Регламент стирания личности

Лес был приятным, тихим и мрачным. Тем самым редким сочетанием, когда тишина не пугала, а обволакивала, словно тёплый мех. Снег падал с веток деревьев тяжёлыми, глухими хлопьями, разбиваясь о камни и корни, рассыпаясь холодной пылью. Где-то в глубине чащи выл ветер, протяжно и осмысленно, будто знал дорогу лучше любого проводника и настойчиво подсказывал направление, ведя вперёд. Грудь сдавило от острого, почти болезненного чувства предвкушения — ощущения нового тела, возвращения в плоть. Белоснежная, короткая шубка ласкала кожу, тёплая и живая, повторяющая каждое движение. Мех мягко скользил под ладонями, реагируя на дыхание и шаги. Это была полная, ощутимая эйфория — не абстрактная радость, а настоящая, физическая, та, что вибрирует в мышцах и кончиках пальцев. Хотелось зарыться в снег мордой, вдохнуть его ледяную свежесть, опробовать каждую возможность этого тела, каждую его грань. Проверить, как глубоко вонзаются когти в кору, как быстро несут лапы по насту, как гулко и низко разливается мурчание — так, чтобы услышал весь лес, чтобы отозвались даже самые старые деревья. Ведь она так давно не ощущала этой полноты бытия. Так давно не могла прикоснуться к тайге по-настоящему — не скользить тенью, не наблюдать изнутри пустоты, а чувствовать. Царапать деревья, оставляя на них метки. Бегать по лесу, чувствуя, как снег взрывается под шагами. Дышать полной грудью и быть услышанной. Ей слишком долго было скучно, слишком голодно. Слишком долго она мучилась, находясь в форме духа — бесплотной, холодной, лишённой вкуса, запаха, тепла. Вечное наблюдение без участия, существование без права вмешательства истончили её терпение до предела. Поэтому, пробираясь меж веток, которые царапали маску-мордочку, оставляя на ней тонкие следы инея, она шла вперёд без колебаний. И наконец наткнулась на поляну. Поляна была укрыта нетронутым белым снегом, ровным, почти идеальным, словно кто-то бережно сохранял её в ожидании. Пространство дышало покоем и скрытой силой, создавая умиротворение одним своим видом. Здесь даже ветер стихал, будто признавая границу. За спиной сухо хрустнули ветки. Она резко обернулась через плечо, оскалившись и зашипев, инстинктивно, по-звериному. Когти прорезали чёрные рукавицы, с тихим треском выходя наружу, готовые к бойне, к защите, к крови. Тело напряглось, хвост дёрнулся. Но уже через мгновение когти быстро впились назад, скрываясь, когда она увидела причину звука. — Волчик! — почти промурчала она своим сладким, тягучим голосочком, в котором звучало и облегчение, и игривость. Подойдя чуть ближе к нему, как настоящая кошка, она двигалась плавно, покачивая бёдрами, не спеша, смакуя каждую секунду. — Наконец-то могу до тебя дотронуться.  Она положила руку на мех его пальто, осторожно, почти нежно, едва задевая маску. Прикосновение было реальным. Настоящим. — А я как р-р-рад… — заявил волк, отступая на шаг, его голос был шероховатым, с протяжным рычанием.  Она хмыкнула, слегка наклоняя голову, затем отстранилась на полшага, давая ему пространство. В воздухе повисла короткая пауза, наполненная ожиданием. Через пару минут из леса начали выходить звери — старые друзья, знакомые силуэты, каждый со своей походкой и характером. Сначала мелькнул рыжий хвост, затем тяжёлые шаги, тихий взмах крыльев и осторожное шуршание. Лиса, сова, медведь и заяц были приятно удивлены возвращением своей подруги. В их взглядах читались радость, уважение и облегчение — словно нечто важное наконец встало на своё место. — Как всегда, мила и краса! — заявила лисица, подбегая ближе, сверкая глазами. — Киса, Кисанька… как же ты нас обрадовала! — То-то же, — протянула она, медленно разжёвывая слово, наслаждаясь моментом. — Долго не могла найти «её». Пришлось идти на крайние меры… Лисица хмыкнула, понимая больше, чем показывала, и чуть склонила голову. — Он уже ждет, кис. Сначала — резкий толчок, короткий вдох, и лес взорвался движением. Сугробы разлетались в стороны, крошились под лапами и подошвами, разрывались на холодные брызги. Ветки хлестали по спинам, цеплялись за мех и одежду, но никто не замедлялся.  