We Survived the End of the World

Нью-Йорк встретил их дождём. Не тем дождём, что красиво смотрится в кино, когда капли сверкают в свете фонарей, а люди целуются под зонтами. Это был другой дождь — тяжёлый, упрямый, холодный. Он лил так, будто небо больше не выдерживало собственного веса и решило обрушиться на город вместе со всеми своими тучами. Асфальт блестел грязным стеклом. Вода стекала по витринам, искажая манекены и рекламные плакаты, будто сам город плыл и распадался на отражения. Неоновые вывески дрожали в лужах, расплывались красными и синими пятнами. Машины шли плотным потоком, шины шипели, как змеи. Люди двигались быстро, почти бегом, пряча лица в воротники, под зонты, в капюшоны — будто боялись не только промокнуть, но и остановиться хотя бы на секунду. Уилл стоял у выхода из автобуса, вцепившись пальцами в ремень рюкзака так сильно, что побелели костяшки. Плечи ныли после долгой дороги, голова была тяжёлой от бессонной ночи, но он всё равно не двигался, словно если сделать шаг, это место станет реальностью окончательно. Он смотрел на улицу и чувствовал странную пустоту. Год назад он бы ощутил дрожь. Шорох. Давление в груди. Тень Изнанки, прячущуюся под реальностью. Теперь — ничего. Ни холода в позвоночнике. Ни знакомого зуда под кожей. Только город. Огромный, равнодушный, живущий по своим законам. Люди здесь не знали, что мир однажды уже кончался. Не знали имён Векны, Одиннадцатой, Изнанки. Они просто спешили на работу, на свидания, домой — туда, где их ждали обычные, человеческие проблемы. Рядом стоял Майк. Слишком тихий. Слишком неподвижный. В Хоукинсе Майк всегда заполнял пространство собой — говорил, спорил, шутил, строил планы. Даже в самые тёмные дни он пытался что-то придумать, будто слова могли удержать реальность от распада. Сейчас он молчал уже сорок минут. С того самого момента, как автобус въехал в город. — Это… — Уилл попытался улыбнуться, чувствуя, как улыбка выходит неловкой, натянутой. — Это точно Нью-Йорк? Он сам не знал, зачем сказал это. Просто тишина между ними становилась слишком плотной. Майк кивнул. — Похоже. Голос у него был ровный, как стекло. Без интонаций. Без тепла. Уилл заметил, что Майк не смотрит на город. Он смотрит сквозь него. Будто небоскрёбы, люди, машины — всего лишь декорации, поставленные поверх чего-то другого. Чего-то, что до сих пор жило у него в голове. Чего-то тёмного и неисправимого. Решение уехать из Хоукинса не было спонтанным. Оно зрело медленно, месяцами, как трещина в фундаменте. Хоукинс стал городом-призраком, даже когда в нём снова зажглись фонари и открылись магазины. Каждый перекрёсток там был наполнен воспоминаниями, от которых невозможно было укрыться. Для Уилла Хоукинс был клеткой. Он больше не чувствовал Изнанку, но каждую ночь просыпался с ощущением, будто потерял часть себя. Раньше он ненавидел эту связь, мечтал избавиться от неё, а теперь внутри образовалась пустота — глухая, звенящая, как после ампутации. Он больше не знал, кто он без своей боли. Для Майка Хоукинс был судом. Каждая улица напоминала о тех, кого он не смог спасти. Оди исчезла в огне взрыва, и никто не мог сказать, жива ли она. Кали умерла у них на глазах. Векна был уничтожен, но чувство вины никуда не делось. Майк улыбался на выпускном. Поздравлял Дастина. Обнимал друзей. А потом возвращался домой и часами сидел в темноте. И однажды сказал: — Я здесь задыхаюсь. Уилл понял это сразу. Потому что чувствовал то же самое. Нью-Йорк стал идеей побега. Городом, где слишком много людей, чтобы заметить их боль. Городом, где можно затеряться. А жить вместе они решили почти без обсуждений. Это было так же естественно, как когда-то прятаться в подвале Майка. Они остались друг у друга единственной постоянной величиной в мире, который снова стал нестабильным. Уилл боялся тишины. Майк — одиночества. И каждый из них знал: если остаться одному, станет хуже. Гораздо хуже. Их квартира находилась на четвёртом этаже старого дома в Бруклине. Лифта не было. Подъезд встретил запахом сырости, пыли и старого дерева. Где-то снизу тянуло жареным луком и кофе. Лампочки под потолком мигали, будто не решаясь окончательно включиться. Ступени были стёрты, в трещинах, как будто по ним прошли тысячи чужих жизней. Стены исписаны маркерами и ручками: имена, даты, сердца, злые шутки, номера телефонов. Следы людей, которые тоже когда-то начинали здесь сначала. Уилл шёл первым, считая пролёты, стараясь не думать о том, как странно — начинать жизнь с нуля в месте, где даже стены тебя не знают. Квартира оказалась меньше, чем на фотографиях. Как всегда. Две ветхие комнатушки, гостиная. Узкая кухня. Крошечная ванная, где раковина почти упиралась в дверь. Окна выходили во двор-колодец, где переплетались пожарные лестницы и чужое бельё: серые футболки, детские носки, простыни, хлопающие на ветру, как флаги чужих государств. Серый диван с продавленными подушками. Стол, у которого шаталась ножка. Потолок с трещиной, похожей на молнию — будто даже здесь мир не до конца сшит. — Ну… — выдохнул Уилл. — Зато своя. Майк бросил рюкзак на пол. Сел на край дивана. И впервые за всю дорогу закрыл лицо руками. Это длилось всего пару секунд. Но Уилл успел увидеть. Не слёзы. Пустоту. Такую же, какая была у Векны, когда он смотрел сквозь людей. Только у Майка она была человеческой. Уставшей и сломанной всеми прошедшими событиями лет. — Эй, — тихо сказал Уилл и сел рядом, чувствуя, как скрипит диван. — Мы справимся. Ладно? Майк медленно опустил руки. Глаза у него были красные, но сухие. — А если нет? Этот вопрос повис между ними, как трещина в потолке. Раньше у них всегда был план, даже когда мир рушился. А теперь — только город, который ничего не обещал.

***

Ночью Уилл не мог уснуть. За стеной кто-то ругался на испанском. Снизу гремела музыка. Где-то хлопнула дверь. За окном выла сирена — протяжно, бесконечно, как крик раненого животного. Нью-Йорк не знал, что они пережили конец света. Ему было всё равно. Уилл лежал на диване, укрытый курткой, и смотрел, как фары машин ползут по потолку жёлтыми полосами, разрезая темноту. Рядом, спиной к нему, лежал Майк. Они собирались спать вместе после просмотра очередного фильма ужасов. Он дышал неровно. Иногда вздрагивал, будто падал во сне. Уилл тихо позвал: — Майк? Ответа не было. Во сне Майк прошептал что-то неразборчивое. Имя. Уилл узнал его сразу. И отвернулся к стене, чувствуя, как внутри поднимается знакомая боль — липкая, тянущая, как туман. Изнанка исчезла, но война, похоже, только начиналась. Просто теперь она жила не в другом измерении. А в человеке рядом. — Оди… Оно вырвалось у Майка тихо, с надломом, как дыхание перед плачем, которого так и не случилось. Уилл замер. Это было похоже на удар под рёбра — не резкий, а глухой, после которого трудно вдохнуть. Он не вздрогнул, не пошевелился, даже не изменил выражение лица, только пальцы сильнее сжали край куртки, которой он укрывался, будто ткань могла удержать что-то внутри него от разрыва. Ему должно было быть больно как брату — он потерял сестру, девочку, с которой делил дом, страхи, надежду. Потерял девочку, которая спасла их всех и исчезла, не оставив даже тела, чтобы можно было попрощаться. И да, это тоже болело, но эта боль была понятной, разрешённой, о ней можно было говорить вслух. А то, что поднялось сейчас, было другим. Глубже. Тише. Грязнее. Потому что, услышав это имя, Уилл понял не то, кого Майк потерял, а кого он продолжает любить — даже здесь, даже сейчас, даже во сне. Имя Одиннадцатой всегда существовало между ними, как нечто хрупкое и святое, и Уилл никогда не позволял себе настоящей зависти — он уважал её, восхищался ею, был благодарен за всё, что она сделала. И всё же каждый раз, когда Майк говорил о ней, внутри что-то сжималось, потому что это было напоминание: Майк умел любить так, как Уилл боялся даже мечтать. И теперь, в этом тёмном, шумном городе, где у них больше никого не осталось, Майк всё равно тянулся не к нему — особенно неосознанно. К горлу подступило что-то горячее, но Уилл привычно проглотил это чувство. Он давно научился быть удобным, быть поддержкой, быть тем, кто не требует. Он сказал себе, что ему больно из-за сестры, что так и должно быть, что это нормально. А настоящую причину спрятал глубже — туда, где она могла медленно гнить, не мешая ему оставаться «хорошим Уиллом». Он отвернулся к стене, чтобы Майк, если проснётся, не увидел его лица, потому что если бы Майк посмотрел сейчас, он бы увидел правду: Байерс потерял сестру, но сильнее всего его ранило то, что человек рядом всё ещё принадлежал кому-то другому — даже во сне. И это была боль, на которую у него не было права.

