Критерий разумности - 18

Сорок четыре дня назад умерла тетя Варя. Я опять совсем одна, как тогда, когда меня увозил поезд в неизвестность, а я совсем не понимала, почему я жива. И зачем мне жить, не знала, ведь они забрали у меня все. Они пришли на рассвете… Нет, не так. Сначала все плакали, затем успокоились, потом уже вокруг все бухать начало, и мама нас с сестренкой прятала в подпол. Почему она не ушла, как другие? Теперь уж и не спросишь — унесла маму в рай фашистская печь. Так вот, бухало все, а потом голодно очень стало, и только позже пришли они. Мы думали, что это просто другие дяди, но оказалось, что мы для них хуже животных, а они страшнее волка. Я не очень хорошо помню, что было, только страх и голод. Мне три годика было всего, когда ушли наши. А однажды нас всех взяли и погнали куда-то. Пять мне, наверное, было… Или даже четыре… Сначала пешком гнали, а потом и на поезде. А за нашими спинами полыхало родное село. Я туда, кстати, так и не вернулась, потому что некуда возвращаться. Мама исчезла сразу, и остались мы с сестренкой вдвоем. Я помню поезд, страшные бараки, где о нас заботились старшие ребята, но их убивали очень быстро. Не хочу об этом рассказывать, потому что лагерь до сих пор в сны приходит, хотя столько лет уже прошло… Да. Барак — это большая длинная комната, уставленная нарами до потолка, а по коридору между ними голодными гиенами рыщут ауфзеерки, капо и пипли. Ауфзеерки самые страшные — они могут избить просто ни за что… Я закрываю глаза и снова оказываюсь в детском бараке жуткого лагеря. Там очень голодно и страшно… С нами что-то делали; моя детская память не удержала ничего из того, что творили звери с нами, но моя сестренка не дожила до освобождения всего несколько дней. Наши пришли неожиданно, поэтому, наверное, нас всех убить не успели. А потом я плакала, глядя на мертвые тела зверей, но… Но мне уже было все равно, потому что я просто не понимала, что происходит. Я снова закрываю глаза и вижу оскаленную пасть овчарки, что хочет вцепиться в меня и рвать на куски. Я знаю, как это бывает. Я знаю, как вешают, как забивают насмерть, как страшно попасться кому-нибудь из этих зверей… Будто на экране кинотеатра за сомкнутыми веками встает одетый в белый халат зверь, и я слышу страшный крик сестренки. Зачем я выжила? Зачем? Как мне жить без нее? Я плачу. Так, чтобы никто не видел, я плачу, вспоминая ее, ведь нет на свете никого у меня. Совсем никого нет. И детей у меня не может быть, испортили во мне что-то фашисты проклятые. А если детей быть не может, то какая семья? И мужчин я боюсь, а от белого халата в панику впадаю. Ничего не могу с собой поделать — просто ужасом захлестывает. Когда нас освободили… Я запомнила теплые руки нашего воина, его красную звезду во лбу и уже думала, что он защитит, но он отдал меня страшным в белых халатах. Просто передал, а я цеплялась за него, молила оставить себе или убить, но никто меня не спрашивал. Я плакала, ожидая боли, не принимая тех, кто в халате, за наших. Почти и не помню я госпиталь… От сестренки ничего не осталось, только пепел и косточки. Даже могилы у нее своей нет — братская на месте страшного лагеря. И вот так меня вместе с другими на поезде отправили в детский дом. Поезд шел долго, нас кормили, хотя для тех, кто нас освободил, это было непросто. Эшелон санитарный, они все в белых халатах, а мы… И вот, когда кормили, я думала, что отравить хотят, ведь не баланду давали… И жить мне совсем не хотелось. Мы долго ехали, дрожа и ожидая лютой смерти каждый день, потому что в слова не верили уже. Кто-то решил, что на юге нам будет лучше, поэтому я попала в детский дом у теплого моря. Кто бы знал, как часто мне хотелось уплыть к сестренке… Только тетя Варя поняла меня и согревала все то время, пока я училась. Школа, которую я окончила с отличием, потом техникум. В институт надо было далеко ехать, а уезжать от тети Вари я не хотела. Краснодарский сельскохозяйственный техникум, в котором я три года отучилась, потом еще курсы повышения квалификации, и вот уже я агроном. Я люблю заниматься с растениями, потому что людей я боюсь. Я все равно боюсь всех людей, ведь они у меня отняли сестренку. Я знаю, что фашисты нелюди, но даже сейчас врача пугаюсь до обморока. Тетя Варя меня забрала себе, став почти мамой, только