Когти вгрызались в кору деревьев, оставляя рваные, глубокие следы — метки присутствия, напоминание о том, что они здесь и они живые. Тела легко перескакивали с камня на камень, почти не касаясь земли, будто подчиняясь одному ритму. Тени скользили меж стволов, вытягивались, ломались, догоняли самих себя. Лес наполнился звуком — тяжёлым дыханием, треском веток, глухим стуком сердец. Всё вокруг двигалось вместе с ними, отзывалось на каждый рывок, на каждый прыжок. Это был бег без цели и без сомнений. Бег ради самого движения. Ради ощущения силы в мышцах, холода в лёгких, живого тела, которое слушается. Это был бег свободы — дикий, неуправляемый, искренний до боли. В эти мгновения прошлое отступало. Форма духа, пустота, долгие годы бесплотного существования стирались, будто их и не было. Оставалось только «здесь» и «сейчас», только лес и скорость, только ощущение, что ты принадлежишь самому себе. Жизнь снова становилась прежней. Свободной. Но свобода длилась недолго. Лес начал меняться не сразу — он затих, словно затаил дыхание. Сначала это было почти незаметно: шаги стали глуше, как будто снег внезапно стал глубже, тяжелее. Хруст под лапами исчез, растворился, будто кто-то мягко накрыл землю плотным слоем тишины. Звуки один за другим гасли, уходили внутрь, оставляя после себя пустоту. Бег замедлился сам собой. Воздух стал плотным, вязким. Он цеплялся за грудь, неохотно входил в лёгкие. Даже дыхание Кисы звучало чуждо — слишком громко, слишком живо для этого места. Каждый вдох казался нарушением. Каждый выдох — дерзостью. Деревья сомкнулись ближе. Их стволы потемнели, вытянулись, наклоняясь внутрь, словно наблюдали. Ветки больше не хлестали — они зависали в воздухе, застывшие, будто ожидали команды. Тени под ногами стали гуще, длиннее, липкими, как смола. Поляна возникла внезапно, будто её вырезали из леса ножом. Круг был идеальным. Слишком идеальным для природы. Здесь не было снега. Под ногами — чёрная, влажная земля, блестящая, как свежевскрытая плоть. Она слегка поддавалась при каждом шаге, оставляя отпечатки, которые медленно затягивались обратно. По краю круга росли деревья с искривлёнными стволами, их кора трескалась, обнажая красноватые прожилки, похожие на вены. Киса остановилась. Шубка на загривке встала дыбом, хвост медленно качнулся из стороны в сторону. Сердце билось тяжело, гулко — не от страха, нет. От узнавания. Это место знало её так же хорошо, как она знала его. Звери позади замерли, будто наткнулись на невидимую стену. Никто не смел сделать лишний шаг. Тогда земля в центре круга дрогнула. Сначала — едва заметно. Потом сильнее. Из глубины донёсся треск, будто ломались старые корни, и глухой, низкий звук — не голос, а нечто первобытное, утробное. Земля разошлась, выпуская густую тень. Он выходил из тени медленно. Тело вытягивалось, с каждым шагом. В местах, где должна была быть кожа, поблёскивал мех шубы, местами треснувшей, словно старая рана. Из плеч рос колокол, покрытый инеем, а там, где у человека были бы волосы, тянулись длинные рога, шуршащие от малейшего движения. Лицо было маской — грубой, козлиной. Полу-зверь, полу-человек. Глаза загорелись мутным, жёлтым светом, как болотные огни, заманивающие путников в трясину. Хозяин Леса выпрямился, и деревья вокруг застонали, склоняясь к нему, будто признавая власть. Он смотрел только на неё. — …Вернулась, — произнёс Он, и голос прокатился по поляне, оседая в земле, в корнях, в костях. — Моя кошка. Слова прозвучали как метка. Киса шагнула вперёд. Медленно. Уверенно. Не склоняя головы, но и не поднимая подбородок слишком высоко. Так ходят те, кто знает своё место — и принимает его. — Долго тебя не было, — продолжил Хозяин, обходя её по кругу. Его шагов не было слышно, но там, где он проходил, земля темнела ещё сильнее. — Ты скользила без плоти, без когтей и с жутким голодом. Бедная кошка.  