еще больше удивило — почему-то успокаивали. — Цзян Чэн! — снова позвал Вэй Усянь, но Цзян Чэн не ответил. Только слегка потянул за волосы, чтобы тот не зазнавался, и Вэй Усянь охнул прямо в его губы — он бы и с колен свалился, если бы не положил ладони на его щеки, просто потому, что не знал, куда их еще деть. Цзян Чэна хотелось облепить со всех сторон, всего и сразу, провести по загривку, как он любил. Помедлив, уже смелее прикоснулся пальцами к его шее, указательным подцепил воротник. — Какой же ты хорошенький, Цзян Чэн! Просто золотце, бусинка, такая прелесть — так хорошо понимаешь, что мне сейчас нужно, умница! Звон. Цзян Чэн... не сразу понял смысла его слов. Вроде бы ничего резкого, Вэй Усянь просто потянул его на себя, но шею вдруг сдавило так, что Цзян Чэн вспомнил — завязки на его воротнике, оказывается, были по-прежнему зашнурованы. А пото-ом... — Да ты... Щеки пылали. И петли не поддавались, сколько бы цепкие пальцы за них ни дергали, поэтому Вэй Усянь быстро бросил эту затею. Он ничуть не расстроился — скорее наоборот, обрадовался, продолжая выводить на шее Цзян Чэна какие-то символы с точностью заговаривающего талисман заклинателя, и заливисто расхохотался, когда увидел, как мило Цзян Чэн поморщился от его дыхания. — Ты уж определись: бука я или все-таки «хорошенький», — пробурчал Цзян Чэн куда-то в его плечо — промахнулся: хотел попасть в лицо, чтобы точно так же обдать дыханием и сравнять счет. Неожиданно Вэй Усянь ничего ему не ответил: ни меча, ни флейты — только ласковые пальцы, которые забрались под полы фиолетового халата и коснулись талии как-то совершенно... да, именно так, о небожители... Кожа тут же покрылась мурашками, потому что тот момент, когда Вэй Усянь успел убрать руку с его воротника, Цзян Чэн правда не отследил. — Господин Цзян слишком напряжен, — констатировал Вэй Усянь. От смеха его голова запрокинулась, обнажив дрожащее горло, — он никогда не носил прилегающих воротников, в отличие от Цзян Чэна. Приглашение? Молчаливая просьба впиться в шею губами, пока кожа не покраснеет и не даст всем понять, что репутация дурачка Мо полностью оправдана? Цзян Чэн вздрогнул от этой мысли. Даже с запрокинутой головой, ерзая и опасно покачиваясь на коленях Цзян Чэна, Вэй Усянь все равно был выше: уже отсмеялся, но его шея по-прежнему маячила перед глазами, раздражала, заставляла откровенно залипать на трепещущий кадык. Почему бы не?.. — Цзян Чэн! — тут же вскрикнул Вэй Усянь. — Что ты?.. ох! — слишком резко, слишком неожиданно, но достаточно, чтобы пальцы на ногах беспомощно поджались. — Цзян Чэн, ты что, собака? — продолжал возмущаться Вэй Усянь и, когда Цзян Чэн коснулся языком жилки на его горле, почти одурел. Почти застонал — когда Цзян Чэн сдвинулся выше, размашисто облизнув под самой мочкой, и плечо тут же рефлекторно дернулось к уху. — Ауч! — Тебе нравится? — вот Цзян Чэну нравилось. Он целовал, лизал и кусал все, что мог в таком положении, под любезно задранным подбородком Вэй Усяня, до тех пор, пока ему не подумалось: как, наверное, было бы сейчас здорово расцеловать и полизать что-нибудь другое... Например, головку члена Вэй Усяня. Она была бы красной и тяжелой от налившейся крови и так прекрасно скользила бы по его щеке мокрым следом смазки. Цзян Чэн бы тогда слизал эти разводы с большой благодарностью, а потом припал бы губами прямо под уздечкой, спустился бы ниже и оставил засос там, где низ живота переходит в пах. А Вэй Усянь бы... Ох, слишком рискованные мысли для человека, который недавно... простил. — Отвечаете вопросом на вопрос, господин Цзян? Ах, как некрасиво для главы клана! — Вэй Усянь хихикнул где-то над ухом, и Цзян Чэн вздрогнул: так его еще ни разу не возвращали из фантазий. — Цзян Чэн, а Цзян Чэн, — снова заныл Вэй Усянь: рукой — той, что оставалась на талии Цзян Чэна, — наконец дотронулся до его поясницы, не сдержавшись, царапнул проглядывающие косточки. Так же — на пробу. Словно проверяя, действительно ли все это время хотел именно этого. Если бы Цзян Чэн не был так занят очередным засосом на его шее, он бы фыркнул, мол: ну что опять? — поэтому Вэй Усянь просто продолжил: — Ты, конечно, затеял грязную игру: так бессовестно дразнишь этого несчастного темного заклинателя, но почему-то до сих пор не на кровати... Или... о! — его губы чуть растянулись от осенившей вдруг догадки, — или ты так пытаешь всех темных заклинателей, пока они не сознаются во всех грехах, и я в таком случае ничем не выделяюсь на их фоне? Тогда это еще обиднее и ранит меня до глубины души, ох, Цзян Чэн, ты воистину коварен! Все произошло в одну секунду. Прежде, чем Вэй Усянь успел договорить последнее предложение, Цзян Чэн, наконец, не выдержал. Дорвался. То ли дело было в алкоголе, то ли в том, что из-за болтовни Вэй Усяня член в штанах болезненно уперся в швы. А может, и в том, что его ладони легли на подколенные ямки — будто сами собой. Цзян Чэн поднял его так резко, что Вэй Усянь даже рот закрыть забыл и только озадаченно моргнул. Ойкнул, инстинктивно обвив ногами талию Цзян Чэна. Стул под ними закачался от внезапного движения, а потом с грохотом рухнул на пол, но Цзян Чэн даже не оглянулся. Он поднялся, держа Вэй Усяня на руках, и понес его к кровати: шея надоела — теперь перед глазами маячили губы. На удивление, очень теплые, чуть влажные и блестящие от слюны. Он понял это, когда вжался в них своими — Вэй Усянь тут же задушенно замычал в этот поцелуй, обняв Цзян Чэна за шею и прижавшись к нему еще теснее, чтобы не