he chased me, and he wouldn't stop

      Он ощущал чью-то руку, но она не мешала ему двигаться.              Сначала это была тяжесть, и лишь потом веревки; сырые, скользкие жилы вокруг и на самой коже. Тысячи тонких шнуров, оплетавших его тело, вдавливающих в него, пока он уже не мог различить, где должны начинаться и заканчиваться кончики его пальцев и руки. Он попытался пошевелить ими; быть может, самое жестокое было в том, что он чувствовал, как мышцы отзываются на приказ. Но ничто не сдвинулось. Что-то другое решало, где должно находиться его тело, и это что-то было не им.              Вокруг был мрак, но не совсем тьма.              Это был цвет внутренней стороны век, когда он слишком сильно зажмуривался, ожидая, пока Майк, Лукас и Дастин спрячутся. Это была та тьма, что приходила, когда он закрывал глаза, но все равно видел, как Лонни избивает Джонатана через щели в дверцах шкафа. Это была такая темнота, что оставляла красновато-черный оттенок, намеки на формы, которые так и не становились настоящими.              Это просто сон, пытался думать Уилл. Просто сон, повторял он, пока мысль ускользала.              Но у снов не бывает такой текстуры и такого вкуса. Во сне он не должен был чувствовать, как эти жилы скользят по его торсу, оставляя слизь на каждом участке кожи, по которому проходили. Жилы была липкие, хваткие, мягкие и губчатые, словно мох, пропитанный гнильной водой, и все же слабо пульсирующие под его пальцами, будто все это было связано с сердцем, бьющимся где-то далеко.              Сны не имеют горького, тяжелого вкуса, оседающего под грудиной. Вдохи не должны ощущаться неправильными, не должны встречать язык металлическим покалыванием. Этот слабый привкус старых медяков и свежих ран цеплялся за зубы, горло и небо. Каждый вдох был тяжелее предыдущего. Он не должен был чувствовать, как атмосфера сгущается во сне.              Давление усилилось. Становилось все более яростным, таким, что каждый вдох ощущался, будто проталкивание через мокрый песок. Он открыл рот, чтобы втянуть воздух…              Там уже что-то было.              Оно было внутри него, и он осознал это с грызущим, первобытным ужасом. Застряло в горле. Тупая, невозможная тяжесть давила за языком, плотная, холодная и такая неправильная. Его пищевод судорожно сжимался вокруг нее; он распухал, давился, снова глотал. Чем сильнее он пытался избавиться от нее, тем глубже она уходила.              Слезы навернулись на глаза Уилла. Горячие, хлынувшие из уголков. Он задохнется. Он знал это. Он задохнется, его легкие будут гореть, грудь сожмется и сведется судорогой, и появятся руки, слишком грубые, слишком сильные на его плечах, голос, слишком глубокий, слишком хриплый, говорящий ему перестать поднимать шум, и…              Нет. Не может быть. Его больше нет. Мама выгнала его много лет назад. Его здесь нет, нет, нет…              Волна рыданий сотрясла его, прокатившись по ребрам. Нечто внутри Уилла протолкнулось вниз, медленно и неумолимо. Оно ползло от задней части рта к узкому, неподатливому тоннелю его горла. Уилл чувствовал, как бугристые жилы царапают его изнутри так, как не должен делать ни один предмет, так, как не может ни одно человеческое существо.              Он попытался издать звук громче своих жалких, приглушенных всхлипов. Крик, вопль, но за ним не последовало воздуха, лишь сухой щелчок хрящей и бесполезное напряжение мышц. Оно заполняло его глотку, унося с собой каждый судорожный вдох и каждую крупицу воздуха, в котором Уилл так отчаянно нуждался.              Шнуры вокруг груди, рук, бедер затянулись еще сильнее. Теперь они уже не боролись с ним, у Уилла не осталось сил бороться. Вместо этого тяжесть удерживала его почти заботливо, слишком мягко, так, что это напоминало кому-то, кто пытается прижать извивающегося ребенка, чтобы тот не причинил себе вред.              Уилл закричал в тишину.              И тогда появилась рука.              Его легкие так яростно бились о ребра, что он почти не заметил, как большой палец легонько коснулся подушечкой его скулы, словно мать, стирающая пятнышко. Его короткий, тупой ноготь скользнул по коже. Кожа под пальцем была холодной, но не мертвой. Это был холод человека, который простоял в эпицентре снежной бури достаточно долго, чтобы почти поддаться ей. Палец провел вниз один раз, затем обратно вверх, медленно и неспешно, словно у них было все время мира.              Зачем? Чтобы что? Забрать его? Снова удерживать? Пока он не перестанет чувствовать ничего, кроме боли? Пока он не перестанет быть кем-то и просто исчезнет?              Мучительные воспоминания, которые он так старательно пытался закопать под коробками при переезде, под новым домом и успокаивающим запахом непрогоревших маминых сигарет, хлынули волной ужаса и стыда.              Стыд. Стыд. Стыд.              Он ушел. На Уилле больше не должно было быть ничьих рук.              Но палец все еще оставался под глазом Уилла. Затем к нему присоединились другие пальцы, так бережно обхватившие его челюсть, что это казалось насмешкой. Это прикосновение вывернуло ему нутро. Оно было неправильным во всех смыслах сразу. Неправильно, что оно было мягким. Неправильно, что оно было осторожным. Неправильно, что оно точно знало, как удержать его неподвижно, не оставляя видимых синяков.              Он хотел, чтобы ему было больно. Боль имела бы больше смысла. Боль можно было бы увидеть.              С рукой пришел голос.              Такой тихий, что он прополз по внутренней стороне черепа. В нем был ритм, расстановка, словно кто-то нашептывает что-то в волосы любимого, как он видел в тех фильмах, что любит мама. Но Уилл не мог разобрать почти ничего. Согласные сливались, гласные растягивались. Все, что он уловил, было формой его имени.              — Уильям.              Все его тело дернулось, но жилы не позволили. Существо в его горле опустилось чуть глубже.              А затем последовало второе слово. Четкое, осторожное, и до ужаса страшное.              — Красивый. Такой красивый.              Кожа Уилла покрылась мурашками так сильно, что ему показалось, будто она может оторваться от костей.              Он когда-то ненавидел это слово. Годами ненавидел его инстинктивно, потому что мальчиков не называли «красивыми», не в том смысле, в каком это слово использовали в маминых журналах. Красивыми были девочки, стройные женщины, актрисы в мерцающих платьях. Мальчики были чем-то другим. Сильными. Крепкими. Может быть, симпатичными, если повезет, если они старше. И речь не о нем.              А потом это сказала Джойс. В один плохой день, в одну еще худшую ночь, когда он пришел домой с содранными ладонями, разорванным рисунком и глазами, похожими на открытые раны. Она обработала каждую кровоточащую царапину, пригладила каждый выбившийся локон, искупала его и уложила в мягкую пижаму, которую купила первым делом, получив зарплату в том месяце.              — Мой малыш, — надломился ее голос, когда ее мягкий взгляд встретился с его, ее красивые карие глаза блестели от застывших в глазах слез. — Ты такой, такой красивый, Уилл. Самый красивый, каким только может быть человек.              С тех пор он перестал ненавидеть это слово. Впервые оно стало приятным. Сладким комплиментом, а не насмешкой. Уилл почувствовал, что его видят, защищают, любят — все сразу. Он позволил себе принадлежать этому слову, и слово принадлежало ему. Оно существовало и для кого-то вроде Уилла тоже.              Эта версия ему не принадлежала. Она не принадлежала никому.              Рука на его щеке сжалась почти незаметно в конце слова. Оно вытекло из уст говорящего, словно чревоугодник, смакующий свой незаслуженный обед.              Что-то скользнуло последние дюймы вниз по горлу Уилла.              Его грудь содрогнулась. Шнуры не ослабли. Легкие цеплялись за пустоту. Паника вспыхнула ослепительно белым за глазами. Он пытался втянуть воздух носом, ртом, чем угодно, но больше не осталось ни одного пути. Мир сузился до царапанья в горле, руки на лице, слова, эхом отдающегося между ушами.              Красивый. Красивый. Красивый.              Голоса звенели.              Мужчин нельзя называть красивыми. Ни одного мужчину нельзя так называть, если только он не…              Уилл пожелал смерти. Приди, приди, приди. Забери меня, унеси меня, приди.              Тьма вокруг сжалась, и, возможно, это был сон. Потому что впервые молитва Уилла была услышана, и его зрение — если вообще можно было назвать это зрением в бесконечной пустоте — сузилось. Оно воронкой стекалось в одну дрожащую точку, удары совпадали с биением его сердца: быстрые, лихорадочные, а потом медленнее, и…              Уилл проснулся беззвучно.              Комната, в которой он очнулся, гудела от работы обогревателя. Он моргнул раз, другой — пытаясь привести зрение в порядок и осмыслить окружение. Воздух ворвался в легкие и казался таким резким, сухим, но настоящим. Настоящим, как судорожные вдохи. Вдох. Выдох. Руки вцепились в грубое переплетение одеяла, спутанного вокруг его ног. Он задышал прерывисто, извиваясь, пока не выбрался из него, и облегчение накрыло его волной, когда он понял, что не связан.              Грудь Уилла поднималась и опадала, втягивая запах затхлого ковра и стирального порошка в подвале Уилеров. Гирлянды вдоль потолка были выключены, но бледная серая полоска лунного света просачивалась через крошечное окно под самым потолком.              Он провел руками по ногам, бедрам, животу, груди и шее, проверяя, нет ли жил, нет ли рук, и не нашел ничего, кроме собственных.              Уилл издал судорожный, надломленный всхлип, глядя на себя, сидящего на раскладном матрасе в подвале Майка. Он мог дышать, он мог видеть. Ничего вокруг него. Ничего внутри него. Он не в Изнанке. Он не в старом доме. Он в доме Майка. Он в безопасности. В безопасности.              