Он остановился у неё за спиной. — Лес чувствовал твоё отсутствие, — сказал он тихим, скрипучим голосом. — Чувствовал пустоту. Холодные, шероховатые пальцы коснулись её подбородка, приподняли мордочку. Прикосновение было тяжёлым, как клеймо. От него по позвоночнику пробежала дрожь — не от отвращения, а от старой, почти забытой связи. — С возвращением, — прошептал Хозяин. — Я ждал, когда ты снова станешь цельной. Тени на поляне сгустились. Воздух стал вязким, трудно вдыхаемым. — Но возвращение… — в голосе появилась хриплая усмешка. — Всегда требует платы. Он отступил, раскинув руки, и лес отозвался. Из чащи донёсся вой. Тихий, протяжный. Затем ещё один. И ещё. Это был не крик — это был голод. — Ты знаешь, как здесь всё устроено, моя кошка, — сказал Хозяин, глядя на неё в упор. Его взгляд был тяжёлым, давящим, будто он не просто смотрел — взвешивал, решая, сколько в ней осталось прежней сущности. Свет болотных глаз медленно скользнул по белому меху, по маске, по напряжённой линии плеч. — Мы долго ждали, — продолжил он глухо. — Слишком долго. Слова легли на поляну, как слой пепла. Лес отозвался тихим, протяжным скрипом — деревья будто соглашались. — Мы ели то, что оставалось, — в его голосе впервые появилась тень раздражения. — Объедки. Отголоски. Тех, кто уже почти исчез. Он сделал короткую паузу. — Есть себе подобных… — Хозяин медленно наклонил голову. — Мука. Это слово прозвучало особенно тяжело, будто было вырвано из самой земли. В этот момент под ногами что-то дрогнуло. Корни зашевелились, выползая наружу — толстые, узловатые, покрытые тёмной влагой. Они извивались, словно живые, царапая почву, оставляя борозды, похожие на следы когтей. — Этого было мало, — произнёс Он, и теперь в голосе не осталось ни тени сомнения. — Лесу нужна свежая пища. Он сделал шаг ближе. Расстояние между ними сократилось до опасной близости. Воздух между их телами стал холодным, почти звенящим. Киса ощущала его присутствие кожей, позвоночником, глубоко под рёбрами — там, где живут инстинкты. — Ты принесёшь угощение. Слова прозвучали почти ласково, как обещание, как просьба, от которой невозможно отказаться. Не приказ — уверенность. Он наклонился ещё ближе. Его лоб почти коснулся её маски, и на миг показалось, что тени вокруг сжались, стараясь подслушать. От него пахло сырой землёй, старым мхом и чем-то металлическим, застоявшимся — запахом давнего голода. — Ты всегда умела находить добычу, — прошептал Хозяин, и этот шёпот проник под кожу. — Ты чувствуешь слабость. Ты знаешь, где тонко. Это было не обвинение. Это было признание. Он медленно отстранился, и его фигура начала терять чёткость. Контуры расплывались, превращаясь в тень, тень — в корни, корни — в землю. Смола на его теле стекала вниз, впитывалась в почву, ветви осыпались инеем и становились частью деревьев. — Устрой нам пир, — донёсся его голос уже отовсюду сразу: из-под земли, из стволов, из воздуха. — Напомни зверям, кто умеет охотиться. Последние слова растворились в тишине. Круг снова опустел. Но земля под ногами всё ещё пульсировала — медленно, глухо, как огромное сердце. Корни медленно уходили обратно, оставляя после себя влажные следы. Снег по краям поляны начал таять, темнеть, будто предчувствуя то, что скоро прольётся. Голод проснулся.