свалиться. Он даже не знал, что Цзян Чэн может так! Пьяный Цзян Чэн тоже не знал — смотрел куда угодно, лишь бы не Вэй Усяню в глаза, и, наконец, положил его спиной на кровать. Вэй Усянь снова замычал в его губы, но на этот раз с благодарностью, потому что опоры ему действительно не хватало: несмотря на то, что свои подростковые годы он провел почти как молодой господин, шелк все равно ощущался для него как что-то инородное, не из этой жизни. Секундой позже Цзян Чэн лег на постель и сам. Навис над его телом, чудом успев поставить локти по обе стороны от его головы, и пальцы Вэй Усяня замерли на его пояснице, словно он еще сдерживал себя и не знал, как лучше поступить: заласкать ее пальцами до покраснения или впиться ногтями в очаровательные косточки. Он застонал еще громче, когда Цзян Чэн отстранился от его губ, проник двумя пальцами под воротник снова, оттягивая, и затем отпустил, позволив черной ткани шлепнуться о его кожу ниже ключицы. Ой! Хотелось выползти, но он только крепче обвил ногами талию Цзян Чэна и призывно запрокинул голову. Цзян Чэн понял его без слов: моментально вернулся к шее и прижался губами чуть ближе к центру, медленно, по дуге, языком, поймавшим вкус вина, которым пахла слюна. — Что, больше ничего не скажешь? — фыркнул Цзян Чэн в трепещущий кадык слегка язвительно. — Куда же подевался весь твой боевой настрой? Но что делать дальше — он искренне не знал. Не то чтобы ему хотелось услышать ответ, просто лежащий под ним Вэй Усянь ерзал, стонал и жмурился, щекоча вибрирующим горлом то губы, то язык, и это начинало раздражать. — Я... — начал Вэй Усянь — его надо было видеть в этот момент, когда он понял, что снова осекся на полуслове, зато губы, губы-то как облизнул... Свои почему-то. Глупо было отрицать, что все связанное с Вэй Усянем выводило Цзян Чэна из себя, но... тело уже давно стало рабочим инструментом — похуже, чем те, что поднимал Вэй Усянь своей флейтой и контролировал, контролировал, контролировал... Соски терлись о ткань и ныли, прижатые халатом, — им бы ловких вертливых пальцев, их бы слегка потянуть, царапнуть, приблизить к мокрому, скользкому языку Вэй Усяня… Цзян Чэн протяжно застонал, когда подумал об этом. — Что — ты? — не унимался он, чуть сильнее вдавив Вэй Усяня в матрас — кажется, начал входить во вкус: иногда кого-то дразнить оказывается на удивление весело. — Все — я! — огрызнулся Вэй Усянь; в наказание он убрал руки с поясницы Цзян Чэна и зарылся пальцами в его волосы чуть грубее, чем хотел; притянул к себе так сильно, что Цзян Чэн, сдавшись, прикрыл глаза. Громкий стук в дверь ворвался в его мысли сначала как отдаленный шум, на который, если честно, Цзян Чэн даже не сразу обратил внимания. Его колени, крепко стоявшие по бокам от бедер Вэй Усяня, по-прежнему удерживали на месте, но не давили — просто напоминали о том, что улизнуть уже не получится. Однако стук повторился, настойчивее: — Глава Цзян! Важная новость из столицы от главы клана Лань! Это срочно! — окончательно вырвав Цзян Чэна из оцепенения. Вэй Усянь рядом заржал самым неприличным образом. Его просто затрясло под Цзян Чэном, и он не сразу почувствовал, как тот отстранился. Мысленно выругавшись, Цзян Чэн неохотно сбросил с себя его ноги. Пришлось и от шеи оторваться под протестующий стон Вэй Усяня, и от его губ и отпустить, наконец, несчастный воротник — чтоб их, его обязанности главы, когда они требуются так не вовремя! Его ноги уже коснулись бы пола, если бы не... — Ну уж нет. — Ты что творишь?! — возмутился раскрасневшийся Цзян Чэн; он даже дернуться не успел, потому что Вэй Усянь просто не позволил ему подняться! Прижался к нему еще теснее, придавив к кровати, и уже сам перехватил его запястья, зафиксировав их над головой одной рукой лучше любой веревки. — Тихо, — шикнул он, и Цзян Чэн снова подумал, что у него дежавю: севший на него Вэй Усянь и смотревший на него вот так из-под прилипшей ко лбу челки напоминал Старейшину Илин на пике своего могущества — не самое приятное воспоминание, если вдуматься, но для полного образа не хватало только горящих алым глаз. Цзян Чэн сглотнул, смотря на него серыми, словно до сих пор не верил, что сам оказался на месте одного из юношей, запечатленных на страницах весенних книжек Хуайсана, — да еще и с кем? с Вэй Усянем! — и под слоями его одежды что-то ощутимо дернулось... О, видят небожители, ерзающий сверху Вэй Усянь явно это почувствовал, наклонился к самому уху и заговорщицки, пьяно, глотая некоторые гласные, зашептал: — Ты спрашивал, где мой настрой? Так вот он — вернулся. Если не хочешь, чтобы нас застукали, прогони этого парнишку, хорошо? — еще и коленом вклинился между бедер, засранец, и свободную руку положил на опухшие губы. — Когда он свалит, стань хорошим мальчиком, Цзян Чэн, — продолжал Вэй Усянь, — намотай мои волосы на кулак, разложи меня прямо на этой кровати, прижми собой... все что угодно, все, что захочешь, А-Чэн, ты только сам не уходи, ладно? Трахни меня так, чтобы у меня не осталось никаких других слов, кроме тех, которыми я мог бы описать, какой ты чудесный, какой сильный и как мне под тобой хорошо... Цзян Чэн промычал ему в руку что-то совсем неразборчивое, едва не захлебнувшись слюной, но, кажется, послушался: даже пьяный, его брат выглядел невероятно красиво, особенно когда ерзал словно речной гуль и выпячивал задницу как чансань — если бы потревоживший их слуга отворил двери покоев, то разглядел бы все до мельчайших подробностей. — А если продолжишь упрямиться, — все не