***

Вечеринка случилась на третьей неделе учёбы, когда Нью-Йорк перестал быть открыткой и стал реальностью — шумной, давящей, бесконечной. Они оба поступили в NYU, просто на разные потоки: Уилл — на визуальные искусства и иллюстрацию, Майк — на литературный. Днём они терялись в разных корпусах, среди разных людей, но вечером всегда сходились в своей тесной квартире, будто проверяя, что мир ещё не разорвал их окончательно. Они не говорили об этом вслух, но жить вместе было не просто удобством — это было условием выживания. После Хоукинса одиночество ощущалось как угроза. Уилл боялся тишины, в которой слишком громко звучали мысли. Майк боялся остаться наедине с памятью. Они держались друг за друга, как за последнюю неподвижную точку в мире, который снова стал нестабильным. Приглашение выглядело почти случайным. Парень с потока Майка, высокий, с вечной щетиной и голосом, уверенным в собственной правоте, бросил между делом: «Сегодня собираемся у меня, ничего особенного, просто люди с курса. Приходи, можешь взять соседа». Майк сначала напрягся, и Уилл это увидел — по тому, как его плечи чуть сдвинулись, как взгляд на секунду метнулся к выходу, будто он уже искал путь к отступлению. Но потом Майк кивнул. Слишком быстро. Слишком решительно. Это было не про веселье, это было про попытку доказать себе, что он всё ещё умеет жить нормально. Квартира находилась недалеко от Вашингтон-сквер, в старом лофте с высокими потолками и огромными окнами. Музыка была слышна ещё на лестнице — глухой бас проходил сквозь стены, как пульс. Внутри воздух был тёплым, густым, пропитанным запахами алкоголя, пиццы, дешёвых духов и чего-то сладковато-горького, незнакомого. Людей оказалось слишком много: кто-то сидел на подоконниках, болтая ногами над улицей, кто-то танцевал между мебелью, задевая локтями чужие плечи, кто-то спорил о кино, размахивая бутылкой. Свет был приглушённый, лампы накрыты тканью, из-за чего всё казалось слегка нереальным, будто происходило не до конца всерьёз. Уилл сразу почувствовал себя не на месте. Он держал пластиковый стакан с колой, чувствуя себя младше всех, будто случайно попал на территорию взрослых. Ему было некомфортно от громких голосов, от тесноты, от чужих прикосновений, от ощущения, что он снова наблюдатель, а не участник. Майк вёл себя иначе — он будто включил маску. Смеялся громче обычного, отвечал быстрее, чем думал, поддерживал разговоры, даже когда они его не интересовали. Уилл видел, что это не лёгкость, а напряжение, просто хорошо замаскированное. Майк держался на силе воли, как на костылях. Когда разговоры стали громче, а смех — резче, кто-то вытащил косяк. Запах изменился мгновенно, стал тёплым, сладковатым, плотным, будто в комнату впустили дым костра. Уилл машинально напрягся. В Хоукинсе любые изменённые состояния всегда заканчивались плохо. Он посмотрел на Майка, надеясь, что тот откажется, но увидел в его лице странное колебание — как будто внутри шла быстрая, ожесточённая борьба. — Это не обязательно, — тихо сказал Уилл, наклоняясь к Майку. — Мы можем уйти. Уиллер покачал головой. — Всё нормально. Он взял косяк неловко, как человек, не знающий, с какой стороны держать опасный предмет. — Я никогда не пробовал. — Расслабься, это не героин, — усмехнулся кто-то. — Просто затянись. Майк вдохнул слишком резко, закашлялся, согнулся, прикрывая рот ладонью, глаза заслезились. Кто-то рассмеялся, не зло, по-дружески. Майк смущённо улыбнулся и попробовал снова, медленнее, осторожнее. Сначала не происходило ничего. Они сидели у стены, музыка гудела, голоса сливались в общий шум. А потом мир начал смещаться. Очень мягко. Будто кто-то убавил резкость изображения. Мысли перестали налетать друг на друга, как раньше. В голове стало непривычно тихо. Майк вдруг понял, что не думает об Оди. Не видит вспышку взрыва. Не слышит криков. Впервые за долгие месяцы внутри не было боли — только странная, опасная лёгкость. Он рассмеялся — не потому, что было смешно, а потому, что стало легко дышать. Уилл посмотрел на него и похолодел. Лицо Майка было расслабленным, взгляд — расфокусированным, улыбка — настоящей, без привычного напряжения. Таким Майк не был уже очень давно. — Ты в порядке? — спросил Уилл. — Да, — ответил Майк. — Мне даже хорошо. И именно в этот момент Уилл понял: Майк нашёл способ не чувствовать. А такие способы никогда не бывают временными.

***

Майк не сорвался резко. Он сползал. Сначала это всё ещё выглядело безобидно. Косяк по пятницам, иногда по средам, «когда тяжёлая неделя». Он возвращался домой чуть расслабленнее, чем обычно, говорил больше, смеялся чаще. Уилл ловил себя на стыдной мысли, что, может быть, это действительно помогает. Что, может быть, это лучше, чем ночные кошмары и пустой взгляд в потолок. Потом появились другие слова. Чужие, короткие, будто из другого языка: «что-то полегче», «просто для настроения», «все так делают». Майк стал возвращаться с вечеринок не только пахнущий дымом, но и странно отрешённый, будто мир отодвигался от него на шаг. Иногда он был слишком активным — говорил быстро, перескакивал с темы на тему, не мог усидеть на месте. Иногда — наоборот, тихим, словно внутри него кто-то выключал свет. Раньше он звал Уилла с собой. — Пойдём. Там нормально. Не обязаловка. Первые разы Уилл соглашался. Стоял у стен, пил газировку, наблюдал, как Майк растворяется в толпе, как между ними медленно растягивается невидимая нить. Потом перестал. Слишком шумно, слишком тесно, слишком чуждо. — В другой раз, — говорил он. — Ладно, — отвечал Майк. Сначала без обиды. Потом всё короче. Потом перестал звать вовсе. И это произошло так незаметно, что Уилл понял не сразу. Майк начал уходить один. Возвращаться — всё позже. Сначала в полночь. Потом в два. Потом под утро. Уилл просыпался от щелчка замка, от осторожных шагов по комнате, от шороха куртки. Иногда Уиллер вообще не приходил. И каждый раз Уилл лежал в темноте, глядя в потолок, чувствуя то же самое, что в детстве, когда боялся, что кто-то пропал навсегда. Имена новых людей мелькали как лица в толпе. — Это Эшли. — Это Майя. — Это Ханна. Уилл перестал их запоминать. Они не задерживались. Каждую неделю новые. Одноразовые друзья для одноразовых ночей. Майк приносил их с собой в рассказах, в обрывках фраз, в запахах чужих духов и табака на куртке. Эти люди знали Майка весёлого, Майка лёгкого, Майка без прошлого. Они не знали мальчика, который когда-то держал мир на плечах и надорвался. Постепенно менялся и дом. Раньше это было их убежище. Теперь это было место, где Майк появлялся между исчезновениями. Он стал забывать простые вещи: обещал вернуться к ужину — не возвращался, договаривался сходить вместе в кино — не приходил. А если Уилл спрашивал, Майк раздражался, будто его отвлекали от чего-то важного. — Ты контролируешь меня. Эта фраза ударяла сильнее всего. Потому что Уилл не контролировал. Он боялся. Майк же всё глубже уходил в ночной Нью-Йорк, в квартиры с гремящей музыкой, в компании, где никто не спрашивал, как тебе на самом деле. Там можно было быть кем угодно — смешным, острым, свободным. Там не нужно было помнить. И чем дальше он уходил, тем отчётливее Уилл чувствовал: он снова теряет человека рядом. Медленно, день за днём, как будто Майка стирали из реальности по частям. Раньше это делала Изнанка. Теперь — он сам.