***

Прохладное утро понедельника было жутким. Не хотелось абсолютно ничего после насыщенных выходных. Странно было вспоминать обрывки происходящего — они сдавливали грудь до удушающего ужаса, оставляя после себя липкое, неприятное послевкусие. Может быть, и перегнул, — крутилось в мыслях, когда он шагал по знакомой тропинке к школе. На улице было темно, сыро и противно. Кроссовки намокали от рыхлого снега, хлюпая слишком громко, будто нарочно привлекая внимание. Кожаная куртка совершенно не спасала от мороза, и потому пришлось экстренно спасать ситуацию шапкой. Если тело окоченеет, хотя бы уши останутся целы. Ромка хмыкнул, поправляя рюкзак. Воспоминания упрямо возвращали его к субботе, вытаскивая наружу то, что он так старательно пытался утопить. Алкоголь. Губы Кати. Крики. Отвращение. Угон тачки. Всё навалилось разом, с горкой, без предупреждения. Поэтому, ясно решив для себя, что не станет зацикливаться на этом… он всё равно возвращался. Снова и снова. Самое мерзкое было то, что Кате он давно нравился. Она всегда старалась быть ближе, липла взглядом, жестами, интонацией. Постоянные отказы со временем сделали своё дело — в компании они почти перестали общаться, словно между ними выросла невидимая стена. Но настоящая мерзость заключалась в другом. В том, что он просто позволил себя целовать. Без эмоций, без мыслей, без сопротивления — вжимался в её губы, пусто и холодно. Это раздражало. Злило — в первую очередь в самом себе. Дикость, с которой он это делал, была почти животной, лишённой разума. И когда этот момент снова всплыл в голове, парень вдруг поймал себя на другой мысли: И где же, собственно, моя соседка? — пронеслось слишком быстро, чтобы остановиться. — Вроде бы хвалёная отличница, а к первому уроку… Резкий смех за спиной оборвал раздумья. Пятифанов резко обернулся, засовывая руку в карман. Там покоилась его любимая бабочка — прикосновение к холодному металлу всегда действовало успокаивающе. Он давно научился не доверять. Всегда ждать подвоха. Ножик был при нём постоянно: вдруг слишком борзые хулиганы решат показать зубы? Или маньяк, кошмаривший их деревню пару лет назад, вернётся? Всегда жди беды. Но за спиной никого не оказалось, и это насторожило ещё сильнее. Показаться не могло. Ромка не был сумасшедшим. — Воронова, не смешно! — первое, что пришло в голову, — была именно она. Других вариантов попросту не существовало: по этой тропинке, в этой части деревни, ходили только они. Их дом стоял одиноко. — Выходи и не трепи мне нервы. Парень нахмурился, оглядываясь. Пустые, заснеженные улочки. Тишина. Он был один. Решив, что это просто неудачная шутка, он продолжил путь. И тут за спиной снова раздался смех — уже ближе. — Да бля… Он резко обернулся, готовый проучить шутницу, но это оказалась вовсе не Кира. — Чё за херня… Перед ним стояла девушка в белоснежной шубке. Лицо скрывала маска — кажется, кошки. Из-под задорно торчащей юбки выглядывал хвост, руки были в перчатках. Ноги — в дорогих меховых сапогах, явно не из местного магазина. Девочка шагнула ближе, заставляя Ромку невольно пятиться назад. — Играешь в зверят? — настороженно спросил парень, сильнее сжимая в кармане бабочку. Металл холодил ладонь, возвращая ощущение реальности. Ромка не отводил взгляда от маски, пытаясь уловить хоть что-то живое в её глазах — страх, растерянность, злость. Ничего. — А ты забавный, — протянула она, подходя ещё ближе. Шаг был лёгким, почти неслышным, словно снег под её сапогами не имел веса. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума, и Ромка инстинктивно напряг плечи. — А знаешь, что ещё забавное? Он вытащил нож резким, отточенным движением — слишком привычным, чтобы быть случайным. Лезвие блеснуло в тусклом утреннем свете, остановившись прямо между ними. — Вот это. Девушка не отпрянула. Не вздрогнула. Вместо этого она медленно склонила голову к плечу и рассмеялась — звонко, почти по-детски. Этот смех был неуместен, и оттого особенно неприятен. Тонкий палец коснулся лезвия, будто она проверяла не оружие, а игрушку. — Ты что, больная? — озадаченно спросил парень, сильнее хмурясь. Он машинально сделал полшага назад, но взгляд не отводил. — Меня твои шутки не прикалывают. Иди куда шла. — А я шла за тобой! — воскликнула она, словно делилась радостной новостью, и снова рассмеялась. Её голос эхом отозвался в пустой улице, усиливая ощущение неправильности происходящего. — Точно неадекватная, — отрезал Ромка, убирая нож. Он решил, что перегнул. Слишком. Перед ним всего лишь странная девчонка, а не угроза. Он развернулся и быстрыми шагами пошёл прочь, стараясь не оглядываться. В голове мелькнула мысль: ещё увидит кто-нибудь — потом не отмоешься. Но шаги за спиной не исчезли. Напротив — стали ближе. Она догнала его без усилий, поравнявшись, и начала что-то тихо напевать себе под нос. Мелодия была простой, навязчивой, будто детская считалка. — Вечная мука... вечная скука... — тихо мурчала себе под нос, почти что шептала. — Нынче все духи, от феи до беса... — Да что ты хочешь от меня?! — почти заорал Рома, резко остановившись. Раздражение прорвало плотину, накопленное за утро, за выходные, за последние недели. — Маску нацепила — так иди в цирк! Девушка остановилась тоже. Медленно подняла руку и постучала пальчиком по маске, будто действительно размышляла над его словами. — Я не люблю цирки, — наконец сказала она. — Там всё не по-настоящему. Он отвернулся и пошёл дальше, ускоряя шаг. Разговор явно не имел смысла. — А ты любишь? Вопрос прилетел ему в спину, заставив стиснуть зубы. — Да отвали ты уже! — выкрикнул он, не оборачиваясь. — Фу, ты грубиян, — промурчала она почти обиженно, но продолжила идти рядом, слишком близко. — Вот видишь, как получается, — бросил он сквозь зубы. — Я — грубый, ты — неадекватная. Нам явно не по пути. — Но я иду туда же, куда и ты. Он резко остановился, разворачиваясь к ней всем корпусом. — Я иду в шарагу, — отчеканил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А тебе дорога туда. Он ткнул пальцем в сторону леса, демонстративно окидывая взглядом её шубу и сапоги. — Ну так и тебе, — ответила она слишком быстро, словно ждала именно этого. — Да кто ты вообще такая? — Я — Киса. Имя повисло между ними, странное и неуместное, как и всё в ней. — Слушай, Киса… — он устало потер переносицу. — Что ты от меня хочешь? — Пообщаться, — ответила она просто. — Ты забавный. Ромка шумно выдохнул, чувствуя, как злость сменяется тупой усталостью. — Хорошо, — буркнул он. — А то совсем заебёшь. Слова вырвались сами, больше от усталости, чем от согласия. Ромка тут же пожалел о них, но отыгрывать назад было поздно. Девушка в маске словно только этого и ждала — её плечи чуть приподнялись, будто она сдерживала победную улыбку. Она пошла рядом, не ускоряя шаг и не отставая, подстраиваясь под его темп слишком точно. Это раздражало сильнее всего. Люди обычно сбивались, спотыкались, ускорялись — она же двигалась так, словно давно знала, как он ходит. Несколько минут они шли молча. Снег поскрипывал под ногами, где-то вдали лаяла собака. Деревня медленно просыпалась, но здесь, на этой тропинке, по-прежнему было пусто и глухо. — Ты всегда такой злой по утрам? — наконец спросила Киса, чуть наклоняясь к нему. Голос был спокойный, почти дружелюбный, будто они знакомы не первый год. — Я не злой, — отрезал он. — Я нормальный. Это ты странная. — Странная — это плохо? Ромка бросил на неё быстрый взгляд. Маска скрывала выражение лица, но по наклону головы, по тому, как она держалась, чувствовалось: вопрос не риторический. Ей правда было интересно. — В твоём случае — да, — ответил он после паузы. Она хмыкнула. Звук получился тихий, мурлыкающий. — А мне говорили, что странные — самые честные. Он ничего не