затыкался Вэй Усянь, — я тебя оглушу. И, пока ты в отключке, повяжу свою ленту на твой член и пережму его у основания, чтобы ты не смог кончить, а сам буду отсасывать тебе снова и снова. Сниму ленту только в самый последний момент, когда даже без сознания ты почувствуешь, какое это облегчение, и выплеснешь все, что так застоялось, прямо мне в горло. Угроза... подействовала. Вэй Усянь явно и очень слышно заплетался в языке, его дыхание у уха все такое же винное, и все еще прижатый Цзян Чэн чуть дернулся под ним, стараясь вывернуть руки. Но ничего. Это привычное... Гораздо непривычнее то, что от слов Вэй Усяня его член шевельнулся снова, как в детстве, когда он впервые дрочил ночью под одеялом, пока никто не видел, а головка уперлась в швы штанов, делая коже липко, очень липко. — Сейчас я уберу руку, и ты пошлешь этого паренька, правда, А-Чэн? Мы же договорились? — продолжал тянуть свое Вэй Усянь; несмотря на то, что руки Цзян Чэна он схватил очень крепко, над его телом он нависал наоборот неустойчиво, опасно пошатываясь, и из-за своих же свисающих волос почти ничего не видел. Он явно рисковал скатиться вниз, если бы Цзян Чэн решил дернуться хоть немного сильнее. Цзян Чэн лишь кивнул, задушенно выдохнув в его ладонь. — Вот и умничка, — просиял Вэй Усянь. Он буквально светился изнутри, улыбался так лучезарно, что Цзян Чэн даже не сразу заметил, как рука действительно исчезла с его рта, — Вэй Усянь скатился с него сам, выполнив свое обещание. — Господин? — робко напомнил о себе слуга, все это время терпеливо стоявший за дверями покоев. — Точно ли все хорошо? Мне повторить вопрос? Может... — Все хорошо, — наконец отозвался Цзян Чэн, хотя хорошо ничего не было. — Ты можешь идти и передать, что с главой клана Лань я смогу встретиться только послезавтра. О точном времени напишу в письме. Будь проклят его голос, дрогнувший так скрипуче, когда Вэй Усянь сзади, хихикнув, закинул на его бедро свою ногу, а руку, ту, что так долго зажимала рот, просунул прямо под его халат и... просто размазал по спине его же, Цзян Чэна, слюну! «Издеваешься, что ли?!» — рявкнул про себя Цзян Чэн: этот придурок совершенно не изменился за эти тринадцать лет, он все так же бесстыж, жаден до щекотливых ситуаций, и его по-прежнему так же сильно хотелось придушить, чтобы замолчал, чтобы заткнулся, чтобы перестал позорить хотя бы сейчас, только вот... он и так слишком долго молчал, молчал о том, о чем как раз не следовало. Поэтому... вместо тонкой шеи Цзян Чэн пока что сжал только простынь, уже толком не вслушиваясь в то, что там лепечет бедолага-слуга за дверями. Когда его шаги стихли, Цзян Чэн наконец перевернулся к Вэй Усяню лицом. — Ну наконец-то! — вздохнул Вэй Усянь с облегчением. — Смышленый парнишка, сразу понял, что тебе сейчас не до него. Дразняще, раззадоривая. Он снова прижался к Цзян Чэну тесно-тесно, поймал рукой его подбородок и вывел пальцем на губах что-то похожее на сердечко. Прекрасно понимая, чего он хочет, Цзян Чэн приоткрыл рот, замычал и прикрыл глаза, когда принял в себя первую фалангу, языком — по ногтю. — Цзян Чэн, — позвал Вэй Усянь, краснея от того, что видел, — почему я еще одет? Цзян Чэн от смеха подавился его пальцем: о, он заранее знал все пакости мелких петель на его халате — сам же заказывал одежду для вернувшегося Вэй Усяня, ленивым кивком одобряя раскроенные отрезы парчи из южной провинции. И правда — почему? — Вообще-то, ничего смешного, — надулся Вэй Усянь. — Мы милуемся так уже минут десять, у меня уже болит все, Цзян Чэн, смилуйся, — для наглядности он взял Цзян Чэна за руку и положил ее прямо на свои штаны туда, где они были натянуты вставшим, сочащимся смазкой членом. И ведь не поспоришь... У Цзян Чэна тоже болело. И тоже оставляло пятна на ткани штанов. Его кровать роскошна, но, даже несмотря на это, места в середине было все равно мало, потому что натянутый почти по-военному шелк то и дело заставлял скатываться то влево, то вправо, то вообще куда-то вниз, к самому краю. Вэй Усянь ойкнул, когда Цзян Чэн извернулся, выпустив пальцы из своего рта с мокрым, лопающимся звуком, и притянул к себе за бедра к своему паху — липкие от слюны ногти мазнули по его щеке. — Я... — чуть задыхаясь, проговорил Вэй Усянь; он рефлекторно дернулся под Цзян Чэном, дернув и руками, которые оказались прижаты к изголовью. Чтобы не скатиться. — Меня вовсе не обязательно целовать дальше, Цзян Чэн, — облизнув губы, продолжил он. — Ты и так расцеловал меня всего, раздразнил, абсолютно бессовестно раздразнил, перетрогал все, кроме самого главного, и мне правда больно, — это он говорил уже серьезно, без попыток шутить хотя бы. Цзян Чэн глупо уставился на него из-под выбившейся челки. После того, как много лет назад Вэй Усянь лишил его почти всего, что было ему дорого, в том числе и себя, Цзян Чэн никак не мог отделаться от мысли: что бы он сказал ему, если бы все сложилось иначе? что бы сделал с ним? Наверняка взял бы за грудки и хорошенько бы встряхнул пару раз, чтобы выбить из него всю дурь. Однако сегодня все складывалось вопреки его планам, уже трижды. Ни вправо, ни влево — ему никуда не деться, когда Вэй Усянь снова обвил ногами его талию как клещами. — Хорошо, — сдался Цзян Чэн. — Хорошо, гуль с тобой и с твоей одеждой, только опусти ноги. Вэй Усянь послушался. Сглотнул в предвкушении, но, кажется, был единственным, кто помнил, как Цзян Чэн выполнил свое обещание. Теплые руки на петлях, а после и под тканью, на животе, чувствовались намного правильнее, чем шелк