***

Ночь была тягучей, как сироп. Дом давно уснул, но Нью-Йорк — никогда. За окном всё ещё гудели машины, где-то внизу хлопнула дверь, по пожарной лестнице пробежали чьи-то шаги. Свет фонаря резал комнату жёлтой полосой, разрезая потолок, стену, край стола. Уилл сидел на полу, прислонившись спиной к дивану. Перед ним лежал старый фотоальбом — потёртый, с надорванным корешком. Он привёз его из Хоукинса почти машинально, как будто это была не вещь, а доказательство, что прошлое действительно существовало. Страницы шуршали тихо, как сухие листья. Вот они в четвёртом классе — все вместе, слишком большие рюкзаки, глупые причёски. Вот мама с улыбкой, в которой ещё нет постоянной тревоги. Вот Майк в подвале с кубиками для D&D, увлечённый, живой. Уилл переворачивал страницы медленно, будто боялся спугнуть эти лица. И наконец наткнулся на фотографию, от которой внутри всегда что-то сжималось. Школьное состязание. Они с Майком стоят вдвоём, немного в стороне от остальных. У Майка на шее медаль, у Уилла — слишком большой пиджак. Майк смеётся, запрокинув голову, Уилл смотрит на него снизу вверх — не в камеру, а на Майка. Тогда он ещё не знал, что именно чувствует. Просто знал, что рядом с ним мир кажется правильнее. Уилл провёл пальцем по краю фотографии. Очень осторожно. Как будто боялся стереть. Провёл по плечу Майка, по линии его улыбки. В груди разлилось тёплое, болезненное чувство — смесь нежности и утраты. Это был Майк Уиллер, которого больше не существовало. Или который существовал где-то так глубоко, что Уилл не знал, как до него добраться. Он вздохнул, собираясь перевернуть страницу. И в этот момент дверь распахнулась. слишком резко. С шумом, будто в квартиру ворвался не человек, а буря. — Чёрт… — раздался голос Майка, слишком громкий для ночи. Дверь ударилась о стену. Ключи со звоном упали на пол. В комнату ввалился Майк. Пальто расстёгнуто, волосы растрёпаны, движения резкие, неровные. От него тянуло холодным ночным воздухом, потом, резким запахом чужих духов и чем-то химически-сладким, щекочущим нос. Он улыбался. Слишком широко. Слишком пусто. — Ты тут медитируешь? — сказал он, как будто это было смешно. Уилл медленно поднялся с пола. Сердце стучало уже не от нежности — от тревоги. — Ты… ты в порядке? Майк хмыкнул и сделал шаг вперёд, слегка покачнувшись. — Более чем. Глаза у него были странные — блестящие, расфокусированные, будто он смотрел не на Уилла, а сквозь него. — Ты знаешь, какой этот город офигенный? — продолжил он, сбиваясь. — Тут всё можно. Во-о-обще всё! Он рассмеялся, но смех вышел обрывистым. Уилл заметил, как дрожат его руки. Как тяжело он дышит. — Майк… что ты принял? — Расслабься, — отмахнулся тот. — Я в норме. Видишь? Он раскинул руки, едва не задел стол. Уилл посмотрел на раскрытый альбом у своих ног. На фотографию, где они ещё были целыми. Потом — на человека перед собой. И разница между этими двумя Майками оказалась невыносимой. Прошлое сидело у него в руках. Настоящее — шаталось посреди комнаты. Альбом закрылся с громким стуком. — Ты опять это сделал? — голос Уилла был едва слышным шепотом, но в гнетущей тишине комнаты он прозвучал как надлом кости.  Он так и не поднял взгляда от закрытого альбома, боясь, что реальный Майк окончательно вытеснит тот светлый образ, который он только что лелеял. Майк замер у порога, его тело совершало едва заметные, рваные колебания, словно он пытался удержаться на палубе во время шторма.  — Сделал что? Пришел домой? — Майк попытался усмехнуться, но его лицо лишь исказилось в жалкой, несимметричной гримасе. — Извини, Уилл, забыл, что мне нужно твое высочайшее разрешение, чтобы просто войти в дверь! — Посмотри на себя, Майк, — Уилл наконец поднял голову, и в его глазах, подернутых влажной пеленой, отразилось бесконечное, выматывающее отчаяние. — Ты же даже не здесь. Тебя нет в собственных глазах. Там только пустота и эта химическая дрянь. Где тот человек, который обещал мне, что мы всегда будем командой? Майк раздраженно отмахнулся, едва не задев плечом дверной косяк. Его движения были чересчур размашистыми, неуклюжими.  — Хватит… хватит читать мне нотации! Ты вечно ведешь себя так, будто я умираю. Я просто расслабился, ясно? Ты сам сидишь в этом склепе со своими старыми фотками, цепляешься за то, чего давно нет. Это ты застрял, Уилл, не я! — Я цепляюсь за тебя! — сорвался на крик Уилл, и этот звук, полный боли, казалось, физически ударил Майка. — Но тебя становится всё меньше с каждым днем. Я смотрю на тебя и вижу только тень. Ты убиваешь того Майка, которого я люблю, и заставляешь меня присутствовать на этих похоронах каждый чертов вечер! — Ой, да ладно тебе, мамаша Уилл включила режим святоши? — прохрипел Майк, и его голос был похож на скрежет ржавого железа. — Я просто поймал кайф. Чего ты вечно такой напряженный? Сходи, порисуй свои картинки или поплачь над фотками из Хоукинса, если тебе так приспичило. Майк отшатнулся. Будто слова сказанные Уиллом пару секунд назад дошли до него только сейчас. Уиллер, даже в своем полубессознательном состоянии, почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Фраза «Майка, которого я люблю» ударила по нему с неожиданной силой, пробудив в нем нечто глубоко спрятанное, нечто, что он сам боялся признать. Его лицо исказилось, но теперь это была не только гримаса наркотического опьянения, но и тень смущения, смешанная с чем-то более темным и отталкивающим – страхом. Он отступил на шаг, словно пытаясь увеличить дистанцию между собой и Уиллом, между реальностью и тем, что только что было сказано. Его взгляд стал колючим, защитным. — Да что ты несешь вообще? — пробормотал он, пытаясь вернуть себе привычную язвительность, но голос его дрожал. — Ты… ты сам себе придумал какую-то хрень. Какой ещё «Майк, которого ты любишь»? Я твой друг, Уилл. Просто друг. Ты слишком многого от меня ждешь. Он сделал паузу, явно пытаясь собраться с мыслями, и его глаза метнулись по комнате, избегая прямого взгляда Уилла. — Может, тебе стоит… ну, знаешь… найти себе кого-нибудь другого? — он произнес это с напускной легкостью, но в его словах проскальзывали нотки злобы и отторжения. — Парня там какого-нибудь. Чтобы отвлёк тебя от этих твоих… заморочек. Хватит уже вешать мне на шею свои проблемы. Займись своей жизнью. Уилл застыл, и на мгновение показалось, что он перестал дышать. Слова Майка — грубые, намеренно бьющие в самое больное место — подействовали как ледяной душ, смывая последние остатки той теплоты, которую он пытался сохранить. Он смотрел на Майка, и в этом взгляде больше не было мольбы, только выжженная пустыня. «Найди себе парня». Эта фраза, брошенная с такой легкостью и пренебрежением, обесценила годы их дружбы, их общие тайны и те невидимые нити, что связывали их в подвалах Хоукинса. Уилл медленно поднялся, его пальцы всё еще белели, сжимая края фотоальбома. — Ты правда думаешь, что всё так просто? — голос Уилла стал пугающе ровным, лишенным прежней дрожи. — Что я могу просто «переключиться»? Ты прячешься за этими мерзкими шутками, за своей агрессией и этой дрянью в венах, потому что тебе так удобнее. Тебе проще выставить меня ненормальным, чем признать, что ты сам превратился в чудовище. Моя любовь к тебе — это не то, от чего нужно «лечиться», Майк. Это было единственное настоящее, что у нас осталось. Но ты прав в одном: я действительно застрял. Я пытался спасти того, кого здесь больше нет. И если тебе нужно, чтобы я ушел и нашел кого-то другого, чтобы тебе было спокойнее гнить в одиночестве — что ж, поздравляю. Ты наконец-то добился своего. Уилл, словно движимый невидимой силой, отвернулся от Майка и направился в свою комнату. Его движения были механическими, каждый шаг – осознанным актом отделения. Майк, наблюдавший за ним, сперва лишь недоуменно приподнял бровь, затем на его лице появилась насмешливая ухмылка. Уилл вытащил из шкафа старую дорожную сумку, которую он брал для переезда в новый город, и Майк тут же подал голос. — Ого, Уилл, ты что, в кругосветку собрался? Надеешься найти там своего «принца на белом коне»? — Майк сделал акцент на слове «принца», его голос был полон ехидства, которое лишь усиливалось его состоянием. Уилл проигнорировал его, доставая помятую футболку из ящика. — А, это та футболка, которую ты украл у меня, помнишь? — продолжал Майк, уже откидываясь на диване. — Думаешь, она поможет тебе начать новую жизнь? Неужели она не так сильно пахнет прошлым? Уилл сжал футболку в руке, его челюсть напряглась, но он продолжал складывать вещи. Он взял в руки коробку с карандашами и несколько эскизов. — О, и твои маленькие художественные принадлежности! — Майк рассмеялся, звук был резким и неприятным. — Не забудь свой мольберт и слезы, чтобы рисовать свои грустные картины о том, как тебя никто не понимает. Кто же тебя будет утешать теперь? Каждое слово Майка, пропитанное ядом и пренебрежением, вонзалось в Уилла. Он чувствовал, как внутри него закипает чистая, раскаленная ярость. Когда он потянулся за последним предметом — небольшой рамкой с их детской фотографией — Майк снова вставил: — Что, этот старый снимок? Помнишь, как мы были такими наивными? — его голос вдруг стал чуть более мягким, но