Критерий разумности - 18

Посадка происходит совершенно неожиданно, да так, что я просто падаю с лавки, при этом быстро проснувшись. Самолет некоторое время катится, а затем останавливается. И тут оказывается, что у него сзади пол опускается, поэтому я даже улыбаюсь — всяко удобнее тащить будет. Но внезапно оказывается, что тащить ничего не нужно. — Татьяна? — интересуется у меня незнакомый военный в куртке. — Да, — киваю я, с интересом его рассматривая. — Это ваши вещи? — продолжает спрашивать он. — Идемте, за вами пришла машина. Да и судно уже ждет. — Спа-спасибо, — заикаюсь от такой неожиданной заботы, но понимаю потом, что это не забота, а приказ. На улице прохладно, грязно очень, по-моему, особенно после чистой теплой Москвы. Как будто в прошлой жизни я покинула колхоз, а теперь уже за тысячи километров от него. Меня усаживают… вроде эта машина «Победа» называется. Весь мой багаж тоже прибирают, а затем автомобиль срывается с места. — Моториста дядей Колей зовут, — коротко бросает мне сопровождающий. — Он здесь все знает. Расскажете ему, куда вам надо, он доставит. — А вопросов не будет? — интересуюсь я. — Вопросы уже решены, — отвечает мне он. Понятливо замолкаю, думая лишь о том, что мне нужно будет придумать, куда бомбу, которая «рация», засунуть. Я уже полностью уверяюсь в том, что это бомба, поэтому теперь думаю, как спастись. Несмотря ни на что, последние дни укрепили во мне желание жить, как бы странно это ни звучало. Совсем недавно я хотела к маме и сестренке, а теперь желаю только тишины и покоя. Спустя, наверное, час, автомобиль останавливается. Я вылезаю наружу и вижу большую реку, причал, у которого притулилось небольшое суденышко. Офицер, меня сопровождающий, как-то очень быстро переносит и мешок, и короб «рации», а затем, козырнув, исчезает, оставив меня стоять перед хлипкой доской, ведущей на корабль. — Это тебя, что ли, надо вверх по Лене? — интересуется у меня бородатый дядька такой, в фуражке с якорем и тельняшке. — Да… Вы дядя Коля? — негромко интересуюсь я. — Я дядя Коля, — улыбается он мне, держа в зубах мундштук трубки. — Проходи, девица, не бойся. Я ступаю на корабль, который спустя несколько мгновений отходит от причала. Что делать дальше, я, впрочем, не знаю, а встретивший меня дядя Коля молча усмехается чему-то своему. И только когда берег скрывается в тумане, он поворачивается ко мне. — Куда тебе надо, красна девица? — интересуется дядя Коля, вглядываясь в мое лицо. — Куда-нибудь, где нет людей, — вздыхаю я. — Если жилье какое будет, то и хорошо. — Тогда ближе к Жиганску, — подумав, произносит он, зачем-то взглянув на небо. — Там за притоком изба есть. Лет двадцать, как никого нет, в самый раз для тебя. — Спасибо, — я чувствую желание заплакать, но давлю его в себе. — Вот оно как, — негромко произносит он. — Лешка! — кричит кому-то. — Руль прими. Никто тем не менее не появляется, а вот дядя Коля уводит меня назад и усаживает на перекинутой от борта до борта доске. Некоторое время он молчит, я же лезу за хлебом. С трудом справляясь с собой, прямо как в детстве, я отламываю кусок, протягивая ему, а себе корочку пососать беру. И вот теперь он очень серьезным становится. — Никого нет у тебя? — спрашивает меня дядя Коля. — Нет, — качаю я головой. — И меня скоро, наверное… Зря вы согласились… — Ага… — негромко произносит он. — Не все так просто, значит. Ну да ты не беспокойся, расскажи, какая беда у тебя. Мне, впрочем, рассказывать не хочется. Я пытаюсь сообразить, что делать с ящиком, а он будто все понимает. Осторожно рассматривает ящик со всех сторон, но вскрывать не лезет. Вместо этого достает нож, начиная простукивать «рацию» со всех сторон, и я замираю буквально. А ему мое молчание, видимо, обо всем говорит. — Я-то, девица, много чего в жизни повидал, — произносит он. — Потому ты помирать погоди-ка, ибо вылечим мы сейчас кручину твою. И я понимаю — у него речь правильная. Значит, образование есть, опыт какой-никакой, и, видимо, не зря он тут с рыбой подмышку по Лене ходит. Тут дядя Коля поддевает какой-то лючок и удовлетворенно произносит: — Ага, так я и думал, — а затем уже лезет внутрь. Я замираю на месте, надеясь только на то, что не рванет бомба, которую «рацией» назвали. Дядя Коля