под поясницей. — Ну, доволен? — спросил Цзян Чэн слегка устало. — Полностью, — кивнул Вэй Усянь, довольный, абсолютно очарованный тем, как Цзян Чэн тоже начал раздеваться. Сначала обнажились ключицы, потом плечи в следах от перетянутых ремней — невероятно дорогая ткань, которая, скользнув по бокам, одним комком упала к бедрам. — Ты такой красивый, — искренне восхитился Вэй Усянь, и Цзян Чэн вздрогнул, когда почувствовал горячие пальцы на своих ребрах. Его нетерпеливость хороша так же, как и его пальцы. Из-за того, что пьяный мозг соображал туго, они сами знали, что нужно делать, и когда Вэй Усянь, поерзав, призывно приподнял бедра, а его член прижался к животу, размазав по коже капли предъэякулята, нетерпеливость довела Цзян Чэна до того, что он снова притянул его к себе за бедра и перебросил его ноги себе на плечи так, что коленки оказались у ушей, а промежность уперлась почти в рот, — и Вэй Усянь вскрикнул от неожиданности. За практичность высшая оценка, за эстетику — ноль. — Цзян Чэн! — заверещал такой же пьяный в дощечку Вэй Усянь, почувствовав дыхание на слишком чувствительной коже головки, но Цзян Чэн не остановился. Если бы он сам не был настолько пьян, то запомнил бы и то, что член был не единственной частью тела Вэй Усяня у его рта. Он начал медленно: выдохнул теперь на низ живота, прямо рядом с отрастающими волосами на лобке — туда, где Вэй Усянь недавно проходился бритвой, туда, где тоже успело стечь, и Вэй Усянь замер под этим вниманием, застонав от невозможности кончить прямо сейчас. — Цзян Чэн... ты... ты что задумал, гулев ты экспериментатор? — выдохнул он, пытаясь пошутить, но голос дрогнул, когда язык Цзян Чэна прошелся по внутренней стороне бедра, близко — и все равно не там. Цзян Чэн улыбнулся в его кожу. Он поспорил бы — от экспериментатора слышу! — но только щекотнул ресницами. Высунул язык еще сильнее и слизнул капельку смазки с живота Вэй Усяня, скользя вокруг пупка, спускаясь ниже — снова к его лобку. У него... действительно красивые бедра, думал Цзян Чэн. И довольно нежная кожа, где надо, особенно когда блестела от пота — при свете факелов даже переливалась. Вэй Усянь уже давно понял, каким он нравился Цзян Чэну: то приоткрывать губы, то опять их смыкать от каждого влажного поцелуя, главное — совершенно не стесняться своей реакции. Ну... вот он и не стеснялся: беспомощно всхлипнул, почувствовав, как Цзян Чэн шире раздвинул его бедра и, коснувшись пальцами яичек, перекатил их в ладони. На животе стало еще более липко — член встал снова, головка покраснела — хочется, хочется, хочется... Цзян Чэну хотелось не меньше: стоило ему лизнуть ее медленно, языком обвести чувствительный край, собирая остатки смазки, — как Вэй Усянь под ним смачно выругался: — Да твою ж ма-а-ать, — его чуть выгнуло от того, насколько это было внезапно, и лопатки прошлись по шелковой простыне вверх-вниз — как и его член вверх-вниз по губам Цзян Чэна. — Не трогай мою покойную мать, — внезапно разозлился Цзян Чэн: чувствовать Вэй Усяня своим языком ему нравилось, а вот выслушивать что-то про то, что хоть немного напоминало о прошлом, — не было совершенно никакого желания. Чтобы проучить, он коснулся губами прямо у основания, поцеловал вдоль, размашисто облизнув проступившую венку. Вэй Усянь выдохнул совершенно ошарашенно: ему впервые лизали, вау! Когда Цзян снова уткнулся носом в его лобок, он не выдержал: приподнял бедра еще выше и беспомощно завел одну руку за голову, сжав деревянного дракона на изголовье, второй же запутался пальцами в волосах Цзян Чэна, направляя, направляя, направляя. — Послушай, Цзян Чэн, — начал он дипломатично, и Цзян Чэн на секунду даже подумал, что он хочет добиться какого-то компромисса, но Вэй Усянь не был бы Вэй Усянем, если бы не сломал все продолжением, — если ты сейчас же не возьмешь в рот, то, клянусь, я кончу тебе прямо на лицо! — он то ли жаловался, то ли угрожал. Но то, как жмурился, заставило Цзян Чэна положить руку уже на свой член. — Боюсь, у тебя ничего не получится, — выдохнул он прямо в головку Вэй Усяня, начиная наглаживать свою, и наконец толкнулся в ладонь. Прикрыл глаза — стало легче. — Что? — заторможенно спросил Вэй Усянь. — О чем ты вообще? — Вот об этом. Хлопок! Вэй Усянь визгливо вскрикнул, когда Цзян Чэн скинул его ноги со своих плеч и одним рывком перевернул на живот, но подушка быстро заглушила его возмущение. Член ныл уже нестерпимо, болезненно вмялся в простынь, придавленный весом тела, и, о небожители, кажется, теперь Вэй Усянь понял, что Цзян Чэн имел в виду! Его. Просто. Придавило. К. Кровати! Цзян Чэн лишь довольно хмыкнул где-то рядом с его ухом — это был максимум его реакции, пока он еще не протрезвел, а вид сведенных в защитном жесте лопаток полностью его удовлетворил. Ну ничего, это за то, что Вэй Усянь сам подмял его под себя несколько минут назад. — Цзян Чэн! — снова заныл Вэй Усянь, наконец повернув голову так, чтобы можно было дышать. — Я теперь точно знаю, как именно ты пытал тех бедолаг в своих темницах. Они умирали под тобой от гребаного недотраха! Он был уверен в этом, а Цзян Чэн был уверен в том, что Вэй Усянь просто мечтал почувствовать горячую глотку вокруг своего члена и нежный язык вдоль уязвимой щели на головке; спал и видел, когда же Цзян Чэн втянет щеки, мучая его ощущением вакуума... поэтому не дать ему ни того ни другого было лучшей наградой. Так он входил во вкус, помните? Прижался губами к горячей пояснице под протестующий стон Вэй Усяня и всосал кожу у самых