Святочный бал уродцев

Движенье от братства до родства

В преддверье Христова Рождества

Цветы и руины торжества

В декабрьской стуже

В этом году святочный бал оборотней, который Сэйки Боан про себя уже обозвал балом уродцев, пройдёт на заброшенном заводе в окрестностях Лондона. Там же проживали местные оборотни, не имеющие документов. А ещё на этом балу оборотни были обязаны предстать в человеческом облике, что не нравилось Сэйки Боану больше всего. Но ради подруги он согласился идти. Он раньше никогда не видел Миам в человеческом обличье. Хоть она и предупреждала его, что является не вполне человеческим существом, Сэйки Боан был поражён. У неё серая кожа, как у кошек под шерстью, большие острые уши, как у эльфов из европейских сказок, и огромные золотые глаза. Всё остальное было, вроде бы, человеческим. Но не таким, как он себе представлял. Она не тонкая и воздушная, скорее даже ширококостная и приземистая. Светло- и тёмно-рыжие пряди густых прямых волос перемежались точно так же, как полоски на её кошачьей шкурке. — Ты всё ещё кошка, — сказал Сэйки Боан и тут же прикусил язык: у оборотней не принято критиковать человеческую внешность. Но Миам лишь рассмеялась, закружившись по комнате в свободном белоснежном платье в пол, напоминающем о жаре пустыни и вечном лете. — Я знаю. А ты не дерзи старшим, мальчишка. На вид ей можно было дать от силы лет семнадцать. Сэйки Боан же жил на свете сто двадцать лет, последние восемьдесят из которых выглядел на сорок. Вернее, господин Сэйки, юрист из Нагасаки, погиб в ядерном апокалипсисе, и из его пепла родилось новое существо. А Миам… Он часто забывал, что она старше пирамид. — Ты собрался идти в этом? — Миам обошла его вокруг, придирчиво обнюхивая, — Костюм мертвеца. Сколько раз я говорила, что это плохая примета? Тем более, на балу все мужчины должны быть в латах. — Но я не воин… — Не спорь! Вот! Ради тебя, братишка, пришлось ограбить музей. Не волнуйся, я проверила — их никто до тебя не носил. Она достала из ниши в стене совершенно роскошные сияющие доспехи самурая. — Сестра… — едва выдавил из себя обалдевший Сэйки Боан, — Я даже не знаю, что сказать… — Спасибо подойдёт, — подмигнула Миам. — Спасибо… В тот августовский день господин Сэйки решил устроить себе выходной. В последнее время он так измотал себя работой, что начал терять сон. Это обстоятельство не могло не сказаться на его продуктивности, а значит, хотя бы один выходной ему нужен. Оглядев свой дом, доставшийся от родителей, некогда уютный и сияющий чистотой, он ужаснулся и перестал грызть себя за пропущенный рабочий день. Этому дому необходима генеральная уборка, а то и ремонт. Нет, в таком свинарнике, однозначно, жить нельзя. Выкинув огромный мешок объедков и прочего мусора, Сэйки Боан остановился в саду, подставив лицо утреннему солнцу, и призадумался о смысле своего существования. И никакого особенного смысла не нашёл. Всё, чем он являлся — это его работа. Он выбрал неудачное время открыть свою практику: во время войны людям немножко не до юридических консультаций. Но выбора не было. Конфликт с начальством поставил крест на его карьере в фирме, а быть вечным клерком господин Сэйки не желал. Ведь он — это его работа и больше ничего. Ему сорок лет, ни жены, ни даже любовницы, ни детей. Только грязный дом и работа. Он вздохнул и собрался было уже направиться отмывать дом дальше, как свет, что озарял его лицо, стал в тысячу раз ярче. Казалось этот свет выжигает его глаза даже сквозь закрытые веки. Не успев испугаться, он упал на землю, как учили на занятиях по гражданской обороне, но было поздно. Страшный жар, пришедший вслед за светом и оглушающим грохотом, уже оплавил его плоть, как пластилин. А потом пришёл ветер, что снёс его дом, выкорчевал его сад и протащил его самого по земле, подбросил его, как пушинку, и швырнув на обломки его дома. Сэйки Боан даже удивился, что ещё жив. Он равнодушно смотрел, как слезает кожа с его рук. «Наверное, это та самая новая американская бомба, о которой говорили вчера беженцы и Хиросимы», — подумал он. А потом перестал видеть и думать, потому что у него вытекли глаза и расплавился мозг. Господин