тут же вернулся к ехидству. — Оставь его, он все равно бесполезен. Прошлое не вернешь. Это стало последней каплей. Уилл выдернул фотографию из рамки, швырнул саму рамку на пол, где она разбилась с глухим стуком. Он резко повернулся к Майку, его глаза горели. — Ты ведь не хочешь, чтобы я уходил, да, Майк?! — голос Уилла дрожал, но уже не от боли, а от ярости. — Ты отшучиваешься, потому что боишься! Ты боишься остаться один, без того, кто будет терпеть твоё дерьмо! Признайся уже! Майк замер, и его наглая ухмылка на мгновение дрогнула, обнажая нечто серое и испуганное глубоко внутри. Он покачнулся, его взгляд на долю секунды прояснился, встретившись с пылающим взором Уилла. Тишина в комнате стала невыносимо громкой, прерываемой лишь тяжелым дыханием обоих. — О, ну конечно, — наконец выдавил Майк, но его голос теперь звучал тише и надтреснуто. — Психоанализ от Уилла Байерса. Ты всегда думал, что знаешь меня лучше, чем я сам. Но ты ошибаешься! Мне плевать, уйдешь ты или останешься. Мне просто надоело твое вечное нытье и эти твои взгляды... полные надежды на то, чего никогда не будет. Уилл резко застегнул молнию на сумке. Звук прорезал воздух, как финал долгой, мучительной симфонии. — Нет, Майк. Тебе не плевать. Тебе страшно, что когда я закрою эту дверь, в этой квартире останешься только ты и твои демоны. И никто больше не посмотрит на тебя как на человека, потому что ты сам делаешь всё, чтобы им не быть. Ты отталкиваешь меня, потому что это единственный способ не признаваться себе в том, как сильно ты во мне нуждаешься. Майк отвел взгляд, его пальцы нервно задрожали. — Просто уходи, Уилл. Иди ищи своего парня. Иди строй свою идеальную жизнь. Мне здесь... мне здесь и одному отлично. Байерс стоял у двери, рука на холодном металлическом кольце сумки, готовый сделать последний, решительный шаг. Но слова Майка, хоть и полные яда, заставили его замереть. Он посмотрел на него – на это жалкое, обдолбанное тело, которое пыталось командовать им в их же общей квартире. Уилл видел не только наркомана, но и человека, который отчаянно, по-детски цеплялся за какую-то иллюзию контроля, даже в таком состоянии. И в этой нищете Майка, в этой его попытке выгнать единственного, кто остался рядом, Уилл увидел не столько злобу, сколько глубочайшее отчаяние. Он медленно опустил руку. — Знаешь что, Майк? — сказал он тихо, но твердо, его голос был лишен прежней ярости, лишь усталость и какая-то новая, странная решимость. — Нет. Я никуда не иду. Эта квартира — наша. И ты, в своём нынешнем состоянии, не можешь выгнать меня из собственного дома. Ты можешь быть под кайфом, ты можешь нести любую чушь, которую тебе диктует твоя зависимость, но это не делает тебя хозяином положения. Я остаюсь. И я не буду больше пытаться тебя спасти, если ты сам этого не хочешь. Но я и не буду бежать от тебя, потому что это наша квартира, и твои проблемы — теперь и мои, хочешь ты того или нет. Убирайся в свою комнату, Майк. Мне нужно время. Майк смотрел на Уилла, его глаза медленно моргали, словно пытаясь осмыслить эту неожиданную перемену. На мгновение в его взгляде промелькнула растерянность, а затем — знакомая волна раздражения, смешанная с чем-то вроде… облегчения? Возможно, он сам не ожидал, что Уилл действительно останется, и это нарушило его планы на драматичное изгнание. — О, как мило, — протянул Майк, снова пытаясь придать своему голосу ехидные нотки, но вышло неубедительно. — Уилл-спаситель, решил остаться и присматривать за больным другом? Ты уверен, что не перепутаешь свою доброту с чем-то другим? Ведь ты так долго ждал, чтобы меня «понять», верно? Он шатко встал, опираясь рукой о стену. — Ладно, если ты так хочешь играть в эту игру… — он демонстративно попятился в сторону своей комнаты, его движения были всё такими же неуклюжими. — Только знай, я не собираюсь терпеть твоё вечное нытье и упрёки. Я просто хочу быть сам по себе. И если ты думаешь, что останешься здесь, чтобы меня «исправить» — ты глубоко ошибаешься. Занимайся своими делами, и вообще... Сам убирайся в свою комнату! — резко выкрикивает Уиллер. — Мне нужно… мне нужно кое-что сделать. Уилл, услышав от Майка, что ему «нужно кое-что сделать», и предчувствуя, куда может повернуться разговор, остановился. На его лице появилось выражение усталого понимания, смешанного с отвращением. — «Что-то нужно сделать»? — повторил Уилл, и в его голосе звучала ирония, граничащая с болью. — Ты имеешь в виду, рассыпать по нашей кухне тонны кокаина, как будто это какой-то новый вид украшения? Или, может, ты собираешься устроить здесь лабораторию по производству твоих «лучших друзей»? Ты сам слышишь, что говоришь, Майк? Ты уже настолько потерялся в этом, что даже не пытаешься прикрыть свою зависимость хоть какой-то правдоподобной ложью. Он шагнул вперед, остановившись в нескольких шагах от Майка, его голос стал жестче. — Нет, Майк. Ты не будешь ничего «делать» в нашей квартире. Ты уберешься в свою комнату и попробуешь протрезветь. Или хотя бы заснуть. И если ты снова попытаешься устроить здесь какой-нибудь бардак, я сам тебя туда запихну. Это всё, что тебе «нужно сделать» сейчас. Тишина, повисшая после слов Уилла, была недолгой и обманчиво спокойной. Майк посмотрел на него — взгляд был пустым, лишенным остатков человеческого тепла, лишь холодная, механическая решимость. Без единого слова, с резким, рваным усилием, он вскочил, встал на колени. Его движения были лихорадочными. Не сводя глаз с Уилла, словно бросая ему последний, самый жестокий вызов, Майк достал из кармана смятый пакетик. Звук рассыпающегося по стеклянной поверхности столика порошка прозвучал в тишине комнаты как приговор.  Уилл застыл, не в силах пошевелиться, наблюдая, как человек, которого он знал всю жизнь, превращается в нечто неузнаваемое. Майк нагнулся над столиком, быстро, почти профессионально сформировал полосу пластиковой картой и сделал резкий, глубокий вдох. Звук втягиваемого воздуха разрезал пространство, как удар хлыста. Когда Майк выпрямился, его лицо исказилось в гримасе мимолетного облегчения, а зрачки, казалось, поглотили последние остатки радужки. Это было не просто употребление — это был акт преднамеренного разрушения всего, что между ними оставалось, совершенный прямо на глазах у того, кто любил его больше всех на свете. — Ну что, доволен, святоша? — выплюнул он, пока кайф начинал бить ему в голову. — Вот тебе твоё «что-то нужно сделать». Я здесь хозяин, и я буду травить себя так, как мне захочется, прямо у тебя на глазах. А ты стой и смотри, раз уж решил остаться в этом цирке. Уилл смотрел, как Майк втягивает порошок, и в его глазах отразилось нечто большее, чем просто боль или гнев — это было чистое, неподдельное отвращение. Воздух вокруг него, казалось, сгустился, давя на легкие. Этот акт, совершенный Майком с таким хладнокровием, был последним оскорблением, последним ударом по их и без того растерзанным отношениям. Слова застряли в горле, но потом вырвались наружу, полные горькой ярости. — Ты… ты свинья, Уиллер! — выдохнул Уилл, и это прозвучало не как оскорбление, а как констатация ужасающей, омерзительной правды.  Его голос дрожал от смеси отчаяния и негодования. Он не думал, не взвешивал последствия. В одно мгновение, движимый инстинктивным желанием остановить это самоуничтожение, он рванулся к столику. Его рука протянулась к остаткам порошка, к пакету, который Майк только что вынул. Он хотел схватить, выбросить, уничтожить это проклятое вещество, которое отбирало у него друга. Майк, еще не успевший полностью отдаться эйфории, сработал на инстинктах. Он резко дернулся, пытаясь оттолкнуть Уилла, защищая, как крыса кусок сыра, свой источник «блаженства». В их глазах вспыхнул опасный огонь, обещающий физическую схватку, которая была лишь вопросом мгновений. Они столкнулись у столика в яростном, хаотичном порыве. Уилл рванулся вперед, его пальцы почти коснулись рассыпанного порошка, но Майк, движимый острой вспышкой адреналина и наркотической паранойи, перехватил его запястья. Они сцепились, тяжело дыша друг другу в лица; Майк был пугающе силен в своем исступлении, его хватка обжигала кожу Уилла. Стеклянный столик жалобно звякнул, когда они навалились на него в этой нелепой, болезненной борьбе. Уилл пытался вырваться, его лицо исказилось от отвращения и слез, которые он отказывался проливать. Майк, удерживая его руки, вдруг резко дернул Уилла на себя, и на его бледном лице проступила пугающая, неестественная ухмылка.  — О-о-о, я понял! — Майк выдал короткий, издевательский смешок, толкая Уилла назад, но не отпуская. — Так ты просто завидуешь, Уиллер! Сам понюхать решил, да? Глазки загорелись на халявный стафф, вот и тянешь свои ручонки. Решил, что если заберешь у меня, то тебе больше достанется? Не ожидал от тебя такой жадности, «герой». Хочешь дорожку — так и скажи, может, я тебе и оставлю кропаль, если будешь хорошо себя вести. Слова Майка, пропитанные ехидством и жестокой насмешкой, обрушились на Уилла как ледяной душ. Это было слишком. Последняя капля. В глазах Уилла вспыхнула боль, которая мгновенно переросла в ярость.  