косточек — не там, совсем не там, что Вэй Усянь так старательно подставлял. — Лежи так и не двигайся, — ровным голосом приказал Цзян Чэн. А потом вообще отстранился. Его губы со спины тоже исчезли — а так хотелось, чтобы было иначе... Это обидно: лежа на животе, Вэй Усянь не видел его целиком и даже с повернутой головой мог только гадать, откуда появились новые чавкающие звуки. Нет, Цзян Чэн точно не дрочил сам себе, он... — Ай! — Вэй Усянь вскрикнул совсем жалко, почувствовав, как что-то жидкое выплеснулось ему между ягодиц и потекло. Потекло, щекоча и ляжки, и член, все еще прижатый к простыне, и смешиваясь со всем, что натекло под ним, пока он беспомощно двигал тазом в попытке хоть как-то себе помочь. — Что это, гуль тебя дери, такое?! Цзян Чэн, когда я говорил, что кончу, смысл был в том, что это сделаю именно я, а не ты. И имел я в виду твое горло, а не свою задницу! Цзян Чэна передернуло, хоть он и ожидал услышать что-то подобное: Вэй Усянь действительно нисколько не изменился на его памяти. — Масло, — ответил он наконец. — Не ори так, тебя надо подготовить. — Да иди ты со своими нежностями! — впервые послал его Вэй Усянь; смотрел из-под челки уже волком, словно правда был недалеко от того, чтобы обидеться. — Как ты вообще можешь говорить такие похабные словечки с таким невозмутимым лицом?! — спасибо, что хоть не как у Лань Ванцзи... — Можно подумать, ты сейчас видишь, с каким лицом я их говорю, — прыснул Цзян Чэн — да, он тоже может быть невыносимым. — Тихо. Вообще-то, этот горшочек с маслом, который он достал из сундука, был подарком от главы ближайшей провинции, и Цзян Чэн ни за что бы не подумал раньше, что хоть когда-нибудь будет его использовать именно таким способом. Вэй Усянь притих. Дышал тяжело, в подушку, пытаясь остудить о шелк пылающее от смущения лицо — но лишь прижался щекой к пятну своей же слюны... Кровать чуть скрипнула, когда Цзян Чэн снова забрался на нее; пружины чуть просели, и он вернулся к Вэй Усяню за спину. Следующим точно будет палец. — Цзян Чэн! — и действительно. Вэй Усянь не просто вскрикнул — он почти закашлялся, стоило Цзян Чэну придержать его под животом и грубо притянуть к себе — теперь он стоял на коленях, а самое нежное между его ягодиц беспомощно сократилось от того, что Цзян Чэн выдохнул прямо туда. — Да ты... ты просто... говнюк. Редкостный! — закончил Вэй Усянь драматично. Цзян Чэн был полностью с этим согласен. Масло с его пальцев стекло уже на ладонь — и потекло бы дальше, к запястью, если бы он наконец не сжалился. Начал с одного — с первой фаланги. Скользнул медленно, проникая, растягивая, пока мышцы не дрогнули. Вэй Усянь ахнул и тут же напрягся, но Цзян Чэн поцеловал его в плечо, где не закрывали волосы, затем около лопатки, отвлекая. — Г-господин Цзян, оказывается, такой заботливый, — съязвил Вэй Усянь в подушку — вернее, это Цзян Чэн думал, что он съязвил, видя, как нетерпеливо он пытается потереться промежностью о его лицо, — ошибся: в этот раз Вэй Усянь был правда искренним. — Думает о моем комфорте, да? — продолжил он — и тут же прикусил себя за костяшку пальца, когда Цзян Чэн вот такой: позволяющий привыкнуть, не торопящийся, входящий пальцем все глубже и глубже, слышал каждый вдох Вэй Усяня, от которого его собственный член дернулся от прилившей крови и мазнул липкой влагой по напряженной ляжке. — Я... ах! уверен, что ты размазывал это масло по своим пальцам специально, грел его, растирая, чтобы мне не было холодно. Ладно, это правда смешно, что Вэй Усянь от грубых слов снова перешел на нежности. Не будь Цзян Чэн настолько пьян, он бы хохотнул про себя, но только ввел в него второй палец — пьяный Вэй Усянь принял его моментально, сжимаясь вокруг так ощутимо, что Цзян Чэн почти кончил прямо на его ноги. Перехватил под животом поудобнее, а сам чуть отстранился, засранец, так, чтобы Вэй Усянь смог обернуться через свое плечо без вреда для шеи, и во второй раз положил ладонь на свой член. Надавив пальцем на головку, пощекотал щель и выдохнул — наконец-то с облегчением, чуть запрокинув голову и полуприкрыв глаза. В тот момент, когда его пальцы надавили на что-то слишком чувствительное внутри, Вэй Усянь действительно обернулся, пискнул тоненько, залипнув на то, как двигался кадык на шее Цзян Чэна, когда тот сглатывал, и насадился на его пальцы еще глубже. Если было неприятно от того, как сильно Вэй Усянь сжимался вокруг них, то насколько больно будет члену, когда Цзян Чэн войдет в него уже по-настоящему? Мысль об этом заставила Цзян Чэна попробовать развести пальцы внутри Вэй Усяня — на пробу. Мышцы не позволили, как он и думал. — Вэй Ин, — начал он уже серьезно. — Тебе может быть больно, нам не стоит продолжать. — «Ты слишком узкий», — хотелось объяснить ему. Но Вэй Усянь, казалось, был совсем другого мнения. Как и в тот раз, Цзян Чэн снова не успел ни дернуться, ни даже отстраниться — только вскрикнул, потому что Вэй Усянь, извернувшись, умудрился выскользнуть из его хватки, перевернуться к нему лицом полностью и забраться на колени, так и не выпустив из себя пальцев Цзян Чэна. Снова к нему прижался, задев своим членом его член, и Цзян Чэн задрожал еще сильнее, когда почувствовал, как что-то вязкое и липкое размашисто шлепнуло по его животу. Вот так Вэй Усянь показывал, что ждать больше не намерен. — Цзян Чэн, — зашептал он в ухо, убрав носом мешающие прядки, — я не вырубаю тебя исключительно из братских чувств. Ну, и потому, что ты раньше никогда не называл меня по первому имени. Последний