Но его сердце не собиралось прислушиваться к доводам разума. Оно все еще колотилось о ребра, будто пыталось пробить себе путь наружу. Уилл уставился на нижнюю сторону лестницы. Руки все еще сжимали ворот его свитера. Никаких жил. Никаких рук, кроме его собственных. Он мог шевелить пальцами — и ничего. Никто к нему не прикасается.              Это был сон, но он казался слишком реальным. Уилл все еще чувствовал его в себе. Призрачное царапанье, ощущение вторжения. Он кашлянул, и в горле засаднило, будто он кричал, хотя этого не могло быть. Иначе кто-нибудь спустился бы вниз, разбудил бы его, тряся за плечи.              Или, может быть, им просто все равно. Уилл подавил всхлип, осторожно сглотнул, и от этого движения желудок сжался, ком подкатил к горлу.              Это был всего лишь сон. Его мозг проигрывал старые страхи в новых масках. Ничего больше.              Уилл медленно перекатился на бок и наткнулся взглядом на пустой матрас напротив. Джонатан был наверху, в комнате Нэнси. Ранее ночью Уилл слышал приглушенный смех сквозь половицы, затем шепот, а потом наступила оглушающая тишина. А потом хлюпанье лоз…              Нет.              Уилл стиснул зубы и встал, обхватив себя руками от холодного ночного сквозняка. По-детски сильно ему хотелось, чтобы мама была сейчас с ним здесь, в подвале. Что бы он только не отдал за то, чтобы она обняла его и уложила спать, чтобы услышать ее успокаивающий голос и почувствовать родной запах.              Но Джойс была в хижине с Хоппером и Эл. Она сказала, что должна помочь Хопперу тренировать Эл, готовя ее к неизбежной битве с Векной. Уилл так отчаянно хотел остановить ее, возразить, что она может помогать с тренировками, не оставаясь там ночевать. Но Хоппер давно перестал быть просто копом, который по чистой случайности оказался другом Джойс.              Теперь Хоппер был парнем его матери, и у них был общий ребенок. Эл была дочерью его матери в той же мере, в какой он был ее сыном. Сейчас была очередь Эл. Супергероям тоже нужны родители.              Им они были нужны куда больше, чем кому-то вроде Уилла. По крайней мере, сегодня ночью Джойс не пришлось бы просыпаться от плачущего подростка, умоляющего, чтобы его прижали к груди, словно ему снова восемь лет. Эл никогда не заставляла бы их мать волноваться так, как Уилл делал это постоянно.              Издав еще один дрожащий вдох, Уилл выпрямился. Мышцы подрагивали от остаточного адреналина. Воздух здесь, внизу, казался слишком неподвижным, а потолок слишком длинным. Матрас прогибался под ним, словно пытаясь утянуть обратно. Ему нужна была вода. Ему нужен был свет. Ему нужна была комната, которая не помнила каждый его кошмар.              Он медленно поднялся по лестнице, одной рукой скользя по перилам. Каждая ступенька знакомо и успокаивающе скрипела. У этого дома были свои звуки, и за прошедший год жизни здесь, после возвращения из Леноры, Уилл к ним привык. Запах стирального порошка Карен странным образом удерживал его в реальности.              Наверху кухня тонула во тьме, за исключением бледного румянца рассвета, сочившегося через окно над раковиной. В воздухе все еще ощущались следы вчерашнего ужина, оттесняя запах чистого белья, поднимающийся из стиральной машины в подвале. Часы у лестницы светились бесполезным «три-минус-что-то». Слишком рано, чтобы кто-нибудь еще проснулся.              Уилл наполнил стакан водой из-под крана и наблюдал, как она ловит этот бледный свет. Его руки дрожали, когда край стакана коснулся губ. Боль в горле не унималась, и Уилл по-глупому пожелал, чтобы вода смягчила ее, прежде чем он сделал несколько тяжелых глотков.              Она ударила в желудок, как камень. Он уперся обеими руками в столешницу и уставился в раковину, ожидая, пока дыхание выровняется.              Ночь была слишком тихой, и Уилл не хотел возвращаться туда же, где всего несколько минут назад его настигло это чувство.              Ты мог бы пойти к нему.              Эта мысль вползла без разрешения. Комната Майка наверху была бы теплой и захламленной, наполненной его глубоким, неровным храпом. Более грубым, чем гул обогревателя, но живым. Доказательством жизни. Грудь бы поднималась и опускалась. Майк спал бы, волосы торчали бы в сотне направлений, одеяло было бы сброшено, потому что он никогда не лежал спокойно, как бы крепко ни спал.              Уилл мог постучать. Майк бы открыл; заспанный, с мутным взглядом, так же, как делал это бесчисленное количество раз за последний год, когда Уилл говорил Джонатану, что все в порядке, и тот может ночевать в комнате Нэнси, если мамы нет дома. Сколько раз Уилл будил его посреди ночи, и ни единого упрека не сорвалось с уст его лучшего друга.              Уилл мог постучать. Он мог сказать: «Мне приснился кошмар, который был больше, чем просто кошмар.» Он мог сказать: «Это было так реально, что я до сих пор чувствую его в горле». Он мог признаться: «Я не могу дышать в подвале, там слишком тихо, я скучаю по тому, что ты не бываешь тихим даже во сне». Он мог взмолиться: «Я не хочу быть один. Пожалуйста, не оставляй меня одного».              Или он мог ничего и не говорить — просто свернуться клубком у двери Майка и позволить этому храпу убаюкать себя обратно в сон, как обещанию, что монстр исчез и Майк здесь. Он здесь.              Он почти двинулся. Его вес сместился, руки оторвались от раковины.              Но где-то снаружи щебетнула одна-единственная птица, и вдруг он снова оказался в хижине. Снова в запахе сосен и дыма. Снова с низким гулом голоса Хоппера в соседней комнате, где тот суетился вокруг Майка и Эл за закрытыми дверями, пока Джойс суетилась вокруг суеты Хоппера.              Уилл сидел за кухонным столом с позаимствованным у Холли карандашом, рисуя, как беспокойный ребенок. Каждый штрих по бумаге становился грубее по мере того, как из щели под дверью доносились все более громкие голоса Майка и Эл.              Он почти поприветствовал эту боль, когда увидел, как они выходят вместе — пальцы Майка небрежно переплетены с пальцами Эл. Улыбка Уилла была широкой, отрепетированной, безупречно искренней, когда Эл обняла его в приветствии. Стыд пополз по задней стороне его шеи и туго обвился вокруг груди. Как же это эгоистично — чувствовать ревность к тому, что у его сестры наконец появилось время с ее парнем, их единственный полноценный день вместе за месяц, в то время как Уилл проводил с Майком каждую минуту бодрствования. Жил в его доме. Ел за его столом. Спал в его комнате.              Он не мог пойти в комнату Майка сегодня ночью. Не снова. Не тогда, когда эта близость, этот комфорт раз за разом обманывали его, заставляя хотеть большего. Он слишком сильно вцепился в ту теплоту, которую Майк предлагал так свободно. Позволил ей поглотить себя. Позволил обмануть свое глупое, надеющееся сердце, заставив поверить, будто у него есть какое-то негласное право на время Майка.              Он не мог подойти к двери Майка и снова воспользоваться его добротой.              Стакан в руке Уилла слишком громко звякнул о столешницу. Звук резанул тишину. Он постоял так мгновение, пальцы одеревенели вокруг края, убеждая себя, что пока не пойдет обратно вниз. Не в ту комнату. Не в ту тьму.              Он повернулся в сторону гостиной, выискивая, чем бы заняться; чем угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой. Кресло Теда сейчас пустовало, старая кожа провисла, словно оно тосковало по своему постоянному хозяину. Уилл замер, поддавшись искушению, представляя, каким теплым было бы сиденье, если бы он позволил себе упасть в него. Он не позволил. Мысль о том, что мистер Уилер застанет его там, сжала желудок, и Уилл вместо этого направился к книжной полке.              Он потянулся к книге, выглядевшей старше бабушки Майка; ее корешок был весь в складках, как кожа старушки. Но страница так и не коснулась его пальцев, потому что движение на крыльце заставило его резко повернуть голову.              Холли сидела снаружи, словно маленький призрак, о котором забыли. Колени были подтянуты к груди, а волосы ловили свет крыльца бледным мерцанием. Лампочка над ней слабо мигала, освещая ее, пока она что-то шептала себе в колени.              На секунду Уилл подумал, что это котенок. В ее стиле было бы тайком притащить одного, несмотря на аллергию собственного отца. И, если быть честным, это долгое, тянущееся ожидание конца света было настолько мучительно скучным, что Уилл не стал бы отказываться помочь ей вырастить его.              Он приоткрыл дверь на дюйм.              — Эй, — прошептал он. — Эм… что ты делаешь? У тебя там что-то есть?              Холли медленно повернулась. Руки были пусты. Улыбка запоздала, когда она моргнула, глядя на него снизу вверх.              Дыхание Уилла сбилось.              — Я думал, у тебя котенок.              — Мне нельзя заводить котят.              — А. Да. — Он уставился в пустое место у нее на коленях. — Просто… показалось, что ты кого-то гладила.              Она не ответила. Пожала плечами, а затем снова перевела взгляд на задний двор.              — Что ты здесь делаешь? — попробовал он снова, выходя на крыльцо. Доски под носками были ледяными. — Холодно.              — Не спалось.              Что-то в груди Уилла сжалось.              — Кошмар?              Холли кивнула, коротко опустив подбородок. Уилл сел рядом.              — Хочешь рассказать?              — Нет. — Она скопировала его позу, подтянув колени и обняв их руками. — А тебе кошмары снятся?              — Да, — честность вырвалась из него слишком легко.              — Хочешь рассказать?              Уилл тихо выдохнул; звук сорвался в короткий смешок.              — Нет.              Холли лишь тихо промычала и опустила подбородок на колени. Уилл наблюдал, как она оставалась напряженной и крошечной, и понял, что впервые видит ее такой. Вглядывающейся в тени между линиями деревьев, окаймляющих край лесов Хуокинса. Он задумался, когда она перестала искать утешения у Карен или Теда. Когда начала делать то же, что и он сам. Встречать страх в одиночку, в тишине.              — Тебе нельзя быть здесь одной, — пробормотал он. — Твоя мама бы с ума сошла.              Холли сморщила нос.              — Тебе тоже нельзя.              Он фыркнул.              — Ладно. Справедливо.              Они посидели так немного. Оба бодрствовали, когда не должны были и оба старались не дрожать. Потом она прижалась к нему и показалась такой маленькой, теплой и доверчивой. Узел в его груди ослаб так, что он почувствовал себя на грани глупых слез.              — Хочешь порисовать? — вдруг спросила она, подняв на него лицо              — Сейчас?              — Ага.              Он подумал о том, чтобы сказать ей идти спать. Подумал обо всех разумных вещах, которые должен говорить старший ребенок, обо всех правилах, которые Карен ожидала бы от него соблюдать. Но в ее голосе было что-то слишком знакомое.              — Ладно, — пробормотал он. — Но внутри. Здесь жутко холодно.              Вернувшись в гостиную, он почувствовал, что дом стал другим, с приглушенным светом и еще кем-то бодрствующим. Это казалось нелепым: именно Уилл утешался присутствием Холли. Но храбрецом он никогда и не был.              Так что Уилл собрал одеяла и подушки, устроив мягкий остров посреди ковра. Холли высыпала рядом свои художественные принадлежности: наполовину исписанные фломастеры, огрызки карандашей, клочки бумаги, которые она таскала по дому месяцами. Она легла на живот, как делала каждый вечер после ужина, когда у нее не было домашних заданий, лениво покачивая ногами в воздухе.              Уилл сел, скрестив ноги и положил блокнот себе на колени. Он начал с рыцаря. Простые линии, легкая форма, доспехи с выбитым сердцем на нагруднике, потому что Холли любила простые и понятные символы. Рядом с рыцарем он нарисовал клирика — ее плащ плотно запахнут под светлыми косичками, а на запястье повязан крошечный деревянный фонарик — ее священный символ.              Холли пододвинулась ближе, ее волосы коснулись его руки.              — Это я, да?              Уилл слегка пожал плечами.              — Майк говорил, ты хотела играть клириком.              — Хотела. — Она указала на фонарик. — Потому что ты тоже клирик.              Он замер, и карандаш завис в воздухе.              — Ты хочешь быть им из-за меня?..              Она кивнула, будто это было очевидно.              — Ты помогаешь людям. Ты не злишься. Ты всегда знаешь, что делать.              Слова попали куда-то глубоко в больное, неподготовленное место. Он сглотнул, но ощущение не ушло. Он приоткрыл руку, и она без колебаний прижалась к нему, уткнувшись щекой в его рубашку. Она была такой теплой. Он всегда был таким холодным.              Потом она потянула страницу.              — Нарисуй и себя тоже. Я не пойду в приключения только с собой и Майком. Это было бы скучно. — сказала Холли, на что Уилл фыркнул. — Ты должен быть там, — повторила она, надув щеки.              — Ладно, ладно, — засмеялся он, подчиняясь.              Маленький клирик стоял рядом с более крупным. Фонарик Уилла оказался чуть тусклее и чуть кривее. Когда это показалось слишком уязвимым, он добавил у их ног кобольда с копьем, слишком большим для его крошечных ящериных лап. Майк стоял впереди с щитом — вечный защитник, прав он был или нет.              Когда Уилл передал рисунок Холли, она уставилась на него своими большими глазами, а потом прижала к груди, словно одеяло.              Ее хватило минут на пять. Потом голова опустилась, волосы рассыпались по щеке. Карандаш выскользнул из пальцев и глухо ударился о плед. Уилл поймал его на автомате. Когда он снова посмотрел на нее, она уже спала, уткнувшись лицом в сложенные руки, а ее дыхание мягко касалось бумаги.              Ему следовало бы отнести ее наверх. Так поступил бы ответственный человек. Но вместо этого он слегка сдвинулся, позволив ей устроить голову у него на плече.              Дом вокруг них дышал своим усталым дыханием. Холодильник где-то в темноте тихо гудел, старые трубы вздыхали в стенах. До рассвета были еще часы. Все было тихо. Такая тишина была в доме, когда все спали, кроме тех, кто не может.              Уилл откинул голову на подушку дивана, и его веки налились тяжестью.              Всего на минуту, пообещал он себе.              И впервые сон не протянул к нему холодные руки.              

***

             Его коснулась рука.              Нежная, обхватывающая его за руки. Мягкая, когда она слегка потрясла его, возвращая к реальности: размытая, бледная заливка утреннего света наполняла гостиную Уилеров сквозь наполовину закрытые шторы.              — Уилл? — окликнул его голос. Такой тихий и мягкий. В нем чувствовалась усталость. — Уилл, милый, проснись, — повторил голос, и ему не было неприятно, как она произнесла его имя.              Рука снова встряхнула его. Уилл зашевелился, шея заныла, спина протестующе отозвалась на неудобный угол, в котором он оказался. Рука онемела, ее придавило чем-то маленьким и теплым.              — Холли? — пробормотал он, обращаясь к весу у своего бока. — Тебе нужно подвинуться, я не чувствую руку.              Он с усилием разлепил заспанные глаза, и увидел Карен Уилер, стоящую в шаге от них, с волосами, собранными в небрежный пучок, и фартуком поверх одежды.              Холли, все еще привалившаяся к нему, простонала, поднимая голову, пока мать подошла и помогла ей встать. Карен провела пальцами по волосам дочери, внимательно осматривая ее лицо.              — Что ты здесь делаешь, Холс?              Уилл окончательно проснулся, осознав беспорядок вокруг. Рисунки и фломастеры были разбросаны повсюду, неиспользованные листы перекрывали друг друга на журнальном столике и полу. Он выпрямился.              — Простите, миссис Уилер, — сказал он. — Мы, эм… мы не могли уснуть.              Черты Карен сразу смягчились.              — Ох, и она втянула тебя в это, да? — тихо усмехнулась она, прижимая Холли к себе. — Похоже, это мне стоит извиняться за нее.              — Ничего страшного, правда, — поспешил сказать Уилл. — Я тоже не хотел возвращаться вниз.              Карен посмотрела на него, потом опустила взгляд на дочь. Казалось, она хотела что-то сказать, но остановилась и вместо этого улыбнулась.              — Ну, тогда я рада, что ты был рядом и составил ей компанию. А теперь, Холли, почему бы тебе не пойти наверх и не поспать еще немного, пока я готовлю завтрак, хорошо?              Девочка кивнула, поерзав среди слоев одеял, прежде чем подняться наверх. Карен проводила ее взглядом и повернулась к Уиллу.              — Хочешь помочь мне с завтраком?              — Конечно, — ответил он. — Мне только пару минут нужно, чтобы прибраться и умыться.              Карен кивнула и ушла обратно на кухню. Дом постепенно просыпался. Трубы перешептывались в стенах, где-то наверху раздавались тихие шаги Холли, из кухни доносился скрежет — Карен открывала холодильник. Уилл собрал одеяла, расправил подушки и умылся, смывая с лица остатки сна, позволяя прохладной воде привести его в чувство. Когда он направился на кухню, бледный утренний свет уже поднялся достаточно, чтобы придать дому более мягкие очертания.              Уилл двигался, не задумываясь, мышечная память вела его к шкафу со сковородками, к ящику с лопатками, к холодильнику с его спотыкающимся светом. Карен наполняла чайник. Он разбил яйца в миску, слушая, как скорлупа издавала тихие, чистые звуки, а затем взбил их вилкой и вылил на сковороду, когда та достаточно разогрелась и зашипела.              — Спасибо, — сказала Карен спустя мгновение, прислонившись к столешнице и наблюдая за ним. — Ты всегда так помогаешь. Честно говоря, ты в большинстве дней обходишься со мной лучше, чем мои собственные дети.              Уилл почувствовал, как загорелись щеки.              — Э-это ничего, миссис Уилер. Самое меньшее, что я могу сделать. После всего, что вы для нас сделали, я имею в виду…              Карен рассмеялась.              — Я очень ценю это, Уилл. — Затем она повернулась к нему полностью, уперев руку в бок. — Но я надеюсь, твоя мама знает, как ей повезло с сыном, который умеет убирать за собой и за другими. Честно, Майкл уже давно должен был у тебя поучиться.              — Он учится, — автоматически ответил Уилл, вспоминая, как Майк суетился с мусором и переросшей травой, как усаживал Уилла на лужайку поболтать о чем угодно, пока приводил в порядок задний двор. — Просто он не хотел, чтобы вы это видели.              Она приподняла бровь.              — И когда он решил, что наплевательское отношение — это круто? — Потом покачала головой, бормоча себе под нос. — Ох уж эти подростки.              Уилл рассмеялся вместе с ней, и на мгновение кухня стала похожа на хороший сон. Только он, Карен, потрескивание яиц и бекона на сковороде, предвкушаемый топот Холли по лестнице. Он мог притвориться, что никаких монстров не существует, что мир не разрушается. Все было так прекрасно обыденно.              И тогда слово из его сна затрепетало на краю мыслей.              Красивый.              Он крепче сжал лопатку. Сковорода зашипела. Карен отвернулась, копаясь в шкафчике и что-то напевая себе под нос.              Уилл смотрел, как схватываются яйца, и старался не вспоминать, как это же слово звучало в чьих-то других устах. Насколько неправильным оно было. Насколько пугающим.              Холли влетела обратно на кухню, на этот раз полностью проснувшаяся и голодная. Уилл заставил себя улыбнуться, достал тарелку из шкафа и положил ей омлет. Другие тарелки глухо звякнули на столе. Вошел Тед Уилер, чмокнул младшую дочь в лоб и поцеловал жену. Затем замер, ожидая, пока она сделает ему кофе, а его глаза уже были прикованы к газете. И начался завтрак.              Вскоре появились Джонатан и Нэнси. Они были уже одеты и готовы к дню — к какому-то приключению, к которому Уиллу, он был почти уверен, запретят присоединиться. Потому что, даже если мир рушится, алгебра все равно оставалась важной, и ему нужно было изучать ее на этой неделе лично. Майк плелся за ними, тоже одетый, но каким-то образом все еще наполовину спящий и слишком часто моргающий.              