Собрав всю свою силу, он резко выдернул руку из хватки Майка и, не раздумывая ни секунды, со всей силы ударил его по щеке. Звук пощечины гулко разнесся по комнате, оглушая тишину, наступившую после их борьбы. Майк отшатнулся, его лицо исказилось от неожиданности и боли, но Уилл уже не смотрел на него. Слезы, которые он так отчаянно сдерживал, хлынули потоком. Он развернулся и, спотыкаясь, бросился прочь. Дверь его комнаты захлопнулась с таким стуком, словно он пытался навсегда отрезать себя от мира, где Майк превратился в это чудовище. В своей комнате Уилл упал на кровать, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь заглушить приступы рыданий. Каждое всхлипывание сотрясало его тело, вырываясь из груди, словно он пытался выплюнуть всю боль, накопившуюся годами. Слезы лились без остановки, моча подушку, смешиваясь с горьким вкусом разочарования и беспомощности. Перед глазами мелькали их детские лица на фотографии — чистые, счастливые, полные надежд. А теперь он видел лишь искаженное наркотиками лицо Майка, его насмешливую ухмылку, его холодные глаза, полные отвращения и ненависти. Любовь, которую он так долго хранил, казалась теперь проклятием, испепеляющим его изнутри. Он был растерзан, опустошен, и мир казался таким же серым и безнадежным, как его собственная душа. Он чувствовал себя настолько измученным и одиноким, что хотел просто исчезнуть. Майк остался один посреди комнаты. Дверь в комнату Уилла ещё дрожала в косяке, будто эхо удара не сразу решилось исчезнуть. В квартире стало слишком тихо. Не уютно — а пусто, гулко, как в помещении после взрыва. Он стоял, слегка пошатываясь, и только теперь почувствовал боль. Щека горела. Не резко — а ноюще, глубоко, как будто удар прошёл сквозь кожу и застрял где-то внутри кости. Майк медленно поднял руку и коснулся лица. Пальцы дрожали. Кожа была горячей. — Чёрт… — пробормотал он. Он провёл ладонью по щеке ещё раз, сильнее, будто пытаясь стереть не боль, а сам момент. Как будто если растереть кожу, можно стереть слова Уилла, его взгляд, хлопнувшую дверь. В голове всё плыло. Эмоции смешались в вязкую кашу: злость, обида, стыд, странное, липкое чувство в груди, которое он не хотел называть. Майк усмехнулся — криво, зло. — Отлично, Байерс, — пробормотал он в пустоту. — Просто отлично. Комната давила. Слишком много тишины. Слишком много мыслей, которые начинали шевелиться, как насекомые под кожей. Он резко развернулся к магнитофону, стоявшему на полке. Старый, с поцарапанными кнопками, привезённый ещё из Хоукинса. Майк ткнул в первую попавшуюся кассету и с силой нажал «play». Комнату залило музыкой. Громко. Слишком громко. Гитары, резкий ритм, знакомый голос — что-то из Nirvana. Музыка ударила в стены, в потолок, в голову, вытесняя тишину. Вот так было легче. Майк плюхнулся на диван, закинул голову на спинку и закрыл глаза. Мир снова начал пульсировать в такт музыке. Мысли расплывались, теряли чёткость. Он начал подпевать. Сначала тихо. Потом громче. Сбиваясь. — Load up on guns… bring your friends… — пробормотал он, путая строчки, смеясь сам с себя. — It’s fun to lose and to pretend… Он пропустил половину куплета, перепутал слова, но продолжал петь, будто смысл не имел значения. Голос был хриплый, сорванный, фальшивый, но Майку было всё равно. Музыка гудела в груди, как второй пульс. Он мотнул головой в такт. — I feel stupid and contagious… — вырвалось громко и слишком точно. Он хмыкнул. — Вот уж да… — пробормотал он между строками, но тут же снова начал подпевать, уже совсем не попадая в текст. Слова путались, слипались, превращались в бессмысленный набор звуков. Но это было лучше, чем тишина. Лучше, чем помнить, как Уилл смотрел на него сквозь слёзы. Майк снова потёр щёку. Боль была настоящей. Живой. Почти приятной. Она доказывала, что он ещё что-то чувствует. Музыка орала, стены дрожали, а он пел вместе с ней, громко, фальшиво, отчаянно, будто если заглушит себя достаточно сильно, то не услышит, как внутри что-то окончательно ломается. Уилл проснулся от тишины, которая звенела в ушах сильнее любого шума. Несколько секунд он не понимал, где находится, потом медленно вспомнил — их квартира, вчерашняя ночь, хлопнувшая дверь, крик, пощёчина, слёзы, от которых болела голова. Он лежал, уставившись в стену, и чувствовал себя так, будто внутри него прошёл ураган и ничего не оставил на месте. Горло было сухим, веки тяжёлыми, подушка ещё хранила следы ночных рыданий. Байерс сел на кровати, провёл ладонями по лицу, будто пытаясь стереть остатки сна и остатки боли одновременно. В квартире было странно тихо, но в этом молчании слышалось что-то неправильное, как будто тишина была не настоящей, а выжженной. Он вышел в коридор и сразу понял почему — магнитофон в гостиной стоял включённым, кассета давно дошла до конца и теперь просто шуршала пустой плёнкой, издавая сухой, раздражающий звук, будто дом задыхался. Уилл остановился в дверях, посмотрел на диван, где ночью сидел Майк, и не сделал ни шага в сторону его комнаты. Он подошёл к полке, нажал кнопку «stop». Щелчок показался оглушительным. Тишина наконец стала настоящей. Он постоял ещё секунду, будто ожидая, что из комнаты Уиллера что-то скажут, но дверь оставалась закрытой. Уилл отвернулся, налил себе воды, выпил почти залпом, не чувствуя вкуса, на автомате собрал рюкзак, оделся, проверяя карманы, как будто обычные утренние действия могли вернуть ощущение нормальности. Он не смотрел в сторону второй двери. Выйдя из квартиры, он поймал себя на том, что идёт быстрее обычного, будто боялся, что если замедлится, всё накроет снова.  День прошёл как в тумане: аудитории, шум студентов, запах кофе, разговоры, которые он слышал, но не понимал. Он рисовал на полях тетради бессмысленные линии, забывал, о чём шла лекция, машинально кивал, когда к нему обращались. Всё время где-то на заднем плане жила мысль: не возвращаться слишком рано. Домой он пришёл под вечер, когда за окном уже темнело, а в квартире стояла та самая вечерняя полутьма, в которой предметы теряют чёткость. Он скинул куртку, поставил чайник, достал из холодильника что-то на ужин, механически нарезал овощи, прислушиваясь к звукам квартиры. Было тихо. Слишком тихо. Он стоял спиной к комнате, сосредоточенно мешал что-то на сковородке, когда вдруг почувствовал движение воздуха за плечом. Не звук — присутствие. Тёплое, близкое. Майк подошёл почти бесшумно. Его руки осторожно легли Уиллу на плечи, неуверенно, как будто он боялся спугнуть. — Уилл… — голос был хриплый, тише обычного. — Прости меня. Я был не в себе. Я не должен был так говорить. Я идиот, ладно? Мне правда жаль. Уилл замер, чувствуя запах знакомого шампуня, тепло его ладоней, и это оказалось почти невыносимым. Всё внутри него сжалось, как от прикосновения к открытому нерву. Он медленно, но резко шагнул вперёд, вырываясь из объятий, и развернулся. — Не трогай меня. Голос вышел глухим, без крика, но твёрдым. Майк опустил руки, будто его ударили не физически, а чем-то тяжёлым и невидимым. — Я просто… хотел всё исправить, — пробормотал он. — Я правда не это имел в виду. — Ты всегда не «это» имеешь в виду, — тихо сказал Уилл, отступая на шаг, как будто между ними снова должна была появиться дистанция. — А потом я каждый раз собираю себя по кускам. Он отвернулся обратно к плите, чувствуя, как дрожат руки, и в этот момент понял, что хуже вчерашней ссоры только то, что часть его всё ещё хотела, чтобы эти извинения сработали. Уилл стоял к Майку спиной, сжимая лопатку так сильно, что побелели пальцы. Масло на сковородке тихо шипело, и этот бытовой звук казался издевательством — будто мир упрямо продолжал быть обычным, несмотря на то, что у него внутри всё рушилось. — Исправить, — медленно повторил он, не оборачиваясь. — Ты всегда так говоришь. Как будто это какая-то кнопка. Сказал «прости» — и можно дальше делать всё то же самое. Майк шагнул ближе. — Уилл, я правда… — Нет, — резко перебил он, наконец поворачиваясь. — Не «правда». Не сегодня. Не после всего. Майк выглядел усталым, помятым, под глазами тени, голос тише, чем обычно. И от этого было только хуже. — Я не хотел тебя ранить, — сказал он. — Я был под кайфом, я нёс чушь. Ты же знаешь, я не это имел в виду. Уилл коротко рассмеялся, без радости. — Вот именно, Майк. Ты всегда «под кайфом». Это уже не оправдание, это образ жизни. Майк нахмурился. — Ты преувеличиваешь. И эта фраза стала последней каплей. Уилл почувствовал, как что-то внутри него рвётся, как натянутая до предела струна. — Я преувеличиваю?! — голос сорвался, стал громче, резче. — Ты пропадаешь ночами! Ты приходишь домой в таком состоянии, что не можешь стоять ровно! Ты говоришь вещи, от которых мне хочется сдохнуть! И ты всё ещё смеешь говорить, что я преувеличиваю?! Он сделал шаг к столу, машинально взял тарелку, которую только что вытащил из шкафа, даже не осознавая, зачем. — Ты думаешь, я просто ною, да? Думаешь, мне нравится быть тем, кто всегда остаётся, пока ты медленно себя уничтожаешь?! — Я не уничтожаю себя! — вспыхнул Майк. — Я просто пытаюсь выжить, ясно?! Ты не имеешь права судить меня! — А я, по-твоему, не выживаю?! — выкрикнул Уилл, и в его голосе прорвалась вся накопленная за месяцы боль. — Я каждую ночь живу в страхе, что однажды ты не вернёшься! Что мне