раз был в детстве, — он слышал, как шумно Цзян Чэн сглотнул рядом с его ртом. — В общем, братец, если ты сейчас же не отбросишь все эти глупости насчет боли и не трахнешь меня, я тебя... Цзян Чэн понял его — не глупый. Он уже сбился со счета, сколько раз за сегодня Вэй Усянь так биполярил,но в любом случае член от этого болел еще нестерпимее. — Ладно, как хочешь, — сдался он и потянул Вэй Усяня за волосы, чтобы убрать его болтливый рот от своего уха. — Мое дело предупредить. Именно это Вэй Усянь и хотел услышать. Когда пальцы Цзян Чэна, последний раз надавив на простату, вышли из него и легли на плечо, он ахнул, чувствуя часть себя... на себе же. След масла и смазки стягивал кожу слишком неприятно — Цзян Чэн тоже это чувствовал, но зашел дальше: просто засунул свои пальцы в рот. Вэй Усянь подавился вдохом — хуже, чем представлять, как Цзян Чэн смазывал его внутри, было только то, что он видел прямо сейчас: как смесь слюны и масла тянулась теперь от губ, пока Цзян Чэн вытаскивал пальцы из своего рта с чавкающим, звонким звуком... — Цзян Чэн... ты... — Вэй Усянь опять осекся на полуслове, потому что Цзян Чэн в этот раз не просто положил эти пальцы на его плечо, а уже ощутимо ими надавил, заставив его завалиться спиной назад и оказаться на простынях снова, просто... немного в другой позе. Вэй Усянь потянул его за собой, обняв за шею и обвив ногами талию, и внимательно следил за движением кадыка Цзян Чэна. В отместку прикоснулся к нему теперь уже не пальцами, а губами, чувствуя, как горло слегка поднимается и опускается под его ласковым вниманием, и Цзян Чэн громко, благодарно застонал. Шелковая простынь снова чувствовалась на спине как что-то неестественное, поэтому Вэй Усянь фыркнул, обиженно надув губу. Цзян Чэн осторожно взял его под колени, позволив обвить свою талию еще крепче. Тут же поморщился, когда Вэй Усянь прикусил кожу на его шее чуть сильнее, чем хотел, и уже сам толкнулся бедрами вперед, чувствуя, как в ответ сжимаются бедра Вэй Усяня, скрестившего лодыжки за его спиной, — тесное объятие заставило Цзян Чэна выдохнуть, его член сдвинулся от близости, коснувшись живота Вэй Усяня. Отчасти это провокация, безусловно. У Вэй Усяня был взгляд одурманенного благовониями заклинателя, который по ошибке забрел в логово Баошань-саньжэнь: он смотрел из-под ресниц расплывчато, ошалело дышал, но, когда Цзян Чэн взял в руку свой член, смазанный остатками масла, и приставил к входу только головку, Вэй Усянь заскулил так мокро, что забыл про все свои принципы. Цзян Чэн точно издевался над ним: начал медленно, провел по входу еще раз, обводя уже и без того нежное и смазанное, наверняка чувствуя, как оно пульсирует, сжимается в ожидании. Цзян Чэн и не спорил — да, он действительно издевался. Даже если бы ему грозили выжечь его Золотое Ядро снова, он бы все равно тогда признался, что сделал так специально. Поцеловал коленку, чуть надавил — кончик члена вошел, влажный, тесный жар тут же обхватил его, и Вэй Усянь раскрыл рот в беззвучном стоне, думая, что вот, вот оно, наконец-то, но тут Цзян Чэн еще и еще — поцеловав в щеку, вышел сразу, полностью, оставив пустоту, которая заставила Вэй Усяня зашипеть и почти заплакать от такой досады: — Ах, нет... Нет-нет-нет, вернись! Цзян Чэн, вернись в меня сейчас же! — он был готов и молить, и угрожать, и даже встать на колени, если придется. Цзян Чэн послушался. Вэй Усянь шмыгнул, сжав пальцами простынь, — и ка-ак же пожалел о том, что поверил ему. Вот так, думал Цзян Чэн, отказался от нормальной растяжки — получай вот это, подготовку членом, — продолжал он злорадствовать, когда провел головкой по входу Вэй Усяня снова, кружа, размазывая масло и уже свою смазку, потом надавил сильнее — вошел глубже, по ощущениям — на цунь. Вэй Усянь тут же сжался от непривычки, и Цзян Чэн опять вышел, опять полностью, опять с влажным звуком, опять доведя Вэй Усяня до сбивчивых, непоследовательных тирад: — Цзян Чэн, ах! да я же тебя самого сейчас!.. — От того, что мышцы вдоль позвоночника прострелило судорогой — больно; от того, что Цзян Чэн с ним вот так — обиднее даже самого пренебрежительного плевка в лицо. — Цзян Чэн! Ладно, ладно, я виноват, я действительно облажался в прошлом, и не раз, но... послушай, даже такое ничтожество, как я, заслуживает... я не говорю, что прощения или шанса на искупление, но, Цзян Чэн, хоть крупицу милосердия я же точно заслужил! Господин Цзян, пожалуйста, пожалуйста, я умоляю, я буду послушным, я... ай! больше не буду задирать тебя на собраниях и красть вино из твоих личных запасов, пока ты спишь, просто... блять, ах, ну войди же ты уже! Цзян Чэн остановился на секунду, так и застыв внутри. Смотрел на него уже осмысленно, как на человека, который знает, чего он хочет. — Прям не будешь? — не сдержался он и будто проигнорировал все, что Вэй Усянь напричитал ему до своих обещаний. Его член вошел уже наполовину, а член Вэй Усяня был прижат к животу, от очередного рывка — накапал туда целое озерцо... — Помнится, в прошлом ты мне много чего обещал... Услышав его, Вэй Усянь решительно закивал — так же проигнорировав все, кроме вопроса. — Не буду! Конечно, не буду! — его бедра крепче сжались вокруг талии Цзян Чэна, словно пытаясь протолкнуть его в себя глубже. — Я что угодно не буду, если ты попросишь. Ну, кроме... Уточнить, что именно «кроме», у Цзян Чэн не было ни сил, ни желания, и уже тогда, когда Вэй Усянь действительно был близок к тому, чтобы обидеться на него по-настоящему, он наконец двинул