Сэйки явился на место работы, так как даже ядерный взрыв не мог стать уважительной причиной для ещё одного выходного. Очнувшись ночью, он не удивился, что жив и даже невредим. Ощупав лицо, он не удивился и тому, что уцелели даже очки. Кругом бушевали пожары, отчего ночь была светлее дня. Обнаружив, что одежда на нём сгорела и тщетно обшарив развалины дома, он поплёлся по направлению к центру города в чём был. Обнаружив во дворе чудом уцелевшего дома почти нетронутого огнём мертвеца в дорогом европейском костюме, Сэйки Боан, не раздумывая, раздел его. Ни воды, ни электричества в деловом квартале не было. Только трупы и ещё живые, шарящие в развалинах. Ерзая на стуле за расколотым пополам столом возле разбитого окна, в неудобном пахнущем гарью и мертвецом костюме, который был сильно ему великоват, господин Сэйки не знал, что ответить клиентам, которые приходили к нему с одним лишь вопросом: и что же теперь? Закрывшись в туалете, он из всех сил пытался подавить накатывающую панику, используя дыхательную гимнастику. В темноте его дрожащие руки начали светиться, будто превращаясь в звериные лапы. «Это конец», — подумал Сэйки Боан и разрыдался, из-за обезвоживания, без слёз. Он тёр красные глаза, пытаясь разглядеть свои записи, но ему мешала мутная пелена. Сняв, наконец, очки, он обомлел. Очень плохое с детства зрение, которое не позволило ему попасть на фронт, стало идеальным. Он слышал, что в Хиросиме люди слепли от радиации, на не наоборот. Решив подумать об этом позже, господин Сэйки отправился домой. Шли месяцы, город постепенно возвращался к жизни, а Сэйки Боан всё никак не умирал. Он решил не ходить к врачу, ведь больницы забиты ранеными и умирающими от лучевой болезни. А он может ходить и даже работать. Незачем занимать место того, кто нуждается в помощи сильнее него. Его руки временами светились, а лицо в неверном отражении в воде порой казалось похожим на лисью морду. Он старался не думать о том, что, возможно, сходит с ума и продолжал работать. Сэйки Боан уже построил из обломков своего дома некое подобие жилища, когда к нему явились оккупанты. Американский лейтенант в сопровождении двух солдат обходил выживших и при помощи листовок сообщал, что развалины будут снесены, так как американской армии нужна дорога, которую решено проложить здесь. Немногочисленные выжившие соседи лишь пожимали плечами, веря словам американцев, что им предоставят общежитие. Но не Сэйки Боан. Ярость, что месяцами тлела в нём, вдруг вырвалась на волю. Он крыл опешивших американцев последними словами по-японски, зная, что они не понимают, но остановиться не мог. Он остервенело выплёскивал свою ненависть и желание отомстить за ядерную бомбу, за свою загубленную жизнь, за тысячи других бессмысленно прерванных жизней. Остановился только тогда, когда у него снова начали светиться руки. Но замолчал он лишь оттого, что потерял дар речи, так как превратился в лиса. Опешившие американцы отступили на шаг, один из солдат вскинул автомат, но это его не спасло: взбесившееся животное перегрызло глотки всем троим за считанные секунды. Лис легко спрятался на корабле, где охотился на крыс и не задумывался о том, что натворил. Им двигало лишь желание убежать и выжить. Из Китая лис на товарном поезде попал в Советский Союз, где обернулся и был схвачен как шпион. Вновь обернулся, вновь всех убил и больше не принимал человеческий облик. Скитаясь лисом по русским лесам, он постепенно забывал, кто он и откуда. Лишь желание бежать подальше от места, где он родился, двигало им. Он двигался по Европе, пока не осел на острове, решив, что дальше земли нет, и его путь окончен. Больным облезлым лисом он ковырялся в британских помойках и дрался с собаками, продолжая терять свой человеческий разум. Несколько раз его подстрелили, а однажды даже усыпили, но ядерному лису всё было нипочём. Он уже почти окончательно превратился в животное, когда встретил Миам. Увидев на своей помойке холёную жирную рыжую кошку, он бросился, чтобы растерзать её, но остатками разума уловил в своём угасающем сознании человеческую речь. — А ну-ка стой, братишка, — сказала кошка. И Сэйки Боан остановился.