позвонят из больницы или из полиции! Но тебе плевать, потому что ты выбрал самый простой путь — убегать от всего в порошке и дыме! — Ты не понимаешь, через что я прохожу! — Майк шагнул вперёд, тоже повышая голос. — А ты не хочешь, чтобы тебя понимали! — Уилл уже почти кричал. — Ты хочешь, чтобы тебя не трогали! Чтобы тебе дали спокойно разрушаться! Он с силой швырнул тарелку в раковину. Раздался резкий, оглушительный треск. Керамика разлетелась на куски, осколки ударились о металл, один отскочил на пол. Тишина после этого звука была почти физической. Уилл тяжело дышал, глядя на разбитые осколки, словно только сейчас осознал, что сделал. Руки дрожали. — Вот так, — хрипло сказал он. — Вот так выглядит «исправить». Ты ломаешь — я потом хожу по осколкам и делаю вид, что это нормально. Майк стоял неподвижно, ошеломлённый. — Уилл… — Нет, — перебил он уже тише, но твёрже. — Хватит. Я больше не могу быть единственным, кто держит нас двоих. Или ты что-то меняешь. По-настоящему. Или однажды я просто не выдержу. Он поднял взгляд. В его глазах не было истерики. Только смертельная усталость. Майк смотрел на осколки в раковине, потом на Уилла, и что-то в нём наконец сломалось окончательно. Его лицо дрогнуло, будто маска треснула по шву, губы задрожали, он попытался что-то сказать, но вместо слов вырвался хриплый, сдавленный звук, и в следующую секунду он закрыл лицо ладонями. Плечи резко опустились, вся его фигура словно сложилась внутрь себя, и из него пошли слёзы — тяжело, по-детски, с судорожными вдохами, будто он держался слишком долго и больше не мог. Он сполз по стене, локти упёрлись в колени, пальцы вцепились в волосы. Уилл замер. Всё, что он только что кричал, рассыпалось в голове, как те осколки. Перед ним больше не был дерзкий, злой Майк — перед ним сидел тот самый мальчик, который боялся темноты, который когда-то дрожал в подвале, который всегда делал вид, что справляется, даже когда не справлялся. Сердце болезненно сжалось.  Он шагнул вперёд, почти не думая, присел рядом, осторожно коснулся плеча.  — Майк… — тихо.  Тот всхлипнул ещё сильнее, будто это прикосновение прорвало последнюю плотину. Уилл обнял его, неловко, осторожно, как будто боялся сломать, прижал к себе, чувствуя, как Майка трясёт. Он гладил его по спине, по растрёпанным волосам, шептал что-то бессвязное: что всё можно исправить, что он рядом, что он не уйдёт. В этот момент любовь оказалась сильнее злости, сильнее усталости, сильнее здравого смысла.  Но затем Уилл вдохнул глубже — и почувствовал. Запах травы. Тёплый, сладковатый, знакомо-противный запах травы, въевшийся в свитер Майка, в его волосы, в сам воздух между ними. И что-то внутри Уилла резко щёлкнуло. Тепло мгновенно сменилось холодом. Он понял, что обнимает не просто сломленного человека — он обнимает зависимость. Обнимает причину всего этого. Его руки медленно ослабли. Он отстранился на несколько сантиметров, всё ещё глядя на Майка, но уже другими глазами. Боль вернулась, но теперь в ней было не только сострадание — в ней было отвращение и страшная ясность. Он понял, что не может спасать того, кто тонет и тянет его за собой. И это осознание оказалось почти таким же болезненным, как сама любовь. Майк всё ещё всхлипывал, вытирая лицо ладонями, дыхание сбивалось, плечи подрагивали. Уилл сидел напротив, уже не касаясь его, сжав руки на коленях так сильно, что ногти впивались в кожу. — Я не могу так больше, — выдохнул Майк, голос ломался. — Я правда не могу. Я всё испортил. С тобой, с нами… со всем. Он поднял на Уилла покрасневшие глаза. — Я клянусь, я брошу. Слышишь? Я не шучу. Я устал от этого дерьма. Я не хочу быть таким. Уилл молчал, глядя на него устало и тяжело. — Ты уже говорил это, Майк. — Но сейчас по-другому! — почти выкрикнул тот, отчаянно. — Я правда понял, что теряю тебя. Я не переживу, если ты уйдёшь. Он провёл рукой по лицу, судорожно втягивая воздух. — Я сегодня… я покурил только потому, что меня трясло. У меня начиналась ломка, понимаешь? Я не ради кайфа. Я просто… я боялся, что меня накроет. Я не хотел снова срываться. Это временно. Последний раз. Слова сыпались быстро, неровно, будто он боялся, что если остановится, Уилл перестанет слушать. — Я запишусь куда-нибудь. Я схожу к врачу. К психологу. К кому угодно. Я сделаю всё, что скажешь. Только не отворачивайся от меня. Уилл медленно выдохнул. — Майк… ты сейчас слышишь сам себя? — Слышу, — глухо сказал тот. — И мне страшно. Я не хочу так жить. — Ты говоришь «последний раз» каждый раз, — тихо ответил Уилл. — А потом всё повторяется. И каждый раз я верю, потому что люблю тебя, а потом снова остаюсь с осколками. Майк качнул головой, почти умоляюще. — Я не вру. Я просто… я запутался. Мне правда тяжело без этого. Но я не хочу, чтобы это было сильнее нас. Уилл посмотрел на него долго, будто пытаясь разглядеть, где кончается Майк и начинается зависимость. — Я не могу больше верить словам, — наконец сказал он. — Мне нужны не обещания. Мне нужны действия. Иначе однажды я проснусь и пойму, что спасал тебя, пока сам тонул. Майк судорожно кивнул. — Я докажу. Клянусь. И в его голосе была искренность. И страх. И именно это делало всё ещё страшнее. Уилл встал первым. Не резко — как человек, который слишком долго сидел на холодном полу и теперь не уверен, что ноги выдержат. Он подошёл к раковине, включил воду. Поток ударил по осколкам, зазвенел, и звук получился почти как смех — короткий, стеклянный. Он взял губку. Начал собирать куски тарелки в ладонь, по одному, аккуратно, будто собирал не керамику, а то, что ещё можно спасти. Один осколок был острый. Он царапнул палец. По коже выступила тонкая линия крови. Уилл даже не поморщился. Майк поднял голову, увидел это и вздрогнул, как от удара. — Уилл, милый… — хрипло. — Не подходи, — сказал Уилл тихо. Не злостью. Не криком. Просто фактом. Майк замер, как ребёнок, которому впервые сказали «нельзя» так, что это стало окончательным. Он сидел у стены, сжав колени, и выглядел слишком маленьким для собственного тела — будто вся его дерзость и яд остались где-то ночью, вместе с порошком и громкой музыкой. — Я… я просто хочу… — начал он. — Я знаю, чего ты хочешь, — перебил Уилл, не оборачиваясь. — Ты хочешь, чтобы я опять стал твоим спасательным кругом. Чтобы я держал тебя, пока ты барахтаешься. Чтобы мне было больно, но зато ты — живой. Он положил осколки в мусорное ведро. Металл звякнул. — Но я не могу больше быть твоим «спасательным кругом». Тишина после этих слов была густой. Даже Нью-Йорк, казалось, на секунду стал тише: сирены где-то далеко, шум машин — как под водой. Майк сглотнул. — Я не прошу быть «спасательным кругом», — прошептал он. — Я прошу… шанс. Уилл наконец повернулся. Его лицо было бледным, глаза воспалённые, но в них появилась странная ясность. Не жестокость. Не холод. Скорее — выживание. — Хорошо, — сказал он. — Шанс. Майк резко вдохнул, будто его отпустили с крючка. И именно поэтому Уилл поднял руку. — Но слушай внимательно, Майк. До конца. Майк кивнул. Слишком быстро. — Если ты хочешь, чтобы я остался… — Уилл на секунду замолчал, будто сам удивился, что говорит это вслух. — …то «сделаю всё» — это не слова. Это не слёзы. Это не «последний раз». Он медленно вытер кровь с пальца о край полотенца. — Завтра ты звонишь и записываешься к наркологу. Не «подумаешь». Не «как-нибудь». Завтра. Майк открыл рот. — Я… — Завтра, — повторил Уилл. — И ты не уходишь по ночам. Вообще. Не «я пройдусь». Не «я проветрюсь». Ты остаёшься здесь. Потому что если тебе сейчас плохо — это не повод исчезать. Это повод быть под присмотром. Майк смотрел на него широко раскрытыми глазами, и в них на секунду мелькнула злость — не настоящая злость, а паника, когда у тебя забирают привычный выход. — Ты хочешь запереть меня? — Я хочу, чтобы ты был живой, — очень ровно сказал Уилл. — А если тебе для этого нужно чувствовать, что это клетка — пусть будет клетка. Лучше клетка, чем морг. Слова были жёсткие. И Уилл почувствовал, как они режут и его самого. Майк дрогнул. — Я не… я не хотел, чтобы ты говорил это. — Я тоже не хотел, чтобы я должен был это говорить, — ответил Уилл. Он сделал шаг ближе, но не прикоснулся. — И ещё одно. Если я снова увижу здесь пакетики, дорожки, любые «просто чтобы не трясло»… — он замолчал, подбирая слово, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то почти звериное, уставшее. — Я не буду с тобой спорить. Я не буду плакать или истерить. Я просто уйду. Майк побледнел. — Не уходи, — выдохнул он, и это было уже не просьбой — почти страхом животного. — Это зависит от тебя, — тихо сказал Уилл. — Не от меня. Майк закрыл глаза. Его губы дрожали. — Я… я не знаю, смогу ли, — прошептал он. — Мне страшно. Уилл медленно опустился на корточки напротив, на безопасном расстоянии — так, чтобы между ними оставалось пространство. — Мне тоже, — сказал он честно. — Но я больше не буду делать вид, что всё нормально, чтобы тебе было легче. Он вдохнул. — Ты хочешь быть со мной в этой жизни? В этой квартире? В этом городе? Майк открыл глаза. В них было столько отчаяния, что Уилл почти пошатнулся. — Да. — Тогда выбирай, — сказал Уилл. — Ты и я. Или это. Майк замер. И впервые за долгое время молчал не потому, что ему нечего сказать — а потому, что впервые понимал цену ответа. За окном снова завыла сирена. Где-то внизу кто-то рассмеялся — громко, счастливо, как будто мир никогда не кончался. И Майк вдруг прошептал, почти неслышно: — Я не хочу умереть. Уилл не ответил сразу.  