бедрами. — О... — ошарашенно выдохнул Вэй Усянь. Ни выгнулся, ни вскрикнул, просто уставился вперед распахнутыми глазами. Внутри него был человек, ничего себе... Который тут же зажмурился от неожиданности — тесно, слишком тесно даже после того, как головка сменила пальцы. Он мог бы подобрать и другие «энные» и «льные», чтобы точнее описать, что чувствовал сейчас, заполняя Вэй Усяня до конца, до кучерявых волос на лобке. В отличие от него, Цзян Чэн не брился, предпочитая красоте практичность, хотя на самом деле у него просто не было на это времени между бесконечными политическими делами. Он даже забыл, что не позволил Вэй Усяню привыкнуть к себе, просто... одурел во второй раз, чувствуя, как Вэй Усянь сжимается теперь вокруг него целиком, мокрый, липкий, сжимающий пальцы на ногах от каждого хлюпа масла. Вэй Усянь сжимал пальцы и сжимался сам — он глухо ахнул, бездумно двинув бедрами; хотел уже вцепиться ногтями в плечи Цзян Чэна, но здесь он уже ничего не решал: Цзян Чэн то входил, то выходил из него снова, оставляя внутри только кончик, то щекотал низ живота лобковыми волосами, но — во всех трех случаях — не срывался на грубость. Наглость жуткая, подумалось Вэй Усяню, даже неторопливые толчки довели его до того, что он просто ударился затылком об изголовье кровати, когда откинул голову, и убрал одну ногу с талии Цзян Чэна, зачем-то перебросив ее прямо на его согнутую в локте руку, которой он придерживал Вэй Усяня за бедро. Было влажно — от пота. — Цзян Чэн, — тут же защебетал Вэй Усянь, собираясь спросить что-то очень важное, — скажи: я тебе нравлюсь, когда вот так растянут вокруг твоего прекрасного члена? У Цзян Чэна дернулся глаз. Он замедлился, и это было красноречивее любого словесного ответа. Но не краснее его щек, кстати говоря. Облизнув губы, Вэй Усянь продолжил: — Я достаточно сжимаюсь? — чтобы слова не разнились с действиями, он сжал и ягодицы, напряг живот и был готов поклясться, что чувствует каждую венку на члене Цзян Чэна внутри себя. — Тебе нравится входить в своего бывшего брата по оружию? — Да нравится, нравится! — не выдержал Цзян Чэн. — Помолчи уже! — и тепло разлилось внутри Вэй Усяня от обожания. — Ну нет, ведь тогда тебе будет скучно. Цзян Чэн знал, что он так ответит. Он наклонился, вжавшись грудью в грудь Вэй Усяня, едва успел выставить руки, чтобы его не придавить. Вэй Усянь тут же взвизгнул, чувствуя, что угол проникновения изменился слишком неожиданно, и, хоть Цзян Чэн сделал это с целью заставить его заткнуться, эффекта он добился исключительно противоположного: Вэй Усянь что-то проскулил прямо в его плечо, нежно его лизнув, двинул тазом сам, отчего член внутри него немного изогнулся и достал до простаты, как совсем недавно доставали пальцы. Простонав, Цзян Чэн зажмурился: теперь в Вэй Усяня входить стало действительно сложно — от новой позы мышцы вокруг сократились еще ощутимее, не пропускали дальше, словно пытались запереть в себе. Вэй Усянь, казалось, чувствовал то же самое. Смазки на животе стало еще больше, и он в порыве чувств впился Цзян Чэну зубами в плечо, проезжаясь по лобку влажной щелью с каждым новым толчком так, что Цзян Чэн не выдержал: сам вжался носом в его плечо, обняв за шею, и Вэй Усянь по-отцовски погладил его по волосам — я здесь, братец, здесь, никуда больше от тебя не убегу. Лицо запылало, когда Цзян Чэн проговорил эту фразу про себя его голосом.  — Ты... ты можешь кончить прямо в меня, — Вэй Усянь и сам чувствовал, что скоро не сдержится. Тут же зажмурился, сжав губы, но Цзян Чэн мягко хлопнул его по щеке: смотри на меня. — Зачем? — пробормотал Цзян Чэн в его кожу немного заторможенно — хотя нет, не немного: даже двигаться перестал, услышав ЭТО: — Ну, я мог бы подарить тебе маленьких Цзянов... Так говорят только горячо любимым… Вэй Усянь, ахнувший от того, как член Цзян Чэна запульсировал от этих слов почти у него в животе, имел в виду именно это, пока замерший над ним Цзян Чэн перебрал сотни вариантов того, что в принципе мог бы от него услышать, — ни один из них не был верен. Получается, 1:1, они друг друга стоят и все такое? Рука Цзян Чэна оказалась быстрее мыслей. — Я... н-хм... — Вэй Усянь не успел даже сглотнуть, подавившись не то стоном, не то слюной, когда липкие пальцы обхватили его шею крепко, почти до удушья: ноготь надавил на кадык, заставив закатить глаза. — Что... что ты так злишься... у тебя ведь правда нет... наследников! — и горло под ладонью вверх-вниз, вверх-вниз — к злорадному восторгу Цзян Чэна. — Ты мужчина, ты не сможешь забеременеть, — отчеканил Цзян Чэн с ледяным спокойствием в голосе, вышел наконец из оцепенения, но не из Вэй Усяня и, приподняв его за ягодицы снова, толкнулся так глубоко, что почти сложил его пополам. Вэй Усянь взвизгнул слишком жалко, впившись ногтями в спину Цзян Чэна, в этот раз просто не в силах сдержать слез. Они тут же полились по вискам, стоило ему запрокинуть голову, обнажая шею для рук Цзян Чэна полностью, и Цзян Чэн ахнул, когда почувствовал, как он начал двигаться сам, чтобы встретить его член глубже, словно внутри него еще было место — словно был вообще не Цзян Чэн, — подталкивая к продолжению с тихим, возбужденным всхлипом. — Значит... если бы я был женщиной… ты бы согласился? — хрипя, с трудом спросил Вэй Усянь: Цзян Чэна он видел уже расплывчато, но все равно не хотел, чтобы хоть что-то было по-другому. — Даже подчинение темной магии... казалось совсем недавно чем-то несбыточным, — он кашлянул, и Цзян Чэн понял: переводил дух, — н-но... ведь