Анатомия ненависти: Сломанный ритм

***

Запах больницы — это запах поражения. Ран Хайтани ненавидел его каждой клеткой своего тела. Он ненавидел едкую хлорку, выедающую слизистую, дешевый горелый кофе из автомата и этот специфический, едва уловимый аромат обреченности, который исходил от людей в белых халатах. В Роппонги он привык к запаху дорогого парфюма, выхлопных газов и адреналина. Здесь же мир сузился до скрипа подошв по линолеуму и мерного писка мониторов. Риндо лежал на каталке, и его лицо было бледнее простыней, которыми он был укрыт. Младший брат, всегда такой колючий, подвижный и дерзкий, сейчас казался пустой оболочкой. Врачи что-то говорили о «компрессионном переломе», «нестабильности сегментов» и «минимальных шансах на полную регенерацию». Для Рана это звучало просто: твой брат больше не встанет. — Вы понимаете, что случай критический? — врач не смотрел Рану в глаза. Он смотрел в планшет, словно цифры и графики были важнее человеческой плоти. — Операция на позвоночнике, имплантаты, последующая многомесячная реабилитация в частном центре... Это астрономические суммы. Ран не мигая смотрел на Риндо. Тот был без сознания, его веки подрагивали, а дыхание было прерывистым и слабым. Ран поправил рукав своей куртки, на которой уже запеклась кровь — и его собственная, и чужая, и, что самое страшное, кровь брата. — Мне плевать на астрономию, — голос Рана прозвучал хрипло, как скрежет металла по стеклу. — Просто назовите сумму. Я не спрашиваю «возможно ли это». Я говорю вам: он будет ходить. Сумма, которую врач в итоге вывел на экране, заставила бы любого лидера банды средней руки побледнеть. Это были деньги, которые не заработаешь на перепродаже байков или крышевании клубов Роппонги. Мир «Трех Небожителей» рухнул, оставив после себя только руины, позор проигрыша и счета за палату интенсивной терапии. --- Встреча была назначена на заброшенном складе в порту, где воздух был пропитан солью и гнилью. Ран приехал туда на своем байке, который теперь казался ему бесполезной игрушкой из прошлой жизни. Майки сидел на груде старых деревянных ящиков. Он выглядел маленьким, почти хрупким в этом огромном пустом пространстве, но от него исходила такая волна подавляющей силы, что воздух казался густым. Его глаза были абсолютно черными, мертвыми — два колодца, в которых утонула всякая человечность. Рядом, словно верный пес, замер Санзу Харучиё. Он лениво поигрывал рукоятью катаны, и на его губах застыла предвкушающая, безумная ухмылка. Ран не кланялся. Он просто стоял в круге света от единственной пыльной лампы, чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла. — Слышал, младший Хайтани сломался, — голос Майки был тихим, но он резал тишину острее лезвия. — Жаль. Он был хорошим бойцом. Эффективным. — Он вернется в строй, — отрезал Ран, и его челюсть сжалась так сильно, что зубы скрипнули. — Мне нужны деньги. Очень много денег, Майки. И доступ к лучшим клиникам, которые не задают вопросов полиции. Майки медленно перевел взгляд на Рана. В этом взгляде не было сочувствия — только холодный, почти машинный расчет. — Ты знаешь, что я строю не просто банду, Ран. «Бонтен» — это не игра в героев Токио. Это организация, которая сожрет этот город, — Майки легко спрыгнул с ящиков. Его шаги были абсолютно бесшумными, словно он был призраком. — Мне нужны люди, у которых нет ничего, кроме меня. Которые сделают всё. Без вопросов. Без морали. Без права на «нет». Ты готов стать моим псом? Забыть о чести Роппонги, о своих принципах и просто… исполнять? Ран на мгновение закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыла картина: пальцы Риндо, которые слабо, едва заметно дрожали на белой простыне. Риндо, который всегда шел за ним. Риндо, который сломался, защищая их общие амбиции. — Моя жизнь в обмен на его ноги, — Ран медленно опустился на одно колено, склоняя голову. Это было физически больно — ломать собственную гордость, но сейчас она стоила меньше, чем пачка таблеток. — Делай со мной, что хочешь. — Хорошо, — Майки едва заметно улыбнулся кончиками губ. — Санзу даст тебе адрес. Там человек, который слишком много болтает о делах «Бонтена». Нам не нужны свидетели нашего становления. Заставь его замолчать навсегда. Это будет твой первый взнос. Считай это вступительным экзаменом. Санзу подошел ближе, протягивая листок бумаги. В его глазах читалось торжество — он обожал видеть, как сильные люди ломаются и встают на колени. — Добро пожаловать в ад, Хайтани, — прошептал Санзу, скалясь. --- Ран вернулся в больницу глубокой ночью. Его руки были тщательно вымыты с мылом трижды, кожа покраснела от трения, но ему всё равно казалось, что под ногтями запеклась чужая кровь. Первый заказ был исполнен быстро, чисто и грязно