Все расселись и начали мирно и спокойно есть, пока Карен напрямую не обратилась к Джонатану:              — Надеюсь, ты не слишком скучал по брату прошлой ночью. Я нашла его спящим перед телевизором вместе с Холли. Они рисовали, пока не уснули.              Все головы, кроме Теда и Холли, повернулись к Уиллу.              — Ты… — Джонатан осекся, вероятно, поняв, что неправильный вопрос выдал бы Уилерам, что он спал в комнате Нэнси уже месяц. — То есть… да, прости, наверное, я так вырубился, что ничего не заметил.              — Все в порядке, — сказал Уилл, отправив в рот кусочек омлета и избегая взгляда брата.              Что было ошибкой, потому что теперь он встретился глазами с Нэнси.              — Ты выглядишь измотанным, — заметила она, глядя слишком пристально, будто пыталась прочитать больше, чем он позволял. — Снова плохие сны?              Уилл поерзал на стуле.              — Это ничего. Просто… просто сон.              Нэнси не отводила взгляд, пока Майк не ткнул Уилла в бок.              — Тебе надо было прийти ко мне, — тихо сказал он, — если не мог уснуть.              Горло Уилла сжалось. Жар так быстро пополз по шее, что он опустил голову, прячась.              — Я не хотел тебя беспокоить.              Майк фыркнул себе под нос.              — Ты никогда меня не беспокоишь.              Уилл сглотнул, заставляя тепло на лице схлынуть, загоняя его в тот же угол, где он хранил все, чего ему нельзя было хотеть.              — Все нормально, правда, — пробормотал он своей тарелке. — К тому же мы с Холли весело рисовали допоздна.              Майк приподнял брови, бросив на Холли тот притворно-строгий взгляд, который, по мнению Уилла, делал его похожим на взрослого. Холли, ничуть не смутившись и будучи десятилетней, показала брату язык.              — Мы рисовали, — заявила она, высоко задрав подбородок. — И тебя не приглашали.              Карен уже вернулась к столешнице и намазывала тосты маслом, присоединяясь к беседе:              — Так где сейчас Джойс, Джонатан?              Брат Уилла замер, поперхнувшись апельсиновым соком, прежде чем спокойно ответить:              — Она уехала из города. Разбирается с кое-какими делами у родственников.              — О, — задумчиво протянула Карен. — И когда она вернется?              — Завтра, кажется. К дню рождения Уилла.              Ему хотелось, чтобы Джонатан не говорил этого. Хотелось, чтобы он не бросал слово день рождения в воздух так беспечно, словно в прошлом году все не превратилось в медленную атастрофу, которую, казалось, заметил только Уилл. Никто не вспомнил. Даже до конца вечера. Все было настолько плохо, что теперь Уилл надеялся, что никто больше никогда не будет помнить о его дне рождения, если итогом все равно становилось равнодушие.              Карен, к сожалению, была полной противоположностью.              — Ну, это повод для праздника, — бодро сказала она Уиллу. — Мы устроим тебе небольшой ужин, хорошо?              Уилл покраснел так быстро, что почувствовал жар в ушах.              — Вам правда не нужно, — пробормотал он. — Вы и так уже столько для нас сделали.              Тед негромко хмыкнул из-за газеты, явно соглашаясь с тем, что щедрость по отношению к Байерсам давно вышла за пределы нормы. Майк бросил на него резкий взгляд, а Карен закатила глаза. Она снова повернулась к Уиллу и похлопала его по плечам.              — Ерунда. Я рада, что ты здесь, Уилл. К тому же никто из моих детей не помогает мне на кухне так, как ты.              Она бросила шутливо-обвиняющий взгляд в сторону Майка и Нэнси, но глаза ее при этом выразительно остановились на Теде, который просто перевернул страницу газеты, отмахнувшись.              За столом снова зашумело обычное утро: звон вилок, Холли, болтающая абсолютно ни о чем, но Уилл так и не смог полностью к этому вернуться. Его горло снова сжалось.              Он потянулся за вилкой и попытался сосредоточиться на еде в своей тарелке. Но каждый кусок ощущался тяжелее предыдущего.              Он все еще чувствовал его внутри своего горла.              

***

             Майк, Уилл и Холли ехали в школу на велосипедах в уютной тишине, которую нарушал только звук колокольчика Холли, когда парни уезжали чуть дальше вперед. Уилл сбавлял ход, подстраиваясь под ее темп, и Майк делал то же самое, его левая рука дергалась вперед каждый раз, когда велосипед Холли слишком резко наклонялся.              — Ты там в порядке? — пробормотал Майк, наклоняясь так, чтобы она его услышала.              Холли пожала плечами, слегка пошатнувшись.              — Да. Просто… не оставляйте меня, ладно?              Выражение Майка тут же смягчилось.              — Прости. И эй, мы не оставим тебя. Никогда.              Холли удовлетворенно промычала и продолжила крутить педали, пока они не подъехали к воротам ее школы. Майк спрыгнул, чтобы помочь ей аккуратно поставить велосипед, а Уилл уставился на здание. Оно было слишком серым, слишком бесцветным для начальной школы. Он не помнил, чтобы оно выглядело так мрачно, когда он сам был маленьким. Казалось, это место так и не оправилось после Землетрясения.              Холли поблагодарила Майка короткой улыбкой, а затем почти бросилась к Уиллу, крепко обняв его.              — Пока, Уилл! Увидимся позже!              Уилл обнял ее в ответ. Майк просто уставился на них, приподняв брови.              — Серьезно? Она даже не пытается скрыть, кто у нее любимчик.              — Не моя вина, что она считает меня круче тебя, — усмехнулся Уилл, снова вскакивая на велосипед.              — О, поверь, я в курсе, — пробормотал Майк, и уголок его рта дернулся в улыбке.              Они снова оттолкнулись от бордюра, вливаясь в ритм утреннего движения. На мгновение воздух стал легче, дорога растянулась перед ними, наполненная лишь тихим жужжанием колес. Но как только школа Холли скрылась за поворотом, Уилл снова почувствовал знакомую тяжесть в груди.              — Эй, — тихо сказал Майк. — С ней все будет в порядке.              Уилл кивнул, но узел в животе не ослаб.              Они продолжили ехать.              

***

      После уроков Майк и Уилл встретились с Дастином у велопарковки. Лукас уже умчался прочь, прямо в больницу к Макс. Пустое место, которое он оставил после себя, было слишком ощутимым. После всего, что с ними произошло, всего, что Хоукинс пережевал и выплюнул обратно, Уилл не мог перестать думать о том, какими они были раньше. Какими простыми были вещи.              До всего этого.              До того, как это случилось с ним.              Ученики проходили мимо группами, смех отскакивал от шкафчиков, рюкзаки с глухими ударами сталкивались с плечами. Несколько баскетболистов из прежнего окружения Джейсона Карвера прошли мимо в своих формах, смотря на них с презрением. Один пробормотал:              — Сатанисты. — И другой повторил это шепотом, не отрывая взгляда от Дастина.              Дастин тут же огрызнулся:              — Да? Назови имя, чувак. Я внесу тебя в свой список проклятых!              — Дастин, перестань их провоцировать, — предупредил Майк, хватая его за руку. — Пойдем. Серьезно. Оно того не стоит.              Но Дастин выдернул руку.              — А почему? Почему? Чтобы они могли поливать нас грязью? Как долго ты хочешь, чтобы мы подставляли вторую щеку, как ебаные лузеры?!              Уилл почувствовал, как земля под ним покачнулась. То медленно нарастающее, головокружительное марево, тянущееся от головы к груди. Он сжал кулаки, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. Он не хотел, чтобы Майк заметил. Не хотел, чтобы Дастин увидел и понял, что он, по сути, говорит именно об Уилле.              Еще один качок крикнул:              — Почему бы вам троим не уползти обратно в свою демоническую пещеру?              Несколько других фыркнули.              — Да, призовите свой сатанинский кружок, чтобы сгореть вместе! Мы поможем!              Майк вздрогнул, но голос его остался ровным, челюсть была так сжата, что Уилл видел, как под кожей дернулась мышца. Он старался. Он действительно пытался не дать Дастину снова сорваться, и Уилл почти поверил, что они выберутся отсюда без…              Вперед вышел кто-то еще. Загорелый парень примерно роста Майка, с такой же стрижкой, но более прямой, холодный. Его взгляд скользнул по Уиллу сверху вниз.              — Неудивительно, что Байерс ошивается с такими лузерами, — усмехнулся он. — Бьюсь об заклад, ему нравится наблюдать за вами в вашей темной комнатке.              Уиллу потребовалась секунда, чтобы осознать смысл, пока вокруг них раздавался смех.              Живот у него ухнул вниз. Этот ком — господи, этот мерзкий ком — снова поднялся к горлу, перекрывая дыхание, заставляя все внутри сжаться.              Сквозь расплывшееся зрение Уилл увидел, как Майк застыл.              Абсолютно неподвижно.              А потом, словно перетянутый провод оборвался, внутри Майка что-то четко и яростно щелкнуло. Он рванулся вперед и толкнул парня так сильно, что тот врезался в одного из своих дружков, который едва успел его поймать, прежде чем тот рухнул на асфальт.              Уилл даже не знал, что Майк способен на такое.              — Повтори, — прошипел Майк; его голос дрожал от ярости.              Двор замер. Все, кто знал Майка Уиллера, знали, что он острый на язык, упрямый и быстро вступает в споры, но они также знали, что он никогда не был тем, кто начинает драку кулаками.              Парень рванулся в ответ и толкнул его. Сильно.              Остальные быстро сомкнулись кругом, жадные до зрелища. Уилл, не думая, схватил Майка за руку, чувствуя жар и дрожь, проходящие сквозь него. Майк дышал слишком быстро, слишком громко, будто злость прожигала ему легкие.              — Майк, — взмолился Уилл. — Пойдем. Давай просто уйдем.              — Да, Майк, — издевательски ухмыльнулся качок. — Слушай, что тебе сказал твой бойфренд.              Все тело Уилла вздрогнуло. Воздух стал разреженным. И у него не было времени подумать, даже на секунду, потому что Майк бросился вперед и ударил спортсмена по носу так сильно, что Уилл услышал хруст.              Хаос вспыхнул мгновенно. Кто-то толкнул Майка, Дастин врезался в толпу, выкрикивая что-то несвязное; чья-то рука вцепилась Уиллу в плечо; в ушах зазвенело так, что заглушило все остальное. Зрение сузилось, пока он не видел ничего, кроме лица Майка, искаженного неприкрытой, пугающей яростью.              Он выглядел так, будто хотел ударить еще раз.              Прежде чем ситуация зашла дальше, к ним через двор подоспела их учительница обществознания, миссис Скотт.              — Эй! Немедленно прекратить! — закричала она. — Клянусь богом, если хоть кто-то пошевелится, вы все будете сидеть на отработках до Рождества!              Парни мгновенно рассыпались, бормоча ругательства и отступая. Дастин оттолкнулся от последнего качка, его грудь ходила ходуном. В тот момент, когда миссис Скотт опустила взгляд, чтобы записать имена в блокнот, Дастин схватил велосипед и умчался прочь, не глядя ни на кого, не отвечая, когда Уилл звал его, не сбавляя скорости.              Майк не сказал ни слова. Ни когда они отстегивали велосипеды, ни когда выехали на дорогу. Его челюсть была сжата, плечи напряжены, взгляд впился в асфальт впереди.              Уилл ехал рядом, но это было похоже на попытку удержаться рядом с бурей.              Он не осмелился заговорить. Горло все еще было забито тем отвратительным комом, тошнота накатывала с каждым оборотом педалей.              Какой же он трус. Всегда замирает, всегда все только портит. Он не может защитить себя и ждет, пока Майк сделает это за него. Позволяет Майку принимать удар на себя. Какой он слабак.              И потому что он такой, такой эгоист, единственное, что снова и снова прокручивалось у него в голове — это выражение лица Майка, когда качок назвал Уилла его бойфрендом. Единственное, о чем он мог думать — как брезгливо выглядел Майк. Как сама мысль о том, что он может быть с Уиллом вот так, оказалась настолько отвратительной, что он сорвался на насилие.              Уиллу казалось, его сейчас вырвет.              Когда они подъехали к дому Уилеров, тишина стала оглушающей, и Уилл пожалел, что дорога не была длиннее.              По крайней мере на велосипеде ему не нужно было смотреть Майку в глаза. Не нужно было объяснять миссис Уилер, что ее единственный сын принял на себя удар из-за того, что Уилл был слишком труслив, чтобы постоять за себя. Что Майк ради него позволил сделать себя мишенью для тех же оскорблений и насмешек, которыми их постоянно поливали. Тех же оскорблений, которые вовсе не были оскорблениями, потому что все это было правдой.              Когда они подъехали к дому, небо уже окрашивалось в поздний дневной цвет, синий растворялся в приглушенном золоте у горизонта, словно края одеял, скользящих по рядам крыш под ними. В другой день Уилл бы заметил, насколько это красиво.              Но все, за что цеплялся его взгляд, это размазанная кровь на костяшках Майка, рассеченная кожа, и то, как он прятал поврежденную руку в рукаве, поднимаясь на крыльцо ровно в тот момент, когда сетчатая дверь распахнулась с грохотом.              — Уилл!              Холли вылетела наружу, скользя носками по дереву, и она вцепилась в лямку рюкзака Уилла, утягивая его в дом. На Майка она едва взглянула.              — Ты снова будешь со мной рисовать?              — П-привет, Хол… — Уилл бросил взгляд в сторону. — Майк, у тебя…              Холли встала прямо перед ним.              — Ты должен помочь мне с драконом! — заявила она. — Я не могу нормально сделать тени, он выглядит смешно!              — Я… я знаю, просто… — Уилл попытался извернуться, чтобы посмотреть ей за плечо. — Майк, твоя рука, она…              Майк не замедлился. Он прошел мимо них, задев Уилла плечом на долю секунды, и он рванул к лестнице.              Уилл стоял у двери, пока шаги грохотали наверх, а затем хлопнула дверь спальни, звук резанул по ушам.              — Уилл? — Холли снова дернула его. — Пойдем. Я сделала деревья, как ты говорил, линиями. Осталось только дракона поправить. Ты должен посмотреть.              — Да, — он взглянул на нее. — Конечно. — Он расправил плечи и заставил себя улыбнуться. — Подожди секунду.              Внутри дом Уилеров был таким, каким он всегда бывал поздним днем. Теплый воздух, запах стирального порошка, что-то томатное, оставшееся от обеда, оседало по углам. Карен уже была в коридоре с ключами в руке и сумкой на плече.              — О, Уилл! Привет, милый, — она широко улыбнулась. — Мне нужно сбегать по делам. Вернусь примерно к шести. Скажешь Майку вынести мусор? И в холодильнике есть мясо, если вы захотите сделать себе перекус — только, пожалуйста, не забудьте помыть за собой посуду.              — Спасибо, миссис Уилер. — Его пальцы сжались вокруг лямки рюкзака. — Я ему скажу.              Она поцеловала Холли в макушку, похлопала Уилла по руке и выпорхнула за дверь. Та закрылась с мягким щелчком, от которого дом вдруг показался пустым и гулким.              Наступила тишина. Холодильник негромко гудел. К тому моменту, как Уилл зашел в столовую, Холли уже разложила свои вещи по всему столу. Ее ноги болтались под стулом, а пятки тихо постукивали о дерево.              — Ты сказал, что добавишь тени, — напомнила она. — Для дракона.              — Да, — снова сказал он, как заевшая пластинка. — Через минуту. Сначала сделаю обед.              Готовить сэндвичи было легче, чем думать. Хлеб, остатки мяса, сыр. Уилл скреб ножом по разделочной доске, он делал это почти каждый день с тех пор, как начал здесь жить. В другие дни Карен делала его своим личным помощником на кухне, и, хотя готовка никогда его не интересовала, Уилл был благодарен за любое занятие, которое позволяло чувствовать себя не таким бесполезным, как раньше.              Он сделал две одинаковые тарелки, не задумываясь, и по глупой привычке едва не окликнул Майка, держа одну из них в руках.              Но вспышки крови на рассеченной коже, насмешки и тот низкий, чужой, гортанный гнев, вырвавшийся из уст его лучшего друга, остановили его.              Вместо этого Уилл пошел сам.              Подъем по лестнице показался длиннее обычного. Свет в коридоре наверху был выключен, лишь полоска дневного света пробивалась из-под двери Майка. Пульс глухо стучал в шее. Тарелка пахла горчицей и дешевыми маринованными огурцами, и он пожалел, что не взял что-нибудь получше.              С тяжелым вздохом Уилл поднял кулак, чтобы постучать.              Дверь распахнулась прежде, чем костяшки коснулись дерева.              Уилл отшатнулся, и тарелка покачнулась.              — Я…              Майк стоял перед ним, дыша чуть слишком быстро. Волосы были взъерошены, будто он снова и снова с силой запускал в них пальцы. Правая рука была замотана неровной, наспех наложенной повязкой; в углу марли расползалось ржаво-коричневое пятно крови.              У Уилла пересохло во рту.              — Эм… привет, — выдавил он. — Я, э-э… сделал сэндвич.              Взгляд Майка скользнул к тарелке, затем к его лицу.              — Спасибо.              Он взял тарелку левой рукой. Их пальцы на мгновение соприкоснулись; кожа Майка была холодной.              — А… с рукой все в порядке? — вопрос сорвался прежде, чем Уилл успел его остановить. — Ну… ты ничего не сломал?              Майк один раз согнул пальцы; повязка натянулась.              — Нет. Просто… содрал. Болит. — Слова были короткими, отрывистыми. — Ничего страшного.              — Ладно. Хорошо. Это… хорошо. — Тишина между ними загустела, забив собой дверной проем. — Ну, э-э… я тогда спущусь вниз.              — Ага. Я тоже.              Он снова протиснулся мимо Уилла, уже двигаясь дальше. Уилл моргнул и пошел следом, почти не задумываясь, как и делал это всю жизнь. Следовал за Майком, куда бы тот ни шел.              Внизу Майк поставил тарелку на столешницу лишь на секунду, чтобы выхватить рюкзак со стула. Он засунул сэндвич в зип-пакет, затем в рюкзак.              — Ты куда? — спросил Уилл. — Ты только что пришел.              — К Дастину.              — Сейчас?              Челюсть Майка дернулась.              — Да. Сейчас.              — Но… — Уилл оглянулся через плечо, в сторону столовой, откуда доносилось негромкое напевание Холли. — Холли здесь. Мы не можем оставить ее одну.              Майк замер с рукой на дверной ручке. На секунду он стал абсолютно неподвижен. Затем повернул голову ровно настолько, чтобы посмотреть на Уилла.              — Я иду к Дастину, — сказал он низко и четко. И это звучало чуждо.              Уиллу потребовалось время, чтобы понять, что именно он имеет в виду.              — Ладно, — сказал он жалко. Его пальцы сжались на спинке стула так сильно, что дерево впилось в ладонь. — Хорошо. Я… я побуду с Холли.              — Да. — Взгляд Майка соскользнул с него обратно на дверь. — Так и надо.              Он открыл ее. В дом на секунду врезалась полоска холодного воздуха и исчезла вместе с хлопком двери.              Уилл остался стоять на месте, пока призрак перепалки на парковке прокручивался под кожей. Голоса качков, слово «бойфренд», выплюнутое как шутка, кулак Майка, врезающийся в чье-то лицо, внезапный яркий мазок крови.              Он все испортил. Конечно, Майк не хотел сейчас находиться рядом с Уиллом. Наверное, он…              — Уилл? — позвала Холли из столовой. — Я закончила крылья дракона!              Горло сжалось, зрение снова поплыло. Уилл судорожно выдохнул, получилось рвано. Вытерев глаза рукавами, он заставил себя двинуться.              