все когда-то... случается в первый раз, правда? Просто представь... как по этой комнате бегают очаровательные детишки в фиолетовых одеждах и кричат тебе не «дядя, дядя!», а «папа, папа!» Этого было достаточно. Горло вибрировало, щекотало ладонь каждым сказанным словом, и, лишь когда дыхание начало выходить через нос, со свистом, а слюна полилась по щекам Вэй Усяня, Цзян Чэн наконец разжал пальцы. Вэй Усянь моментально закашлялся, обессиленно обмякнув, не имея даже возможности перевернуться на бок, потому что Цзян Чэн был все еще в нем, и жалко, открыто заплакал, кончив внезапно даже для себя, обрызгал оба их живота. Цзян Чэн выругался. Его сперму он почувствовал слишком запоздало — и почти кончил сам: Вэй Усянь мог бы его раздавить тем, как голодно сжался вокруг, невольно насадившись почти до того места, где член переходил в лобок и начинался живот, и там было так липко, так колко от кучерявых волос; рука соскользнула с потной спины на подушку. — Цзян Чэн... — всхлипнул Вэй Усянь, когда снова смог говорить, — ты... ты грубиян! Ты довел меня до слез! Я к тебе с душой, а ты... — врал. Врал и себе, и Цзян Чэну, который уже давно понял, что это скорее привычка, а не боль — в детстве он вел себя едва ли приличнее. — Ты меня сломаешь, ты меня сломаешь, сломаешь, р-разорвешь изнутри! — продолжал он выть почти в истерике. Где-то между словами Цзян Чэн перебил его на «...скажи спасибо, что я вообще сделал так, как ты хотел!», и Вэй Усянь вцепился свободной рукой в его волосы у корней: — Прижмись, ну прижмись же еще плотнее, проведи по шее языком снова, к гортани, и пожалуйста, задержись у ямки посреди горла, — говорил он упрямо, безуспешно так себя успокаивая. Дальше Цзян Чэн его уже не слушал. К шее прижался, как он просил, но не коснулся ее ни языком, ни даже пальцами. Просто... уронил голову на плечо Вэй Усяня в изнеможении, дышал тяжело — запахом его волос, липким потом и, перед тем, как кончить, неожиданно подумал, что в новом теле Вэй Усянь не пахнет вообще никак. Мо Сюаньюем, если быть точным. Сил двигать бедрами дальше правда не было, все ушли на последний рывок — видимо, слишком резкий, потому что, стоило Цзян Чэну кончить, как его член выскользнул из Вэй Усяня с таким мокрым звуком, как будто кто-то наступил в слякоть, и Вэй Усянь звонко вскрикнул где-то под ухом, чувствуя, как смазка, лопнув, осела ниточкой на его животе, а сперма испачкала ему бедро от тазовой косточки до сократившейся в спазме ляжки. И обмяк — тоже в изнеможении, под Цзян Чэном, дыша так загнанно, что случайно коснулся своим соском его. — Я... я серьезно, Цзян Чэн, — о небо, он еще не заткнулся, подумал Цзян Чэн отстраненно и расслабился сам, скатившись с него на кровать, — он уже понял, что Вэй Усянь так ему просто мстил за то, что он не заласкал его шею даже после той длинной... просьбы. — Вокруг всякое болтают, шушукаются о том, почему глава клана Цзян до сих пор не нашел себе избранницу... — он снова вскрикнул, получив от Цзян Чэна щипок в ребро, и его связки, Цзян Чэн чувствовал, были очень напряжены — до предела; это где-то очень отдаленно напомнило Цзян Чэну южный акцент — с узнаваемым произношением в нос. — А все почему, почему, думают они, — продолжал трещать Вэй Усянь, — неужели глубокоуважаемый глава имеет мужской недуг... Вот не ему заикаться про слухи, а! На его завывания у Цзян Чэна больше не вставало — ха, иронично, как раз под его последнюю фразу, — а обмякший член пусть и холодил кожу подсохшей спермой, все равно заставлял почувствовать облегчение. Вэй Усянь хихикнул, чувствуя то же, что и Цзян Чэн, закинул ногу на его бедро снова и лег щекой на влажную грудь. Цзян Чэн вздрогнул — он уже и забыл, насколько у него горячие пальцы, когда Вэй Усянь любовно обвел его сосок — тот, которого тогда коснулся своим, — но только чтобы тут же его облизнуть широко и щедро. Глупо было сдерживаться, поэтому Цзян Чэн застонал на эту неожиданную для себя ласку, запрокинув голову, прикрыл глаза тыльной стороной руки, сдавшись. Должно быть, все вело именно к этому — чтобы, даже трахнутый, Вэй Усянь все равно не был удовлетворен, что ему мало и чтобы он еще и еще мог пользоваться Цзян Чэном как хотел, еще сильнее возбуждаясь от того, что он наоборот выжат. И тело Цзян Чэна действительно не имело ни одного шанса ему помешать к огромной радости Вэй Усяня, хотя он правда этого хотел бы. Например, снова взяться за шею Вэй Усяня, но не сжать, а только погладить кончиками пальцев заполошный пульс, вспомнить — каково это, когда он приоткрывал рот в безвучном стоне, выгибая шею полностью, и доверял, доверял, доверял. Может быть, все так и произошло бы, если бы не... — Глава! — это уже похоже на издевательство, честное слово: опять?! — Прибыли послы из Цайи, сказали, что у них срочное дело! — однако в этот раз голос за дверью был звонче и не настолько робкий — стучался явно другой слуга, не тот, первый. Цзян Чэн застонал от абсурдности ситуации, обреченно уткнувшись пылающим лицом в шелк подушки — ожидал прохлады, но нашел только впитавшееся пятно слюны. Хорошо, если именно слюны, а не чего похуже, подхватил Вэй Усянь рядом и расхохотался так истерично, что почти задохнулся простынью, которой закрывал лицо, чтобы себя не выдать, если бы вдруг кто-то зашел в покои. Хоть за это Цзян Чэн был ему благодарен. Наконец сел, убрав со лба прилипшие пряди негнущимися пальцами, кое-как накинул на плечи халат, и его ноги коснулись пола. В этот раз Вэй Усянь не стал его останавливать.