одновременно. Он не чувствовал раскаяния — только тяжесть в желудке и странную пустоту в груди. Он стоял у панорамного окна в конце коридора реанимации, глядя на огни ночного Токио. Город жил, смеялся, спал, и ему не было дела до одного сломленного парня в палате №402. Внезапную тишину коридора разорвали быстрые, хаотичные шаги. Ран обернулся. Навстречу ему, едва не сбивая с ног заспанную медсестру, неслись двое. Он узнал их мгновенно, даже в тусклом дежурном освещении. Близнецы Кавата. Соя — «Энгри» — выглядел так, будто готов был разрыдаться прямо здесь. Его голубые кудри были спутаны, лицо покраснело, а в глазах застыла такая смесь вины и ужаса, что на него было больно смотреть. Нахоя — «Смайли» — шел чуть впереди. Его привычная, вечная улыбка сейчас больше напоминала посмертную маску или оскал раненого зверя. Она не достигала глаз. — Уйди с дороги, Хайтани, — прошипел Нахоя, останавливаясь в паре метров от него. Его дыхание было сбитым, как будто он бежал сюда пешком от самого дома. — Мы пришли к Риндо. — К нему нельзя, — холодно ответил Ран, преграждая путь к двойным дверям отделения. Он выпрямился, возвращая себе привычный вид надменного лидера, хотя внутри всё дрожало от усталости. — И меньше всего он сейчас хочет видеть тех, из-за кого оказался на этой койке. — Это была битва! — голос Сои сорвался на крик, который эхом разнесся по стерильному коридору. — Мы не хотели… мы не знали, что всё так закончится! Ран, пожалуйста… мы просто должны узнать, как он. Я видел, как он упал, я… Соя всхлипнул, закрывая лицо ладонями. Нахоя на мгновение отвел взгляд, и его «улыбка» дрогнула, обнажая чистую, неразбавленную боль. — Пошел вон, Плакса, — Ран сделал угрожающий шаг вперед. Он был выше, шире в плечах, и сейчас от него исходила такая аура неприкрытой агрессии, что даже воздух вокруг него, казалось, похолодал. — Если ты сейчас же не уберешься отсюда, я добавлю тебе шрамов прямо в этом коридоре. Мне плевать на правила больницы. Нахоя резко выставил руку, отодвигая брата себе за спину. Он подошел к Рану вплотную — так близко, что Ран мог почувствовать запах дорожной пыли и пота, исходящий от его куртки. — Ты думаешь, ты один здесь страдаешь, павлин? — прошептал Нахоя. Его голос был низким и вибрирующим от ярости. — Соя места себе не находит. Мы не враги инвалидам, Хайтани. Мы пришли не злорадствовать. Слово «инвалид» ударило Рана под дых сильнее любого кулака на поле боя. Перед глазами на мгновение потемнело. Он сорвался — рука сама метнулась вперед, хватая Нахою за воротник и впечатывая его лопатками в стену. Послышался глухой удар. — Еще раз… еще хоть один раз назовешь его так, — Ран приблизил свое лицо к лицу Нахои, так что их носы почти соприкасались, — и я вырву твой язык. Ты меня понял, Смайли? Нахоя не сопротивлялся. Он даже не попытался ударить в ответ, что было совершенно на него не похоже. Он лишь смотрел в глаза Рана с какой-то странной, пугающей проницательностью. Его взгляд скользнул по лицу Рана, по его идеально уложенным, но теперь растрепанным косам, и спустился ниже. — Ого, — выдохнул Нахоя, и в его голосе прорезалась горькая усмешка. — А ты быстро переоделся. Он кивнул на запястье Рана. Там блестели новые часы — дорогая модель, которую Ран получил авансом от «Бонтена» вместе с пачками купюр. — Твоя одежда, Хайтани… она воняет по-другому, — Нахоя прищурился. — Порох. И еще что-то сладковатое. Смерть? Какую цену ты заплатил Майки, чтобы стоять здесь таким крутым и защищать палату? Ран почувствовал, как пальцы сами разжались. Это было слишком точно. Слишком близко к правде. Нахоя Кавата всегда был проницательным, но сейчас он словно заглянул в самую бездну души Рана. — Уходите, — уже тише сказал Ран, отступая. — Просто уходите. Вам здесь нечего делать. Риндо в коме. Врачи не дают прогнозов. Соя снова всхлипнул, и Нахоя, не сводя глаз с Рана, медленно взял брата за руку. — Мы уйдем, — сказал Нахоя. — Но мы вернемся. Потому что это дерьмо — на всех нас. Они развернулись и пошли к лифту. Соя постоянно оглядывался, его лицо было мокрым от слез. Нахоя шел прямо, его ярко-розовые волосы казались единственным пятном цвета в этом сером мире. Ран остался стоять в коридоре. Он посмотрел на свои ладони. Они были чистыми. Но он знал, что отныне, каждый раз, когда он будет касаться брата, он будет касаться его руками убийцы. Он подошел к двери палаты №402 и прислонился лбом к холодному стеклу. Внутри, в полумраке, опутанный трубками и проводами, лежал смысл его жизни. — Я вытащу тебя, Рин, — прошептал он в пустоту. — Даже если мне придется сжечь этот город до основания. За окном начинался рассвет. Первый день его новой жизни в «Бонтене» вступил в свои права. И этот рассвет был цвета запекшейся крови.