Потому что в голове прозвучало другое: “я не хочу умереть вместе с тобой.“ И от этой мысли стало холодно. Следующий день пришёл не как утро — а как провал между двумя темно-тёмными точками. Уилл помнил, что где-то был день: лекции, люди, грядущие экзамены. Но всё это осталось за стеклом, как будто случилось не с ним.  Дом встретил его вязкой, тяжёлой усталостью, и он лёг «на минуту», прямо в одежде, не снимая даже носков, с намерением просто закрыть глаза, чтобы перестало звенеть в голове. Проснулся он от того, что в комнате было слишком тепло и слишком тихо для настоящей ночи. Сон отпустил неохотно, как липкая вода, и первые секунды он не мог понять, сколько времени прошло — час, два, целая вечность. В окно уже тянуло вечерним светом: не ярким, а густым, медным, будто город выдыхал день и начинал медленно набирать темноту. На потолке лежали длинные полосы от пожарной лестницы, а в углу комнаты дрожал квадрат света, расплавленный и неровный, как лужа. И всё равно что-то было не на месте. Сначала Уилл услышал музыку — громкую, плотную, такую, что она не просто звучала, а давила на стены, на ребра, на виски. Бас будто катался по полу, как тяжелый шар, заставляя стекло в окне еле заметно дрожать. Этот шум не был «фоном». Он был заявлением: кто-то занял пространство и не собирался учитывать, что здесь живёт ещё один человек. Уилл лежал, не двигаясь, и в этом гуле вдруг различил тихие слова — не обращённые к нему, сказанные вполголоса, но отчётливо узнаваемые.  — Сделай тише, сосед проснётся! В них не было заботы или нежности, только ленивое раздражение и привычка командовать, как будто всё вокруг снова принадлежало ему одному. Тело Уилла отреагировало раньше, чем мысль. Он сел резко, будто его дёрнули за невидимую нитку. Сон мгновенно обернулся пустотой, а пустота — холодом под кожей. Сердце ударило один раз, второй, слишком громко. Он встал, почти не чувствуя пола, и пошёл — сначала быстро, потом ещё быстрее, пока шаги не стали похожи на короткий бег. Дверь его комнаты распахнулась, и шум из гостиной ударил прямо в лицо, горячим и чужим. Воздух в квартире был другим — тяжелее, насыщеннее, с примесью сладковатых духов, которые не могли принадлежать ни ему, ни Майку. Свет в коридоре был полутёмным, как в кинотеатре, и от этого всё казалось не настоящим, чуть перекошенным, как сон, который забыл закончиться. Уилл пересёк гостиную почти одним движением. Его плечи были напряжены, руки холодные, пальцы слегка дрожали, хотя он не понимал, от злости это или от страха. Он толкнул дверь в комнату Майка — резко, слишком резко, и на секунду мир застыл в странном кадре. В комнате было двое. Майк сидел так, словно это было самое обычное дело — будто вчерашний вечер с осколками, слезами и обещаниями существовала в другой реальности, не имеющей к нему отношения. На нём была мятая футболка, волосы взъерошены, на лице — следы активности, но не раскаяния. Он выглядел одновременно живым и пустым: глаз хватало на то, чтобы держаться прямо, но в выражении не было ничего, что цеплялось бы за смысл. И рядом — неизвестная девушка. Она устроилась слишком уверенно для чужого дома. Не гостья, а человек, который уже решил, что ему здесь место. Её поза была расслабленной, но в этой расслабленности читалась намеренная демонстрация: будто она не просто пришла, а проверяет границы, щупает их ногтями. Лицо у неё было острое, как линия, проведённая слишком твёрдым карандашом. Макияж — не яркий, но подчеркнутый так, чтобы взгляд казался насмешливым даже в покое. Губы чуть приподняты, будто она заранее знает всё, что думают о ней, и ей это нравится. В её глазах была язвительность не как эмоция, а как стиль — привычка смотреть на мир сверху вниз, даже если физически она сидит. Запах её духов мешался с перегретым воздухом и гулом музыки, и от этого Уиллу стало тошно, как от слишком сладкого на голодный желудок. Он стоял на пороге, и в эту секунду понял, что чувствует не просто ревность или обиду. Это было чувство вторжения. Будто кто-то вошёл в их жизнь грязными ботинками и прошёлся по тому, что ещё вчера казалось последним, что нельзя испачкать. Комната Майка была захламлена мелочами — книги, куртка на стуле, смятые бумажки, стаканы или пустые банки на подоконнике — но теперь всё это выглядело иначе: не как беспорядок, а как доказательство того, что здесь снова происходят чужие ночи, чужой смех, чужие руки, чужие правила. Музыка била по стенам, как сердце, которое не умеет успокаиваться. Уилл не двигался, но внутри всё уже пришло в движение: холодная, ясная ярость поднималась медленно, как вода в ванной, и он понял, что сейчас ему придётся либо проглотить это и снова стать удобным, либо перестать быть фоном в собственной квартире окончательно. Взгляд Майка зацепился за Уилла почти сразу — и в ту же секунду в нём что-то щёлкнуло. Не раскаяние, не страх, а знакомый, выученный до автоматизма режим: спасти ситуацию, заговорить, превратить всё в шутку, пока правда не успела поднять голову. Он выпрямился, будто только этого момента и ждал, и его лицо мгновенно оживилось — слишком резко, слишком наигранно, как маска, надетая второпях. Майк встретился взглядом с Уиллом — и на секунду в нём мелькнуло что-то острое, почти испуганное. Но вместо того чтобы замереть, он сделал ровно обратное. — О! — слишком бодро вырвалось у него. — А вот и ты! Уиллер резко оживился, будто ждал этого момента. Подскочил с места, развернулся всем корпусом, как ведущий на сцене. — Уилл, знакомься, — он махнул рукой в сторону девушки. — Это Николь. Николь Кроуфорд. Николь лениво приподняла бровь и посмотрела на Уилла с откровенным интересом, оценивающе, без стеснения. — Привет, — протянула она, растягивая слово. — Сосед, да? Уилл ничего не ответил. Он стоял в дверях, глядя только на Майка. Майк сглотнул — и тут же продолжил, не давая тишине закрепиться. — А это, — он резко повернулся обратно к ней и одной рукой обхватил Уилла за плечи, притягивая ближе, — мой друг. Лучший, между прочим! Уилл вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Его тело было напряжено, как струна. — Мы вместе живём, — добавил Майк с кривоватой улыбкой. — Он за мной приглядывает. Типа… — он хмыкнул, — домашний контроль. Николь усмехнулась. — Серьёзно? — Ага, — Майк рассмеялся, слишком громко. — Вообще-то она мой нарколог. — добавил парень, повернувшись лицом к Уиллу. Николь замерла на секунду — ровно настолько, чтобы ложь успела повиснуть в воздухе. А потом рассмеялась. Не сразу громко — сначала коротко, с выдохом, будто не удержалась. Потом ещё раз. И ещё. Смех нарастал, становился звонким, откровенным, слишком живым для этой комнаты. — Господи… — выдавила она сквозь смех, прикрывая рот ладонью. — Ты реально сейчас? Майк дёрнулся. — Эй, — быстро сказал он, всё ещё улыбаясь, но уже напряжённо. — Я же сказал… Ты — нарколог… Николь посмотрела на него искоса, всё ещё смеясь. — А, — протянула она. — Ну да. Конечно. Нарколог. Логично. Она перевела взгляд на Уилла — открытый, почти любопытный. — Ты, значит, под присмотром? — с насмешкой спросила она. — Повезло. Майк кашлянул. — Ник, — сказал он быстро, с нажимом. — Ну ты же понимаешь. Он посмотрел на неё слишком пристально, слишком явно. Улыбка не сходила с лица, но в глазах мелькнула просьба — почти мольба. — Давай без… — он неопределённо махнул рукой. — Ну. Кроуфорд прищурилась, будто наконец поняла, во что её втянули. Смех стал тише, но не исчез — теперь он был ленивым, растянутым. — А-а, — протянула она. — Поняла. Она кивнула, всё ещё улыбаясь. — Конечно. Без. Майк заметно выдохнул и тут же попытался вернуть лёгкость. — Вот видишь, — сказал он, снова приобнимая Уилла за плечо, чуть сильнее, чем нужно. — Всё нормально. Просто дурачимся. Уилл медленно повернул голову. Посмотрел сначала на руку у себя на плече. Потом — на лицо Майка. — Убери, — сказал он. Улыбка Майка дрогнула. — Уилл, ну хватит… — Убери руку, — повторил он спокойно. Майк убрал. Николь перестала смеяться. — Ой, — сказала она тихо. — Кажется, я всё-таки не вовремя. — Нет, — слишком быстро сказал Майк. — Всё нормально, Ник, остава-а-айся. — почти пропел тот. — Нет, — сказала Николь уже без улыбки, переводя взгляд с него на Уилла. — Не нормально… Она откинулась назад, скрестив руки. — Ты врёшь плохо, Майк. Он напрягся. — Я не… — Я не говорю, о чём ты врёшь, — перебила она. — Но это видно. Повисла пауза. Музыка всё ещё играла, но теперь казалась нелепой, как фон для чужой катастрофы. Уилл тихо выдохнул. — Спасибо, — сказал он Николь. Она посмотрела на него удивлённо. — За что? — За то, что не стала притворяться, — ответил он. Майк резко повернулся к нему. — Ты уже всё решил, да? Уилл посмотрел на него долго. — Я всё понял, — сказал он. — Это не одно и то же. Николь поднялась. — Я, пожалуй, пойду, — сказала она, беря куртку. — Не люблю быть свидетелем того, что всё равно вылезет наружу. Она задержалась