вытаскивает изнутри что-то, на длинную колбасу похожее, и без сожаления выбрасывает это в воду. Затем еще что-то делает, а потом просто закрывает лючок и улыбается. — Вот и излечили кручину твою, — объясняет он. — Только маячок живым остался. Я тебя высажу за порогом, а кручину твою за Жиганском на берег кину. Пусть думают, что там ты обосновалась. — А почему… — я хочу спросить его, почему он мне помогает, но дядя Коля останавливает меня жестом. — А потому, краса-девица, что не по-людски это, — объясняет он мне, но видя, что я не поняла, только тяжело вздыхает. — Тебя приговорили, как меня когда-то. Но меня — это другое дело, а вот ты ничего не видела еще, да и не жила совсем, а волос уже седой… И тут я задираю рукав, чтобы показать ему. Оно как-то само собой получается, я даже сразу и не осознаю, что делаю, а дядя Коля только тяжело вздыхает, как будто все знает. Протянув руку, он опускает рукав моей куртки на место, скрывая клеймо. При этом взгляд у него какой-то очень понимающий, как будто он и сам пережил подобное. — Вот о том я и говорю, — негромко произносит он, глядя вдаль на покрытую легким туманом воду. — Умерла ты там, заледенела, а согреть некому было. — У меня тетя Варя была… — не соглашаюсь я. — Она меня… — Не мама, а тетя, — сразу же понимает дядя Коля. — А тебе мама нужна, как и всем нам. — Мама… — я только всхлипываю. — Пожрал мою маму огонь… А вот он меня не обнимает, только смотрит так, как будто, напротив, обнимает, но как-то душой, что ли. Жалко, что мне такой человек раньше не встретился. Сейчас-то что, сейчас поздно почти. Мне и жить-то осталось, наверное, не так много. Не потому, что убьют, а потому, что незачем мне жить, нет у меня совсем никого. — Говорят, какие-то тарелки летают, — будто бы ни о чем говорит дядя Коля. — Глядишь, и тебя с собой заберут. — Скажете тоже, — я смеюсь, понимая, что он пошутил, а потом задумываюсь. Было бы, конечно, здорово улететь на звезду, но там у меня близких все так же не будет, и смысла от этого не прибавится. В общем… Надо мне, наверное, постараться выжить такой. Или просто лечь и помирать, ведь когда вокруг никого, то и уговаривать некому… *** Я смотрю вослед кораблю дяди Коли, у ног моих мешок мой огромный. Отсюда три километра до избушки, прямо по едва заметно лежащей промеж деревьев тропке. Вокруг природа нетронутая, кедры стоят, птицы поют, ветерок… и кажется мне, что нет никого вокруг. Некому меня унижать, желать что-то плохое сделать, совсем некому, теперь я здесь одна. Ведь я этого хотела? С трудом взвалив мешок на спину, начинаю свой путь. Идти мне неблизко, но и не сказать, чтобы далеко. Ночь я на кораблике провела, среди ящиков с рыбой, а теперь вот по утренней зорьке топаю в свой новый дом. Прохладно сейчас, что гнусу не мешает совсем, кажется, но я все иду и иду, ведь мне надо дойти. Еще сегодня и дом убирать, и печь, наверное, топить, много дел сегодня у меня, некогда мне будет почивать да бездельничать. Не скажу, что дорога далась мне легко. Останавливаться часто приходится, но я все-таки дохожу. И вот он — на небольшом пригорке, прямо за кустами черемухи, вырисовывается мой новый дом. Почерневший от времени сруб выше меня на венец, с крышей из лиственничной дранки, кое-где, кажется, пробитой. Значит, надо будет осмотреть перед осенью, коли жива буду. Оконце одно, маленькое совсем, только не видно ничего, будто тряпкой закрыто оно изнутри. Дверь косая, щель на ней видна, но это я поправлю, этому меня тетя Варя учила. А еще я на косяке календарь примитивный замечаю — царапины, будто кто-то дни отмечал. А сбоку совсем и дровяник есть, в нем даже чудом сохранившиеся поленья лежат. Березовые, кажется. Осмотрев избу, прихожу к выводу, что жить тут можно. Оставив мешок снаружи, решаюсь сделать шаг внутрь. С тяжелым скрипом открывается дверь, из темноты доносится запах смолы, мышей и… Тут я замираю, потому что знаю этот запах. Но, справившись с собой, выдыхаю уже свободнее — не та это зола, что в лагере. И уже смелее делаю шаг внутрь. Печь стоит, поддувало у нее явно железное, но не ржавое, а рядом и ухват поломанный, ну да починить можно. Вдоль стены, как нары — доски, покрытые почти истлевшими звериными шкурами, в углу то ли кастрюля без ручки, то ли