вот мамой себя называть не позволяла, а мне так нужно было… И вот совсем недавно она умерла. Тетя Варя блокаду пережила, была из Ленинграда вместе с детьми эвакуирована, наверное, поэтому так мало прожила, а я… Я снова одна. И будто вновь я маленькая, никому не нужная девочка, у которой просто-напросто никого нет. Остается только ждать, когда смертушка смилостивится надо мной и заберет к маме и сестренке. В детстве я Смерть представляла такой строгой тетей, она возьмет меня за руки и отведет в волшебную страну, где чужих детей не бывает. Ведь я была чужой… Как будто лагерь меня в синий цвет перекрасил! Я сижу на могиле тети Вари и снова, как когда-то давно, не понимаю, зачем мне жить. Вокруг кипит жизнь, бегают не знающие ужаса войны дети, ходят люди, но нет в их сердце места для меня, а я себя в двадцать три чувствую уставшей. Просто смертельно уставшей ощущаю себя. Сегодня день выходной, поэтому я на могиле единственного близкого человека. Неподалеку стоит мой «ИЖ-56» с коляской, от дяди Сени полученный. Он руководитель колхоза, а я все еще маленькая девочка, поэтому все для меня дяденьки и тетеньки. Они очень хорошие, просто не могут принять чужую… будто заклеймена я на веки вечные для них — чужая, никому не близкая. А так хочется родных рук… И я падаю на колени перед простым деревянным крестом, заходясь в рыданиях. Нет никого в воскресный день на кладбище, потому и поплакать можно. Не увидит меня никто… Я так привыкла — никто не должен видеть моих слез, потому что звери за это били. Им нравилось очень, когда дети кричат от боли, а еще на кусочки резать тоже. И наши… Они почему-то не поняли меня. А может, я после смерти сестренки просто не могла никого принять, потому что мы близняшками были и… Как будто половину меня оторвали — больно. Давеча Сергеич, наш зоотехник, рассуждал громогласно о том, что будет, если летающая тарелка к нам прилетит. Напугал он меня очень, ведь говорил о том, что инопланетян, если что, разрежут, чтобы посмотреть, как они устроены. Не говорить с ними начнут, а разрежут. И я поняла: он страшный, не зря же в белом халате ходит. Но говорить о том нельзя — враз заметут, а мне хватило и немецкого лагеря. *** Пыль за спиной столбом встает, а я с поля возвращаюсь. Время все еще горячее — уборка. На мой взгляд, урожай хорошо выглядит, новый сорт вдвое зерна даст, потому будет нам грамота и благодарность для всех, а я в отпуск поеду. Куда-нибудь к морю… Или в лес? Наверное, в лес было бы лучше. В Сибирь, где народа почти нет. Усесться в избушке, тем более что до середины августа я совершенно точно никому не нужна. Да, надо оформить прямо с завтрашнего дня! Приняв решение, сворачиваю к правлению. Мой «ИЖ» ревет мотором, а я понимаю — давно надо было куда-нибудь в лес отправиться. Там нет людей, там тихо, только природа, и я, может быть, успокоюсь, ну… или с медведем встречусь. Боли я не боюсь уже, наверное, а от людей устала так, что хоть плачь. Именно с такими мыслями я оставляю мотоцикл у крыльца правления, а сама захожу в просторный холл каменного здания. Да, это не тети Варина избушка, здесь все современным выглядит, как в столице, наверное, — колонны белые, прямо дверь в Ленинскую комнату, но мне направо надо. Председатель-то на уборке, скорее всего, а я сейчас человек здесь лишний, по крайней мере, мне это все кому не лень показывают. Не приняли меня люди, как и я не принимаю их. Надеюсь, Верка поймет, что меня стоит отпустить. Это секретарша Петра Степаныча, она щеки раздувает, как блок-капо, а при нем ведет себя, как пипли. И противно мне от этого, буквально скручивает всю, но ничего не поделаешь, надо унижаться, как в лагере, потому что любит она свою власть показать. Я уже настраиваюсь на это, но тут слышу скрип тормозов. В следующее мгновение хлопает дверь, и в здание Петр Степаныч входит. Вот этот-то точно притворяться, что рад мне, не хочет. Он кривится, увидев меня, но это-то и хорошо — отпустит наверняка. Не нравлюсь я ему, чужая я здесь, пришлая… «Была в плену» это называется. Уродливое клеймо на всю жизнь, как и то, что на руке моей. — А, это ты… Чего хотела? — быстро спрашивает он, желая избавиться. — Отпуск… — тихо отвечаю я, с трудом удерживаясь от того, чтобы опустить голову. Те за взгляд один готовы были до полусмерти избить, а