у двери, посмотрела на Майка. — Если вдруг я и правда стану тебе нужна, — добавила она спокойно, — знай: так не зовут наркологов. Дверь закрылась. — Ты всё испортил, — выдохнул Майк. Уилл медленно покачал головой. И в следующую секунду в нём что-то сорвалось. Он резко шагнул вперёд и толкнул Майка в грудь. Не со всей силы — но достаточно, чтобы тот отшатнулся. — Я испортил?! — голос Уилла сорвался, стал резким, хриплым. — Что я испортил?! Майк качнулся, едва удержав равновесие. — Всё, чёрт возьми! — Всё — это что?! — Уилл снова толкнул его. — То, что я не поверил в твоё враньё про «обещанного нарколога»?! Майк вспыхнул. — Блять, Уилл! — выкрикнул он. — У меня могло хоть что-то нормальное получиться! — Нормальное?! — Да! — Майк развёл руками. — Между нами мог быть секс! Понимаешь? Хоть что-то живое, а не вечные допросы и контроль! Уилл застыл на секунду. Потом рассмеялся — коротко, без радости. — Секс, — повторил он. — Вот как ты это называешь. — А что в этом такого?! — огрызнулся Майк. — Мне что, монахом стать?! — Нет, — жёстко сказал Уилл. — Но перестать врать себе — было бы неплохо. Он шагнул ближе, глядя Майку прямо в глаза. — То, что ты делаешь, — это не любовь. Это даже не попытка быть живым. Это просто пустота, которую ты затыкаешь чужими телами. Майк напрягся. — Не смей… — Это не та любовь, которой ты любил Одиннадцать, — перебил Уилл. — Там была боль, страх, ответственность друг за друга. Там был человек, а не просто способ забыться на ночь. Он сжал кулаки. — А сейчас это просто секс ради секса. Чтобы не чувствовать. Чтобы не помнить. Майк усмехнулся криво. — Отлично, профессор чувств, — процедил он. — И что ты предлагаешь? Чтобы я дрочил в ладошку, попутно переговариваясь с психологами? Да, Байерс? Он вспыхнул. — Чтобы я вообще ничего не хотел? Уилл смотрел на него тяжело. — Я хочу, чтобы ты хотел жить, а не исчезать между чужими кроватями и дорогами кокса. Майк резко отвернулся, провёл рукой по лицу. — Ты не понимаешь, каково это — оставаться с собой наедине. — Понимаю, — тихо сказал Уилл. — Именно поэтому я здесь. Майк резко посмотрел на него. — А мне кажется, ты просто хочешь, чтобы я жил так, как удобно тебе. Уилл покачал головой. — Я хочу, чтобы ты жил так, чтобы дожить до завтра. Музыка снова навалилась на комнату. Майк тяжело дышал. — Нарколог подождёт, — глухо сказал он. — А я не железный. Уилл смотрел на него долго. — Если для тебя «не железный» — это каждый раз убивать себя ещё сильнее, — сказал он устало, — тогда ты уже не живёшь. Ты просто откладываешь конец. И на этот раз в комнате не осталось ни музыки, ни смеха. Только два человека, стоящих по разные стороны одной пропасти. Майк резко усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — только раздражение, натянутое, как оголённый нерв. — Знаешь, в чём настоящая проблема? — сказал он глухо. — Не в Николь. И даже не в наркотиках. Уилл напрягся. — Тогда в чём? Майк шагнул ближе, слишком близко, в его взгляде мелькнула злость, смешанная с чем-то более опасным — уязвимостью. — В тебе. Слово ударило почти физически. — Во мне? — Уилл выдохнул это с горьким смешком. — Серьёзно? — Да, в тебе, — резко ответил Майк. — В твоих взглядах. В том, как ты на меня смотришь, будто я тебе что-то должен. Будто я — единственный смысл твоей жизни. Уилл побледнел. — Ты сейчас серьёзно обвиняешь меня в том, что я мешаю тебе трахаться? — Я обвиняю тебя в том, что ты вечно стоишь между мной и нормальной жизнью! — взорвался Майк. — С тобой я всё время чувствую себя виноватым! Как будто я совершаю преступление, просто пытаясь быть живым! Уилл сделал шаг назад, будто его толкнули. — Быть живым — это не значит стирать себя, Майк. — А быть живым — это не значит быть привязанным к человеку, который смотрит на тебя так, будто ты — его последний шанс! — выпалил Майк, голос дрожал. — Ты не понимаешь, как это давит! В комнате стало тяжело дышать. — Значит, проблема во мне, — тихо сказал Уилл. — В том, что я рядом. В том, что я не исчез. — Ты всё переворачиваешь! — Нет, — Байерс смотрел на него прямо. — Я просто слышу, что ты говоришь. Майк провёл рукой по волосам, заметался по комнате, как зверь в клетке. — Ты любишь меня так, будто я — твой воздух, — выпалил он. — А я задыхаюсь от этого! Уилл почувствовал, как внутри что-то ломается. — Я задыхаюсь, потому что ты разрушаешь себя, — тихо сказал он. — Не потому что люблю. — Нет! — Майк резко повернулся. — Потому что ты смотришь на меня не как на человека, а как на последнюю надежду! И из-за этого я не могу просто… просто быть с кем-то, не чувствуя, что предаю тебя! — Я никогда не запрещал тебе жить, — голос Уилла дрогнул. — Я просто не хочу однажды открыть дверь и найти тебя мёртвым. — А мне кажется, ты хочешь, чтобы я жил только для тебя! — выкрикнул Майк. Слова повисли между ними, как удар. Уилл медленно выдохнул. — Если бы я хотел, чтобы ты жил только для меня, я бы давно ушёл, — сказал он тихо. — Мне проще было бы исчезнуть, чем смотреть, как ты себя убиваешь. Майк замолчал. Его злость дала трещину. — Тогда почему ты так смотришь на меня? — спросил он тише. — Почему каждый раз, когда я с кем-то, я чувствую, что предаю тебя? Уилл смотрел на него долго. — Потому что ты путаешь вину и совесть, — сказал он. — И потому что где-то глубоко ты сам знаешь: ты не ищешь любви. Ты ищешь забвения. Майк опустился на край кровати, будто внезапно устал держаться на ногах. — А что, по-твоему, я должен делать? — прошептал он. — Сидеть в комнате и медленно сходить с ума? Уилл шагнул ближе, но остановился на расстоянии вытянутой руки. — Нет. Я хочу, чтобы ты лечился. Чтобы ты жил. Чтобы ты однажды захотел быть с кем-то не потому, что пусто, а потому что есть чувства. Майк горько усмехнулся. — Ты говоришь красиво. А мне просто больно. — Мне тоже, — ответил Уилл. — Просто я больше не прячу эту боль в других людях. Майк резко выдохнул — будто его ударили в грудь — и вдруг рассмеялся. Смех вышел рваным, сухим, как кашель у человека, у которого внутри уже всё горит, но пламя ещё не вырвалось наружу. — Знаешь что… — он провёл ладонью по лицу, словно стирая с себя усталость, но только размазал её. — Может, тогда… Переспишь со мной? Слова повисли в воздухе. Уилл сначала даже не понял их. Они не сложились в смысл — как если бы Майк заговорил на другом языке. — Что?.. Майк усмехнулся криво, почти зло. — Ну, а что? — он развёл руками, шагнув в сторону, будто защищаясь. — Раз уж тебе так больно. Раз уж ты так за меня держишься. Может, тебе просто это нужно? Тогда, может, ты наконец успокоишься. Уиллу показалось, что пол под ногами дрогнул. Комната будто перекосилась, стены сдвинулись, воздух стал густым, вязким. В висках ударило так, что на секунду он перестал слышать музыку — только собственное сердце, бешено колотящееся, как в клетке. — Ты… — он смотрел на Майка, не моргая, будто если моргнёт — тот исчезнет. — Ты сейчас серьёзно это сказал? Внутри у него что-то оборвалось. Тонкая, последняя нить, на которой ещё держалась надежда. — А что такого?! — вспыхнул Майк. — Ты же всё равно смотришь на меня так, будто хочешь! Может, тогда перестанешь делать из меня чудовище! Каждое слово било, как пощёчина. Уилл отступил на шаг, будто его толкнули. В голове закружилось: воспоминания, ночи без сна, страх потерять Майка, все разы, когда он молчал, чтобы не быть лишним. Всё это сейчас сжалось в один ослепляющий ком боли. — Ты только что предложил мне лечить себя сексом?! — голос сорвался, стал хриплым. — Ты вообще слышишь себя?! — А ты слышишь меня?! — Майк шагнул ближе, почти вплотную. — Ты годами ходишь вокруг меня, как вокруг алтаря, и делаешь вид, что это забота! Это убивает, Уилл! Слово «убивает» врезалось в грудь. Уилл почувствовал, как в нём поднимается паника — тёмная, горячая, затмевающая разум. — Это не давление, это любовь! — выкрикнул он. — А ты превращаешь её в грязь! — Потому что мне от неё больно! — Майк ударил ладонью по столу. Чашка подпрыгнула, плеснула водой. — Мне от всего больно! Грохот отозвался в голове Уилла эхом, будто внутри него что-то тоже разбилось. — Тогда не ломай меня вместе с собой! — Я не просил тебя быть моим спасителем! — А я не просил тебя быть самоубийцей! Слова летели, как осколки стекла — острые, беспощадные. Уилл уже не чувствовал, что говорит. Им двигал не разум — страх. Животный, отчаянный страх остаться одному. Майк резко отвернулся, будто больше не мог на него смотреть. Схватил куртку со спинки стула так, что та едва не упала на пол. — Мне нужно выйти. Эти слова прозвучали как приговор. — Конечно, — горько выдохнул Уилл. — Снова. Майк пошёл к двери. И в этот момент Уилла накрыло окончательно. Он шагнул следом, почти вцепился взглядом в его спину. — Куда ты идёшь? — голос дрогнул. — Не на очередной притон ли? Майк замер. Рука на дверной ручке задрожала. Уилл затаил дыхание. Ещё секунда — и он повернётся. Скажет хоть что-нибудь. Останется. Но Майк не обернулся. Ничего не сказал. Дверь захлопнулась с сухим, окончательным звуком. И тишина рухнула на Уилла, как бетонная плита. Он остался стоять посреди комнаты, сжимая кулаки, не чувствуя пальцев, с пустотой в груди, где только что был весь его мир.