горшок детский, а прямо над ней на гвозде железная кружка висит. С потолка веревка свисает, видать, была тут и колыбель. Я делаю шаг, осматриваясь. На полке коробочка деревянная, я, конечно же, заглядываю внутрь. Рыболовные крючки, пуговица, обломок зеркала — сокровища чьи-то. Ну раз была колыбель, то и постарше дети, наверное, тоже. Значит, в первую очередь нужно здесь прибрать. Истлевшее выкинуть, грязное помыть, чистое развесить. Потянувшись, закатываю рукава, приступая к работе. Ничто, я работы не боюсь, а тут же для себя стараюсь, потому, добыв воды — колодец за избой, вскоре уже полы намываю. Вот бы мне кота… Но это мечты, потому что взять его здесь негде. Завтра, наверное, отдыхать стану, а послезавтра уже и пойду по грибы да ягоды. Справляюсь я с уборкой удивительно быстро, будто помогает кто. Но помочь мне здесь некому, и я вскоре уже устраиваю свои пожитки. Спать, наверное, стоит на печи, в из нар сделать шкаф, да еще стол, чтобы питаться прилично. Света оконце, кстати, прилично дает. А еще я улыбаюсь. Сейчас печку разожгу… нет, сначала поем. У меня и бабы Нюрины подарки остались, и еще военные поделились, так что от голода совершенно точно не умру, а буду я сейчас хлебушек с сальцем есть да водой студеной запивать. Пироги-то уже потом будут, благо… Стоп, а мука у меня есть? Завтра буду уже инспектировать, сейчас у меня уже сил никаких нет. Не хочется ничего делать, а только выйти наружу да на лес смотреть, благо дело неожиданно к вечеру идет. Долго у меня уборка заняла, да и поход сквозь лес не меньше, даже несмотря на то, что я в штанах. Но это первый день, завтра уже полегче будет, а сейчас я просто сижу и смотрю в небо, посасывая корочку хлеба. Вот сосу я ее и чувствую — отпускает меня напряжение, отпускает… Я не знаю, сколько времени покоя мне отмерено и не взвою ли я затем, но пока хочу насладиться тишиной. И еще мне непонятно, почему эти, из госбезопасности, поступили именно так. Если бы не здание, в котором мы были, я подумала бы, что точно шпионы, — ведь вели они себя совсем не как советские люди. А если они скрытые враги, то тем более лучше всего затаиться. Ибо кто знает… Насидевшись, с трудом поднимаюсь, отправляясь в избу. Только по дороге собираю пару полешков — печку свежепомытую растопить надо, а то ночи холодными будут: Сибирь, чай, а не юга Краснодарские. Надо же, куча народа боится сюда попасть, а я, наоборот, всей душой желала. Вот теперь я в Сибири, и нет никого вокруг меня, только зверь дикий. Ну а захочет он мной полакомиться — значит, судьба такая, хоть на что-то напоследок сгожусь. Да, тяжко мне на душе, будто и нет мне места среди людей. Да и нет тут людей, так что все уже хорошо. Растапливаю печь и чувствую себя уже очень усталой, да и то — весь день ведь трудилась, даже не заметила, как время прошло. Надо, кстати, пока не стемнело, смородины да чабреца набрать, чтобы чайку заварить. Несмотря на то, что чай мне тоже дали, просто на все деньги отоварили, но я его поберегу пока, а полакомлюсь дарами природы, спокойнее мне отчего-то так. Выхожу я из избушки, обхожу ее кругом, глядь — а трав тут видимо-невидимо. Видать, и огород был или что-то такое похожее, потому что соседствуют травы, которые вроде бы не должны. Я же агроном, я в таких вещах разбираюсь. Но дареному коню в зубы не смотрят, потому собираю я все, что нужно да что пригодиться может, и обратно в избу возвращаюсь. Мне здесь, пожалуй, нравится. Отчего-то и тоска внутренняя ослабела, и душа не так болит, и страха нет. Куда-то пропал внутренний страх, что с лагеря того со мной всегда был, а только нет его боле, как будто сибирский лес ветерком его сдул. Может, это от усталости, оттого, что сил много потрачено? Тогда завтра все вернется, вот тогда и поглядим, а сейчас я сижу у самого оконца, на небо глядючи. Ночка темная давно в свои права вступила, с неба месяц смотрит ясный, да звезд видимо-невидимо. Тишина просто волшебная… Слышно, как шишка падает или вон сова заухала, а вот протрещал кустарник — верно, бродит кто, может, и лось. А в избушке лучина лишь чуть все вокруг освещает, да печка греет, кажется, самую душу. Вот сижу я, смотрю на мириады звезд в оконном стекле, приветливо моргающих мне с неба, и не думаю просто ни о чем.