Формы любви

      В райских садах Эллизиума никогда не бывает печалей и грусти, и здесь всегда и отовсюду доносятся песни и смех, и весёлые голоса. Ману один же из немногих, кто избегает их, прячась среди теней деревьев в глубинах бесконечного волшебного леса. Не потому что он скрытен или высокомерен, но мучительное ощущение своей неуместности гонит его прочь, снова и снова заставляя хмурить брови. Как будто ему здесь не место, и он не заслужил быть здесь. Как будто он утратил что-то бесценно-важное, без чего больше не был полным.       Он хмурит брови сильнее и сжимает тунику над грудью, там, где бьётся сердце. Как будто раненое; как будто неполное. Как будто потерявшее что-то, забывшее, что одновременно несло умиротворение покоя и причиняло мучительную нестерпимую боль.       Как многие обитатели Эллизиума, Ману был сотворён из остатков переродившихся душ. Но он был особенным, с самого своего появления, когда впервые осознал себя, был особенным. Чувствовал на себе пристальный взгляд и внимание Дезны, и именно она дала ему такое имя. Ману. Рай.       (желание сердца)       Но почему богиня назвала его так? Он знал, что был создан из единственной души, и прежде чем стать собой, был кем-то очень великим и могущественным. Тёмным. Тронутым злом и хаосом — иногда в длинных снах-медитациях он видел обрывки алых всполохов и блестящих сокровищ. И азарт жажды познания подстёгивал его искать ответы, вместе с тем усиливая ощущение потери. Весьма иронично, ведь прежде чем стать собой, он так не хотел вспоминать...       Иногда приходили лишь образы, иногда он слышал голоса. Иногда были обрывки воспоминаний, и он помнил смертную женщину, давшую ему надежду. Его разбитая душа была черна, но она посеяла в нём осколок света и подарила шанс на искупление. Оказалась милосердна к чудовищу, что вовсе не заслуживало этого, но всё равно подарила ему покой и избавление.       Яркая вспышка ложится недоумением белым ангельским пером на ладони. Он не помнит лица, не помнит имени, не помнит голоса. Помнит лишь благоговение и восторг, и что-то тёплое, неизведанное для абсолютного мрака и черноты, что царили внутри него. Он был чудовищем — это Ману осознал довольно быстро, удивляясь тому, как же тогда сумел заслужить блаженство вечной радости и беззаботности Эллизиума.       «Живи достойно»       Он трепетно сжимал перо, неизвестно как оказавшееся в его руке, и волнение заставляло сердце биться беспокойно. Отдельные слова и размытые образы — но он чувствовал, что это было бесконечно важно. Самое важное, что у него когда-либо было, и что-то, что он утратил, потерял навсегда. Без чего теперь не был полным, мечась слепо в поисках. И это что-то было сильнее времени, сильнее перерождения, оседая внутри горьким пеплом непроходящей тоски и печали.       Вообще-то, этот груз он нёс многие тысячелетия, даже если теперь забыл, а тогда не хотел помнить. Но теперь он стал собой, он стал Ману, а это что-то осталось вместе с ним каким-то неразрешимым противоречием и невосполнимым горем, на фоне терзающим душу, неуловимо утекающим сквозь пальцы.       «Ты можешь поступить иначе»       Печальный голос чудится Ману в одиноком шёпоте листвы. Он прячется здесь, в тени деревьев в сердце леса так, что лишь богиня знает о его местонахождении. Вздрагивает, осматриваясь по сторонам, и страдальческий излом бровей выдаёт тревогу и беспокойство. Он не помнит лица, не помнит звучания голоса, не помнит событий вокруг, но помнит замок и ключ, жестокое заточение. Бесценный трофей, за которым он охотился так долго, а теперь ни за что не собирался с ним расставаться.       «Тебе понравится быть моей»       Слова, сказанные им в слепой гордыне триумфатора, горчат на языке, поднимая волну бесконечной меланхолии. Он не должен был говорить их; он не хотел говорить их. За ними стояло что-то другое, но чёрное сердце не умело думать и быть иначе. И искра света, что пробуждалась внутри, пугала и вызывала недоумение. Да, он мог поступить иначе, но лишь отмахивался от поселившегося тепла, как от назойливой мухи, пытаясь погасить его вечным холодом и мраком своего духа.       Теперь же сердце плакало горькими слезами, и ему было тяжело дышать. И тайна потери, невосполнимой утраты становилась всё ближе, приоткрывая завесу горькой вины и печали.       «Я верю, что ты можешь возвыситься над Бездной. Стать лучше»       Бездна... Конечно, чудовище с гниющим чёрным сердцем не могло быть родом ни откуда ещё, и Ману смотрит в ночное небо Эллизиума с тянущей данностью. Он давно подозревал об этом, знал подсознательно, каким будет ответ, и пристальное внимание богини теперь было более чем оправданно. Ведь разве может чудовище из плана абсолютного зла переменить свою природу? Почему же Фаразма дала ему такой шанс?..       