эти… — Быстро пиши на два месяца! — это звучит приказом, в ответ на который хочется по стойке смирно встать. Морозным дуновением лагеря… Я, конечно же, быстро пишу, хотя и удивляюсь очень сильно: два месяца это до сентября, но озимые же, я ведь должна решение принимать! Тем не менее пишу в двух экземплярах, а он подписывает не глядя оба. Почему два — понятно, мне же с чем-то в бухгалтерию за отпускными идти надо, ну и гарантия будет у меня на всякий случай. Хотя странно как-то… Как будто что-то задумал председатель, но что? Впрочем, есть у меня ощущение, что рано или поздно и так узнаю, а сейчас я быстро отправляюсь за деньгами, чтобы поскорее покинуть это место. Прямо сейчас на станцию поеду, чтобы билет взять. До Краснодара тут рукой подать, а оттуда, наверное, поездом можно… Жалко, спросить некого. Просто не смогу я никому поверить, да и обманут наверняка, поэтому попробую сама, а там… Еще надо с собой хлебушка взять. Деньги мне выдают неожиданно быстро, да и вообще ощущение у меня такое, как будто от меня стараются избавиться, так что уже через полчаса я ошалело сижу посреди горницы, пытаясь понять, что взять с собой. И чувство еще такое, как будто прощаюсь я с домом навеки. Но может быть, это и к лучшему? Здесь меня совершенно точно никто не любит — лишняя я, а там, вдали, может вдруг что-то сладится. Или вообще уволиться? Нет, это пока не к спеху. Собрав в небольшой чемодан свои вещи, я закрываю дом, кидаю чемодан в коляску и еду в Краснодар. Отчего-то принимаю решение своим ходом отправиться. Мотоцикл потом можно возле ГАИ оставить, ничего с ним не случится. Есть у меня мысль все же, что я правильно поступаю, хотя и напасть на меня некому. Но если так выходит, то пусть будет… Ехать мне часа два, а там возьму билет на ближайший поезд. Пока дорога, буду надеяться на лучшее, мечтать о своем и спать. По крайней мере, никто не будет смотреть на меня брезгливо или с ненавистью. Есть у нас и такие… Даже не знаю, чем я их так раздражаю. Вот в таких размышлениях еду я, затем выскакиваю на шоссе и увеличиваю скорость почти до максимальной. На шоссе практически никого и нет, только редкие машины туда-сюда снуют, но вот и я еще еду. Серая нитка приближает меня к городу, а там и станция есть. Можно было бы, конечно, самолетом, да только не знаю я, что нынче в Москву летает, и летает ли… Мне или в Москву, или… не знаю куда. На вокзале узнаю, спрошу доброго дядю милиционера, которому все равно скучно. Дорога ложится под колеса, как будто подгоняет меня что-то. Видать, действительно я ко двору не пришлась, раз от меня избавиться хотят. Тетя Вера говорила, что так бывает, вот и мне испытать довелось. Город появляется при этом совершенно неожиданно, но я здесь училась, потому знаю его. Вскоре я поворачиваю к вокзалу, и, остановившись, бегу к кассам. Чемодан мой украсть, конечно, могут, но не будут. Я напротив поста милиции остановилась. Вот и кассы. Потолкавшись в очереди куда-то спешащих людей, добираюсь до заветного окошка. За ним усталая тетка сидит, на меня и не смотрит, а я уже расписание успела посмотреть и карту тоже, поэтому знаю, куда мне надо. — До Москвы, пожалуйста, — произношу я, протягивая деньги. — Общий вагон. — Через час отправление, — предупреждает она меня, а потом добавляет: — Второй путь. — Спасибо, — сердечно благодарю я ее, принимая билет. Он без плацкарты, общий же вагон. Теперь мне нужно купить хлеба, бородинского, потому что с детства я к нему привыкла. Еще бы чая… Но кто знает, сколько будет дорога стоить, поэтому решаю быть экономной. И вот тут случается первое мое чудо — но сначала я занимаюсь мотоциклом, подогнав его к отделению милиции. — Вам чего, гражданочка? — интересуется у меня милиционер, смолящий папиросу у крыльца. — Мне в Москву надо срочно, — объясняю я ему, показывая билет. — А мотоцикл служебный… — Понятно, — улыбается он. — Езжайте спокойно, посторожим мы вашего коня. — Спасибо! — радостно отвечаю я ему. Слезаю с мотоцикла и не замечаю сама, как задирается рукав на левой руке, зато это замечает какая-то бабушка. Она охает и… обнимает меня. Вот просто так берет и обнимает, так бережно, как… Как только в детстве бывало. Она будто чувствует, что мне это надо, и так же, как в детстве, я плачу. Просто не в силах себя сдержать, я плачу в ее руках.