Бумаги Холли были разбросаны повсюду. Она гордо подняла новый рисунок; крылья дракона были больше самого тела, почти не помещались на листе.              Уилл сел рядом. Карандаш казался тяжелым в руке, но он выполнил все, о чем она просила: подправил насыщенность цветов, показал, где линия и под каким углом должна быть темнее, чтобы создать иллюзию тени.              Когда он закончил, Холли снова взялась за дело, заполняя пустые места деталями. Уилл смотрел на нетронутый белый угол листа, ожидая, когда его мозг предложит хоть что-нибудь, что не было бы спиной Майка, исчезающей за входной дверью.              — Ты странный, — внезапно заявила Холли, не поднимая головы. — Как тогда, когда Майк съел тот дурацкий школьный обед прошлой зимой и потом неделю валялся больной.              — Ну пасибо.              Она пожала плечами.              — Это правда.              Ее карандаш замедлился. Она внимательно посмотрела на него, чуть склонив голову. Потом, словно приняв решение, отставила карандаш и спрыгнула со стула.              — Давай поиграем.              — Мы и так играем, — слабо возразил Уилл, кивнув на рисунок.              — Рисование — это не игра. — Она скривилась. — Я имею в виду на улице. В прятки. Пожалуйста?              Он проследил за ее взглядом к окну.              Деревья на заднем дворе стояли плотной темной стеной. Ветви переплетались, как сжатые руки. Такие отчаянные, хватающие, связывающие. За первой линией стволов мир становился темнее, земля казалась влажной от весенней почвы.              — Пожалуйста? — повторила Холли мягче. — Ты будешь водить первым. Я буду тебе поддаваться.              Он посмотрел на нее, на надежду в изгибе бровей, на то, как пальцы теребят край футболки. Если он скажет «нет», она спросит почему. Если он скажет почему — она больше никогда не посмотрит на эти деревья так же.              А она этого не заслуживала.              — Ладно, — выдохнул он. — Но мы далеко не уходим, хорошо? Дом всегда должен быть в поле зрения. Обещаешь?              — Обеща-а-аю! — пропела она, уже подпрыгивая к задней двери.              Снаружи запах свежескошенной травы щекотал кончик носа. Тонкая нить бензина от газонокосилки соседа вплеталась в воздух, смешиваясь с влажной, земляной сладостью почвы там, где не достали разбрызгиватели. Где-то по улице один раз гавкнула собака и затихла, оставив лишь мягкое жужжание насекомых в живых изгородях.              — Готова? — спросил Уилл, найдя дерево у забора, к которому можно было прислониться. Кора была шершавой под ладонью. — Я считаю до десяти. Лучше прячься быстро.              — Нужно до двадцати, — возмутилась Холли, подпрыгивая на месте.              — До десяти, — повторил он с бледной улыбкой. — Я милосердный.              Она хихикнула и рванула прочь; ее кроссовки глухо застучали по пятнистой траве. Уилл проводил Холли взглядом и не смог подавить теплую, глупую волну в груди. Миссис Уилер всегда выглядела немного виноватой, когда просила его присмотреть за младшей, но Уилл никогда не считал это навязанной обязанностью. Как бы жалко это ни звучало, он был благодарен за компанию Холли.              Всю жизнь это его опекали другие; суетились, волновались. Джонатан всегда был рядом, следил за ним, заботился. Он всегда был слишком маленьким, слишком мягким, слишком хрупким, чтобы кому-то доверили хоть что-нибудь.              Быть старшим, пусть даже ненадолго, ощущалось странно… и приятно. Холли делала его противоположностью того, кем он привык себя считать. Будто теперь он мог держать кого-то на плаву.              Он, конечно, никогда бы не сказал этого вслух. Вряд ли Уилеры одобрили бы, чтобы кто-то вроде Уилла относился к их младшей дочери как к маленькой сестре.              Уилл медленно досчитал до десяти, не открывая глаз, пока топот ее шагов не стих. Когда он открыл их, то сразу же заметил носок — яркое пятно у коры клена.              Он все равно разыграл поиск, делая вид, что заглядывает за кусты и приседает под столиком для пикника.              — Так, — громко протянул он. — И где же может быть Холли? Она что, стала невидимой?              Холли фыркнула, а Уилл с преувеличенной важностью протопал по траве.              — Похоже, она исчезла навсегда.              Ее выдал тонкий смешок. Он обошел дерево, и она завизжала, когда он аккуратно поймал ее за плечи.              — Попалась!              Они поменялись ролями. Теперь прятался он; Уилл выбрал сарай, хотя это едва ли считалось укрытием. Он специально оставил наполовину видимый носок кроссовка. Она нашла его за секунды, с визгом налетев на него и едва не повалив обоих.              — Ты вообще играть не умеешь! — заявила она между смешками.              — Я усыпляю твою бдительность, — сказал он, отряхивая джинсы от травы. — Это стратегия.              Холли закатила глаза, напоминая Уиллу своих старших брата и сестру.              — Ладно, теперь по-настоящему. Типа, совсем по-настоящему. Я не буду тебе поддаваться.              — О нет, — сухо ответил он. — Как страшно.              — Считай громко! — крикнула она через плечо.              Уилл закатил глаза и вздохнул, снова прижимая ладони к стволу дерева и на этот раз крепче зажмуриваясь.              — Один… два… три…              Он слушал, как ее шаги грохочут по двору, затем стихают у дальнего забора. Потом тихий шорох. Скрип дерева. Шепот листвы.              — Семь… восемь… девять… десять. Кто не спрятался, я…              Он открыл глаза, и двор встретил его пустотой.              Уилл прищурился, осматривая знакомые места. Ни вспышки синей футболки между деревьями. Ни носков под столом. Цепь качелей висела неподвижно. Солнце низко и мутно подсвечивало забор, превращая доски в ряд бледных ребер. Единственное движение — медленное, ленивое покачивание веток высоко наверху, куда Холли никак не могла забраться.              — О-о-о, Героиня Холли, — пропел он. — Где ты прячешься? Могучая воительница бежала с поля боя? — Он заглянул за клен, снова проверил под столом, приподнял край брезента у сарая. — Я начну брать плату за спасение, — добавил он вполголоса. — Серьезно, Холли, ты не настолько хитрая.              Ответа не было.              Шутка застряла у него в горле.              Двор накрыла слишком долгая неподвижность. Уилл постоял, прислушиваясь к возможному шороху кроссовок или приглушенному смешку. Ничего. Только далекое гудение машин и шепот листьев над головой. Небольшой укол тревоги надавил под ребрами, настойчиво, умоляюще, заставляя вспомнить то, чего он не хотел вспоминать.              Он начал с простых мест.              Сначала заглянул за сарай, отодвинув свисающую ветку. Грабли криво прислонялись к стене, треснувшее пластиковое ведро лежало на боку, паутина тянулась по углам. Холли не было.              Потом он пошел вдоль забора. В земле наполовину утонял потрепанный бейсбольный мяч, забытый еще со времен Разлома; швы разлохмачены, потускневшие. И все равно никакого следа.              Затем он присел, чтобы заглянуть под крыльцо. Пыль покрывала балки, в темноте валялись раздавленные банки из-под газировки — и ни одной упрямой десятилетней девчонки, спрятавшейся там, где нельзя.              — Холли, ну хватит, — попробовал он снова. — Это не смешно.              Но ответил лишь ветер. Свободный лист проскользнул по двору, насмешливо, как в мультфильме. Звуки вокруг вдруг обострились: далекий гул машины стал низким, угрожающим рычанием. В ветвях закаркала ворона, и сердце Уилла загрохотало прямо в ушах.              Она обещала, что не будет ему поддаваться. Но она также обещала не терять дом из виду.              — Холли! — крикнул он. — Все, ты выиграла! Я слишком долго ищу!              Тишина.              Она раздулась, надавила на виски. Уилл рванул за линию забора, и воздух сразу стал тяжелее, гуще, будто лес выдохнул прямо ему в лицо. Дыхание сбивалось, короткими рывками; он пытался проглотить их, прежде чем они превратятся во что-то ужасное              Каждый хруст листа под подошвой заставлял его вздрагивать так сильно, что ему становилось стыдно. Он оглядывался назад, словно Холли могла вдруг появиться и рассмеяться над его драматизмом. Но двор оставался пустым. Лес ждал. А ноги все равно медленно и неохотно несли его вперед.              Он потер ладони о джинсы. Раз. Два. Заземляясь, как учила мама. Но все вокруг все равно казалось неправильным. Тени слишком длинные. Забор слишком далеко. Сердце слишком громкое, слишком влажное. И Холли все еще не отвечала.              Он сделал шаг к лесу. Потом еще один.              Под пологом деревьев воздух изменился. Запах нагретой солнцем травы уступил место холодной земле и слабой гнили опавших листьев. Была весна, но токсичные споры, проникшие в Хоукинс после Разлома, заставляли большинство растений неохотно появляться в этом сезоне.              Асфальт под ногами сменился неровной почвой, скользкой от мокрой мульчи и сломанных веток. Уилл шел слишком осторожно. В прошлый раз, когда он упал в лесу, он не переставал падать. Он провалился слишком далеко, слишком быстро, прямо сквозь тонкую кожу между мирами, туда, где никто не должен был оказаться. Туда, где ему больше не позволили принадлежать самому себе.              На долю секунды деревья двоились: стволы превращались в длинные, костлявые колонны, увитые лозами, которые не были лозами; тени дергались, будто у них было собственное дыхание. Земля казалась ниже, мягче, словно хотела прогнуться и проглотить его целиком. Воздух был металлическим на вкус, с пылью старого химического привкуса, от которого он раньше просыпался, задыхаясь. Желудок скрутило.              Нет. Не сейчас. Не так.              Уилл судорожно втянул воздух, руки дрожали. Он попытался успокоить дрожь в груди, напоминая себе (вслух, возможно, он не был уверен), что сейчас важнее всего Холли. Ему нужно найти ее. Нужно быть здесь, а не там. Рациональная часть мозга шептала, что Холли, скорее всего, прячется за каким-нибудь бревном, изо всех сил стараясь не захихикать, ожидая, когда он пройдет мимо.              