Смертная женщина открыла ему глаза и показала путь. Тогда он не хотел вспоминать, но она заставила его это сделать. Отозвалась болезненным эхом с той, другой, что до последнего верила в него, несмотря на то, каким чудовищем он был. Несмотря на плен и всю боль, какие он причинил, но она пела ему и не теряла надежды. Всегда оставалась рядом, даже если имела возможность и иллюзию свободы идти, куда угодно в огромном дворце лорда демонов жадности и богатств — когда-то он не хотел вспоминать, но теперь Ману смотрит на воспоминания того, кем был очень давно, поглощая их одно за другим.       Он вспоминает имя, каким обладал когда-то. И вспоминает единственное бесценное сокровище, которым владел, едва ли осознавая это. Тёплая искра разгоралась в нём всё сильнее, а он отчаянно пытался погасить её. Ведь демоны, тем более их лорды, не знают любви и не способны испытывать её. Так почему же тогда его душа плакала горькими слезами, а сердце странно ныло, не в силах отыскать покой?       Он называл её Певчей птичкой, и глубокая скорбь кривит губы в невесёлой усмешке. Она до последнего верила в него, была готова остаться с ним. Показать свет и разделить путь, и он вспоминает, как она звала его за собой. Но он был глуп и труслив, и вместо того, чтобы пойти следом, оттолкнул и причинил боль, сломав окончательно. Обвинял её чистое любящее сердце в вероломном обмане, но правда была в том, что обманщик всегда был только один.       «Ты всё ещё можешь измениться, Нахиндрий. Я верю в это. Я буду ждать тебя вечность»       Судорожный вздох вырывается наружу, заставляя Ману упасть на колени, сжимая тунику над сердцем. В глазах закипают слёзы, и всё внутри рвётся и разбивается на острые осколки. Вот она, его потеря; вот оно, то, чего жестокая гнилая душа никогда не заслуживала. Но к чему стремилась — и так не смогла распознать и увидеть, сжав в ладонях и раздавив как доверчивую хрупкую бабочку. Оставив по себе лишь горечь и обременительное ощущение пустоты.       Поэтому он в итоге покусился на Ноктикулу?       Впрочем, это более не имеет значения — смертная женщина подарила ему избавление. Оказалась к нему милосердна, напомнив о дороге искупления. Навсегда уничтожила Нахиндрия — теперь был лишь Ману. Пустой, опустошённый Ману, несущий вечность наказания и одиночества. Ведь его возлюбленная верила в него, а он убил её.       Горечь сжимает сердце — одинокий путь ему проделывать новую вечность. Он должен строить новую жизнь, помня об ошибках и сожалениях себя прошлого. Он должен вернуться под сень радости Эллизиума и верно служить богине, но это так сложно, когда ты пустой разбитый сосуд. Которому не наполниться и не восстановиться, и эта рана останется до конца его существования, пока осознание себя и воспоминания о себе не рассеются окончательно. Или?..       Прекрасную ангелицу Ману видит издалека. Она сопровождает сиятельную Саренрэй, приходящую к своей подруге и возлюбленной. Любовь двух богинь зажигает искру, и подобно смертной, подарившей старому монстру шанс искупления, показывает путь. И он делает неуверенный шаг навстречу, а она улыбается ему с тянущей нежностью и узнаванием.       «Я знала, что ты способен очиститься и освободиться»       Она не говорила ни слова, но Ману чудилось звучание её голоса. Нахиндрий убил Певчую птичку, но она вернулась к своей богине. Как и Ману, была другой, не той, кого знал и по-своему любил лорд демонов, и как и Ману, была пустой и ищущей утраченную часть себя. Поэтому он всё-таки набрался смелости подойти ближе, трепетно обхватив её тонкую тёплую ладонь. — Здравствуй, — она улыбнулась, и робкая радость заискрилась в её глазах. — Я ждала тебя, как и обещала. — Я ведь так и не узнал твоего имени, — голос подвёл, и Ману затаил дыхание, боясь, что хрупкое мгновение рассеется туманной дымкой, и он вновь останется один, ищущий искупления переродившийся лорд демонов. — Ты можешь называть меня Авиолой, — в её глазах мелькнуло что-то очень тёплое и хрупкое, и он закрыл руками лицо, отчаянно прошептав: — Я не хочу больше называть тебя так. — Птица не только сидит в клетке, она обретает свободу, — она мягко коснулась запястий, легко отнимая ладони и заглядывая в полные страдания и невысказанных сожалений глаза. — Как ты. И как я. Пусть моё имя служит тому подтверждением и напоминанием.       Что-то внутри надломилось, ломаясь окончательно, и последние тянущие оковы развеялись, оставив по себе удивительную лёгкость. Слёзы хлынули из глаз живительным потоком, и Ману склонил голову, пряча их в своих руках. Но не остался один, и с тёплой нежностью Авиола обняла его, прижимая к себе и мягко баюкая. Она останется рядом и пойдёт за ним хоть на край света, и Ману ответит ей тем же, наконец-то находя то, чего ему так не хватало, и обретая целостность.       Находя ответ на вопрос, каким же на самом деле было его величайшее сокровище.