ответил. В голове всплыло лицо Кати — её взгляд, растерянный и слишком открытый. От воспоминания стало тошно, и Ромка ускорил шаг, надеясь, что разговор сам собой сойдёт на нет. Но Киса не отставала. — Ты живёшь вон там, — вдруг сказала она, кивая в сторону его дома. Не спрашивая. Утверждая. Он резко остановился. — С чего ты взяла? Она тоже остановилась, повернувшись к нему всем корпусом. На секунду Ромке показалось, что под маской она улыбается. — Ты каждый раз смотришь туда, когда думаешь, — спокойно сказала она. — Люди так делают. — Какие ещё люди? — настороженно бросил он. — Обычные.  Она пожала плечами, словно разговор шёл о погоде.  — Те, кому есть куда возвращаться. Фраза зацепила. Не больно, но неприятно — как заусенец. Ромка снова сжал бабочку в кармане, чувствуя, как металл вдавливается в кожу. — Слушай, — сказал он медленнее, — если ты сейчас не скажешь, кто ты и зачем ко мне прицепилась, я развернусь и уйду. Поняла? Киса смотрела на него молча. Слишком долго. Потом шагнула ближе — не нарушая дистанцию, но обозначая её. — Я же сказала, — тихо ответила она. — Пообщаться. Он усмехнулся — криво, без веселья. — Ты выбрала хреновый объект для общения. — Нет, — возразила она сразу. — Самый подходящий. От этого стало холоднее, чем от утреннего мороза. Ромка отвернулся и снова пошёл вперёд. До школы оставалось не так много, и мысль о людях, шуме и свете действовала успокаивающе. — Если ты думаешь, что я буду тебя развлекать, — бросил он на ходу, — то сильно ошибаешься. — Мне не нужно, чтобы ты меня развлекал, — ответила Киса. — Мне нужно, чтобы ты был собой. Он замер на полушаге, но не обернулся. — Я и так с собой, — процедил он. — Вот именно, — мягко сказала она. И в этом «мягко» было что-то неправильное. — Мы ещё встретимся. Фраза прозвучала буднично, почти лениво, будто речь шла о завтрашнем уроке или случайной встрече у магазина. Киса произнесла её, не глядя на него — смотрела вперёд, на серую линию дороги, где за поворотом уже начинали угадываться крыши школы. Ромка резко остановился. — Нет. Слово вышло жёстким, коротким. Он развернулся к ней, впервые за всё утро позволив злости подняться выше усталости. В этом «нет» было всё: нежелание, отказ, попытка поставить точку там, где она даже не начиналась. Киса медленно повернула голову. Маска чуть блеснула в тусклом свете, и он поймал себя на странном ощущении — будто она рассматривает его не глазами, а чем-то глубже. — Грозный ты, Рома. Она почти улыбнулась голосом. Не насмешливо — с лёгким интересом, словно он оправдал какое-то её ожидание. Холод прошёлся по спине. — Но я не говорил своё имя. Он произнёс это тише, чем собирался. Слишком тихо. Пальцы сами сжались в кармане, нащупывая бабочку, как якорь. В голове быстро прокручивались варианты: Чья-то тупая подстава? Совпадение? Киса остановилась окончательно. Между ними повисла пауза — плотная, вязкая. Она повернулась к нему всем корпусом, чуть наклонив голову, будто прислушиваясь. — И глупый, — добавила она спокойно, без упрёка. Потом сделала шаг назад, в сторону леса, туда, куда он совсем недавно сам указывал. — Мне лес сказал. Слова прозвучали так, будто в этом не было ничего странного. Ни тени шутки. Ни попытки напугать. Просто факт. Ромка сглотнул. За спиной у Кисы темнели деревья — неподвижные, тяжёлые, слишком близкие. Он вдруг отчётливо вспомнил, как в детстве мать запрещала ему ходить туда одному. «Лес всё слышит», говорила она тогда, смеясь. Сейчас почему-то было не смешно. — Ты психичка… — начал он, но голос предательски сбился. Киса уже отходила, её белая шубка резко выделялась на фоне тёмных стволов. — До встречи, Рома, — бросила она через плечо. — Не переживай. Ты меня вспомнишь. И только когда она исчезла между деревьями, он понял, что всё это время стоял, не двигаясь, словно ждал — сам не зная чего. Смех больше не раздавался. Только лес.