Остальная его часть помнила, как это — открыть рот, закричать и не услышать ничего.              — ХОЛЛИ!              Деревья проглотили ее имя и не отдали ничего взамен.              Его рука беспомощно дернулась у бедра, прежде чем он наконец потянулся за опорой, и пальцы скользнули по ближайшему стволу.              Кора поддалась под его кончиками пальцев, мягче, чем должна была быть. Теплая. Неправильная. На один ужасный миг он почувствовал под ладонью медленный, вялый толчок, будто у дерева был пульс.              Он отдернул руку так резко, что ногти оцарапали собственную кожу.              Мысли перестали складываться в предложения, распались на острые, панические обломки.              Только не она.              Пожалуйста, не она. Не снова.              Забери меня…              Забери меня, мне все равно, только не ее, пожалуйста, пожалуйста…              Слова грохотали у него в черепе так громко, что лес должен был их услышать. Так громко, что если что-то или кто-то слушал, оно точно знало, какую сделку предлагал Уилл Байерс.              Этот ком, чертов тошнотворный ком, снова поднялся в горле, и все, о чем он мог думать, что его кошмары, которые никогда не были просто кошмарами, вот-вот станут реальностью Холли. Он не мог этого допустить. Ни с кем. Тем более с ней. Потерять себя, всю свою жизнь, потому что ты не смог найти дорогу домой. Похищенной. Сломанной. Брошенной.              Он не хотел этого для Холли. Господи, сама мысль была невыносимой. Ей было десять, она была яркой, цельной, такой, каким он едва помнил себя. Она все еще верила, что люди приходят, если позвать их по имени. Все еще верила, что лес — это просто лес. Она заслуживала расти без того, чтобы из деревьев тянулась тьма и решала за нее ее историю. Она заслуживала вернуться другой только потому, что стала выше или смелее — а не потому, что мир отнял у нее что-то, что никогда нельзя вернуть.              Мысль о том, что она может стать такой же, как он, скрутила ему желудок, заставила ком подняться еще выше, царапая заднюю стенку рта.              — ХОЛЛИ! — заорал Уилл, так громко, что голос треснул. — Где ты? Пожалуйста! Холли! — снова попытался он, но деревья слишком легко поймали это слово и проглотили его целиком. Ничего не вернулось. Ни смеха. Ни шороха кроссовок. Даже вспугнутой птицы. Слишком тихо. — Холли, пожалуйста! — выдавил он, и голос стал тоньше. — Ну же! Это не… ты не можешь… Холли!              Он споткнулся, едва не упав на корень, которого не заметил. Руки дрожали так сильно, что он сначала хватал воздух, потом ближайший ствол, потом — ничего. Дыхание рвалось короткими, сбивчивыми вдохами, которые не имели смысла, не наполняли грудь, не помогали.              — Холли! — имя надломилось посередине, задушенное в горле. — Ответь мне! Пожалуйста, ответь мне!              Он закрутился на месте, дико оглядывая тени, которые казались слишком неподвижными. Лес сомкнулся ближе и казался до противного тихим, словно ждал, что он сделает дальше. Тишина ощущалась намеренной. Злой.              — Холли, ты выиграла! — голос уже дрожал полностью. — Ты выиграла, ладно? Пожалуйста, просто… выйди! Просто скажи, где ты!              Сердце билось о ребра так сильно, что каждый вдох отдавал вкусом старой земли и поднимающимся ужасом. Ладони жгло там, где он содрал их о кору — жжение было слишком близко к памяти о холодных, мертвых лианах.              — ХОЛЛИ! — снова закричал он. — ХОЛЛИ, ПОЖАЛУЙСТА!              Он рванулся вперед, наполовину бегом, наполовину спотыкаясь, раздвигая ветки.              — Не делай так… не… Холли, пожалуйста, не делай этого со мной, только не ты, Господи, не она, пожалуйста, пожалуйста…              Где-то слева хрустнула ветка.              Все тело Уилла дернулось к звуку, дыхание застряло в груди. А потом…              — Уилл?              Он обернулся так резко, что чуть не поскользнулся. Она стояла там, стряхивая грязь с юбки; щеки раскрасневшиеся от бега, глаза сияющие, будто все это было игрой. Целая. Невредимая. Что-то внутри него раскололось настежь.              Он не думал. Просто схватил ее, обняв за плечи, вжимая в грудь, выдыхая рвано, судорожно.              — Холли, — захрипел он; голос ломался так сильно, что жгло горло. — Боже мой… Холли! О чем ты вообще думала?!              — Эй… Уилл? Я не могу… не могу дышать…              — Ты исчезла! — сорвалось у него, резче, чем он когда-либо хотел звучать; злость вылилась потому, что ужасу больше некуда было деваться. — Ты не отвечала мне! Я кричал тебе… я думал… — Голос сорвался. Он прижал ладонь к затылку Холли, пальцы все еще дрожали, глаза жгло. — Я думал, что тебя забрали. Я думал, что потерял тебя.              — Я не слышала тебя, — ее маленькие руки тянули его за рукав. — Прости, Уилл, — она нахмурилась. — Я не хотела, к-клянусь… я просто гналась за кроликом. Он был белый и очень быстрый, и мне просто хотелось посмотреть, куда он побежит.              Уилл отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть на нее. Вина была написана на ее лице.              — Ты не можешь так делать, — сказал он натянутым голосом. — Ты не можешь просто убегать в лес, будто… будто с тобой ничего не может случиться. Я не могу… — Горло сжалось. — Ты должна сказать мне, если куда-то идешь. Ты меня слышишь?              Холли резко кивнула.              — Прости, — прошептала она. — Кролик был очень быстрый, и я забыла тебе сказать…              — Кролик? — Уилл нахмурился, наконец уловив суть. — Ты убежала так далеко из-за кролика? Холли, мы вообще не должны были сюда заходить…              — Я знаю, — пробормотала она, шаркая носками по земле. — Я не хотела уходить далеко. Я просто… я увидела его, когда пряталась, и пошла за ним, а потом он прыгнул еще раз, и еще, и… — Она беспомощно пожала плечами, и ее глаза наполнились слезами. — Прости.              Уилл провел рукой по лицу. Кролик. Она гналась за кроликом. Он так сильно сжал губы, что стало больно.              — А потом, — продолжила Холли, и ее голос на секунду повеселел, — я встретила мистера Генри.              Голова Уилла резко поднялась.              — Мистера… кого?              — Генри, — повторила она. — Он нашел меня, когда я играла с кроликом, пока он проверял почву своим прибором, а потом начал рассказывать мне интересные факты про животных. Например, ты знал, что некоторые лягушки могут замерзать и потом снова просыпаться? Круто, правда? Как думаешь, это вдохновило «Принцессу и лягушку»? Хочешь нарисовать это со мной…              — Холли, — жестко сказал Уилл. — Какого мужчину? С кем ты разговаривала?              Она посмотрела на него так, будто он задал самый глупый вопрос на свете, и указала ему за спину.              — С ним!              Уилл мгновенно обернулся и увидел высокого светловолосого мужчину в темной куртке, стоящего неподалеку с рукой, поднятой в маленьком, небрежном приветственном жесте. Паника взметнулась в нем, и он тут же сжал руку Холли, вставая между ней и незнакомцем.              Мужчина тихо усмехнулся, засовывая планшет под руку. На его шее висел шнурок с ламинированным бейджем — маленький квадратик с печатью и мелким текстом, возможно, что-то про Индиану, если бы Уилл был ближе и мог разглядеть.              На секунду его мозг просто отказался все это связать. Лес. Холли. Взрослый мужчина. Улыбка. Его тело решило за него.              — Кто ты, черт возьми, такой?              Выражение лица мужчины не изменилось. Он опустил руку от жеста приветствия медленным, почти изящным движением кисти.              — Кажется, твоя маленькая подруга уже представила меня.              Уилл притянул Холли ближе. Она тихо стукнулась о его бедро.              — Ты не ответил на мой вопрос, — сказал он. — Кто ты?              Мужчина приподнял брови.              — Просто Генри, — ответил он. — Управление по охране окружающей среды штата. — Он приподнял планшет ровно настолько, чтобы Уилл успел заметить бланк с шапкой, а затем снова опустил его. — Здоровье деревьев, анализ почвы. Проверяем на инфекции. Иногда приходится заходить на частную территорию.              Взгляд Уилла метнулся к бейджу — блестящий, чистый, вроде бы ничего странного. Почти. Большую часть эмблемы закрывал большой палец Генри.              Генри сменил позу, разворачиваясь так, чтобы стоять прямо напротив Уилла.              — Нашел ее одну, гладила кролика, — сказал он. — Я как раз собирался отвести ее обратно. Не хотел тебя напугать.              — Ты меня не напугал, — выпалил Уилл слишком быстро.              — Если ты так говоришь.              Челюсть Уилла сама собой напряглась. Хвостик Холли качнулся, коснувшись его руки.              Генри сделал крошечный шаг ближе, ровно настолько, чтобы Уилл уловил слабый запах холодной хвои. Он инстинктивно отступил, и Холли пискнула, когда он почти наступил ей на ноги.              — Ты, должно быть, глаз с нее не спускаешь, — заметил Генри, улыбаясь Холли. Та захихикала. — Хорошая привычка.              Уилл напрягся.              — Не спускаю.              — М-м. — Взгляд Генри медленно скользнул с руки Уилла на плечах Холли к его горлу. Он лениво моргнул. — Это заметно.              В животе у Уилла что-то странно перевернулось, кажется, от недоедания; он только сейчас вспомнил, что так и не съел тот сэндвич.              Вдруг Холли выскользнула из-под его руки и подпрыгнула вперед, почти встав на носочки. Слова вырвались из нее быстрым потоком, словно она держала их в себе все это время:              — Мистер Генри сказал, что лягушки могут замерзать, прям совсем замерзать, а потом просыпаться, будто нажали на паузу! Как думаешь, мистер Кларк разрешит нам провести такой эксперимент в школе?              Взгляд Генри так и остался прикован к Уиллу.              — Любознательный ум, — сказал он. — Ты напоминаешь мне мою младшую сестру. Хотя я никогда не был таким мягким, как твой брат.              — Уилл мне не настоящий брат, — весело сообщила Холли. — Но он друг Майка. Ну, как эти двойные эскимо, когда отламываешь одно и получается два. Наверное, он мне как брат.              — Вот как? — Генри приподнял бровь. — Майка?              Холли уже открыла рот снова.              — Холли, — тихо предупредил Уилл.              Генри перевел взгляд с одного на другого, уголки его губ слегка приподнялись.              Он выдержал паузу, затем снова улыбнулся Холли.              — И где же сейчас вторая половинка этого эскимо?              — Не знаю, он просто нас оставил одних.              — Холли, — Уилл сжал ее ладонь, предупреждая. Ей правда стоило перестать рассказывать этому человеку что-либо. — Пойдем.              Генри выпрямился, стряхивая сосновую иголку с рукава.              — Ты очень ее защищаешь, — сказал он, позволяя словам повиснуть в воздухе.              Уилл свирепо посмотрел на него. Это что было? Упрек?              — Ей десять, — сказал он, поворачиваясь к Холли и вставая так, чтобы Генри не оказался у них за спиной. — Ей нельзя быть одной в лесу.              — Мне почти одиннадцать, — возразила Холли.              — Тебе все равно нельзя быть одной в лесу, — резко ответил Уилл, хотя резкость прозвучала дрожью, а не уверенностью.              Генри слегка присел рядом с Холли, слушая, как она рассказывает что-то еще — очередной факт о почве или животных. Но Уилл не мог сосредоточиться. Его мысли уже унесло обратно к Майку у велостоянки, к злости и отвращению на его лице, к удару, к крови на костяшках, к тому, как Майк ушел, оставив Уилла одного с Холли, чтобы поехать к Дастину. Майк…              Уилл больше не хотел здесь стоять.              — Ладно, — он прочистил горло. — Нам пора назад. Миссис Уилер с ума сойдет.              Холли протяжно застонала.              — Холли, — сказал Уилл. — Серьезно.              Она закатила глаза.              — Ты в последнее время прям как она, — простонала Холли, но все же вложила свою руку в его.              Генри перехватил планшет поудобнее и пошел следом, держась на шаг позади, когда они повернули к тропинке обратно. Дорога к двору Уилеров показалась длиннее, чем путь сюда.              Холли то и дело убегала вперед, напевая что-то без мелодии, потом возвращалась, как йо-йо на невидимой нитке. Генри шел рядом с Уиллом, чуть сбоку, достаточно близко, чтобы, если Уилл повернул голову, они оказались бы на уровне глаз.              Ну. Не совсем на уровне глаз.              Мужчина был выше большинства знакомых Уиллу парней в городе — почти как Хоппер. Он двигался с той спокойной, неторопливой уверенностью, с какой взрослые мужчины ходят в полицейских сериалах.              — Итак, — сказал Генри после паузы, которую нарушало лишь мычание Холли. — Почему она сказала, что вы с ее братом как парные эскимо?              У Уилла запылали уши, жар пополз по шее.              — Мы, эм… — он сглотнул. — Наш старый дом продали, когда мы уехали, а когда вернулись, было уже поздно искать новый. Так что моя семья сейчас живет у них.              Генри склонил голову.              — И почему вы вернулись, когда так много людей покидают Хоукинс?              Уилл непроизвольно замедлил шаг. Листья под ботинками захрустели.              — Я…              Что он мог сказать этому незнакомцу, не выдав, что его сестра обладает сверхспособностями и, возможно, является единственным ключом к спасению города от чудовищного маньяка?              — Все, кого я знаю, здесь, — тихо сказал он. — Я не мог… просто их оставить.              Генри тихо хмыкнул, затем поднял голову и окинул взглядом лес. С его губ сорвался едва слышный свист.              — Может, что-то здесь хотело, чтобы ты вернулся, — сказал он, глядя прямо на Уилла.              Уилл шагнул еще немного в сторону.              — Да, — пробормотал он. — Может быть. Не знаю, — добавил он уже рассеянно, потому что Холли снова поскакала слишком быстро вперед, увеличивая расстояние между ними.              Когда двор Уилеров показался впереди, Генри неопределенно кивнул.              — Хороший район, — сказал он. — Тихий.              Его взгляд скользнул по деревьям вдоль дорожки.              — Я в этом месяце много хожу по Хоукинсу. Проверяю почву, сток воды… все это захватывающее дело. И трудно не заметить, насколько сильно одни районы отличаются от других.              Уилл его проигнорировал.              Холли перепрыгнула через поваленное бревно и закружилась, пока снова не оказалась прямо перед ними.              — У него есть такая штука, которую он втыкает в землю, — сообщила она Уиллу. — Как металлическая трубочка! А потом вытаскивает, и она вся в грязи. Фу.              — Это почвенный керн, — пояснил Генри, его улыбка на секунду стала шире. — Он показывает, что происходит под поверхностью.              Уилл поднял взгляд.              — Ты… делаешь это везде?              — Почти, — пожал плечами Генри. — Кюветы вдоль дорог. Кукурузные поля. Леса вроде этого. Везде, куда люди не смотрят, пока что-то не пойдет не так. — Он мельком посмотрел на Уилла. — Мне больше всего нравятся леса. Они честные.              Холли фыркнула.              — Деревья не умеют говорить.              — В этом и смысл, — сказал Генри. — Люди говорят постоянно и почти никогда не имеют в виду то, что говорят. Деревья не утруждаются. Нужно просто быть внимательным.              У Уилла сжалось горло. Он не знал почему, но эти слова его напрягли.              Генри, должно быть, заметил перемену в его лице, потому что следующие слова прозвучали легче.              — В любом случае… прости, если я тебя напугал.              — Ты меня не напугал, — снова автоматически ответил Уилл, хотя они оба знали, что это неправда.              Генри продолжал улыбаться.              Мимо подул ветерок, зацепив кончики его волос, которые были слишком длинные для учителя и слишком аккуратно уложенные для отца семейства. Его руки, сжимающие планшет, выглядели сильными, но не грубыми; под кожей едва проступали вены. Мелкие складки у глаз, когда он улыбался — как с рекламных снимков, подумал Уилл, как у мужчин, прислоняющихся к машинам в журналах, которые миссис Уилер оставляла на журнальном столике.              Густые деревья поредели, и показалась граница заднего двора Уилеров. Увидев забор и сарай, Уилл едва не осел от облегчения.              И тут Генри остановился.              — Я оставлю вас здесь, — сказал он. — Не хочу, чтобы ваши родители решили, будто какой-то правительственный тип за ними шпионит.              Холли радостно помахала ему.              — А можно я когда-нибудь еще посмотрю на эту грязную штуку? Вы говорили, там жуки!              — Если мама разрешит, — ответил Генри. — И если нам снова понадобится проверить почву.              Его взгляд скользнул обратно к Уиллу.              — Присматривай за ней, ладно? Не всем здесь можно доверять.              Уилл нахмурился. Ему не понравился этот намек.              — Да. Я знаю.              Генри слегка кивнул.              — Рад был познакомиться, Уилл. Я еще какое-то время буду в городе. Может, еще увидимся.              Уилл надеялся, что нет, но у Холли, похоже, было прямо противоположное желание.              — Хотите зайти? — весело спросила она. — Уилл может показать вам свои рисунки!              Сердце Уилла подпрыгнуло.              — Холли, нет, — прошипел он ей на ухо. — Нам нельзя пускать незнакомых людей, когда мы одни.              Холли замерла, а затем мгновенно сменила курс.              — Тогда Генри может прийти завтра! У нас будет ужин в честь дня рождения Уилла. Все будут дома, так что это нормально!              Уилл застыл.              — Это очень мило с твоей стороны, Холли, — мягко сказал Генри; его взгляд был ласковым, направленным на Уилла. — Я… подумаю.              Холли уже взбежала по ступенькам крыльца, болтая о закусках. Генри сделал несколько шагов прочь, затем остановился.              Уилл задержался на крыльце.              Мужчина шел вдоль линии деревьев; солнечный свет цеплялся за его волосы, фигура выглядела собранной, аккуратной. Просто человек. Обычный человек.              Уилл ждал. Ждал, пока Генри скроется из виду, уйдет от дома Уилеров, от квартала, от…              Генри остановился в паре футов от дороги и повернул голову ровно настолько, чтобы посмотреть на Уилла.              В тот же миг по позвоночнику Уилла прокатился холодно-горячий спазм, поднимаясь и вцепляясь в загривок. Дыхание застряло в груди.              Уилл слишком резко отвел взгляд и почти споткнулся, врываясь в дом. Дверь грохнула в раме, он запер ее один раз, второй и навалился всем телом. Господи, как он стал таким жалким? Он даже не мог нормально поговорить с незнакомцем, не испытывая желания сбежать и спрятаться.              Холли стояла в дверях кухни, совершенно невозмутимая после всего произошедшего.              — Уилл, сделаешь мне перекус?              Во рту было слишком сухо, чтобы ответить, и Уилл просто кивнул, проходя мимо нее, возвращаясь к знакомым движениям: открывая шкафчики, доставая хлеб, намазывая арахисовое масло.              Когда она наконец устроилась перед телевизором, Уилл остановился у кухонного стола. Он упер руки в поверхность, опустив голову и все еще слишком быстро дыша.              Такой бесполезный. Такой жалкий. Как он вообще позволил себе подумать, что сможет заботиться о Холли так, как Джонатан заботился о нем, если он едва не потерял ее в лесу из-за дурацкой игры в прятки? Как он мог защитить ее, если сходил с ума от паранойи и страха из-за какого-то случайного мужчины, который, вообще-то, и помог ему не потерять Холли?              Сэндвич, который он сделал себе, так и остался лежать на столе. Несмотря на голод, настойчиво сжимающий желудок, у Уилла не нашлось сил его съесть.              Он все еще чувствовал это, застрявшее в горле.