Формы любви

      Это было странное, но очень волнительное переживание. С одной стороны, Сфорзацу казалось, что это очень плохая идея. Он всё ещё был демодандом, он всё ещё не поборол в себе зов крови, Бездны и создателей, а почти двадцатилетний плен, бесконечные пытки и наказания за предательство, казалось, откинули его чуть ли не в самое начало этого непростого пути. Путь искупления для создания Низших планов, хаотично-злого по умолчанию, был тяжёлым, и чтобы преодолеть его, требовалась выдающаяся сила воли. Сломать себя и перекроить вновь — и Сфорзацу не хватало на это сил, и заточение почти отняло у него последнее.       Но яркая звезда по-прежнему освещала путь. Потускнела под давлением агонии мучений и изнуряющей внутренней борьбы, но не погасла. Прекрасная, чистая и светлая Кассия, которая доверилась ему и поверила в него — он лишь успел её спрятать, но понятия не имел, какая судьба её постигла. Она была так юна и хрупка — пережила ли она рождение его отпрыска? Не нашли ли её демоны, культисты или палачи-крестоносцы? Или, быть может, какая болезнь или дикое зверьё отобрали её жизнь? — он ведь даже не знал наверняка, жива ли она. Помнит ли его и ждёт ли, или давно забыла, поверила в его смерть и смирилась. А вдруг стала женщиной другого?       Тёмные мысли поднимали тёмные переживания. Ярость, ненависть и ревность, но он заставлял себя гнать их прочь. Всё это было неважно, обо всём этом он подумает, когда выберется из плена и наконец-то сразит чудовище внутри себя. И Кассия продолжала оставаться искрой света, наполняющей надеждой и дарующей веру.       Поэтому с другой стороны, он так хотел её увидеть. Что-то тоскливое, неясное и ранее никогда не испытываемое горело свежим шрамом, словно открывающаяся и исцеляющаяся рана на груди его сына. Оно тянуло, и Сфорзац чувствовал себя зверем в клетке. Жадно слушал рассказы мальчишки, всё ещё с трудом осознавая и принимая, что тот был потомком, сыном, тем самым ребёнком, чьего рождения он не застал, но его с такой радостью ждала Кассия. Не потерявшая веру в него и ждущая, что долгожданная встреча непременно свершится — и искра перед внутренним взором вспыхнула ярче, наполнившись ещё одним неясным, тёплым и незнакомым чувством надежды.       И вот теперь они с отпрыском — с сыном, когда же он запомнит наконец-то! — стояли перед дверями скромной пристройки к госпиталю, где Кассия трудилась, спасая чужие жизни. Они вернулись из Бездны, сразились с могущественной дочерью Бафомета и с ним самим и выжили; отбили штурм города, ставшего оплотом крестоносцев и цитаделью их лидера (Сфорзац испытал настоящую гордость, когда узнал, что этим лидером стал его сын). Казалось бы, что может быть страшнее этого? Но замерев на пороге, Сфорзац отчётливо ощущал внутренние метания, и к собственному стыду и удивлению, среди них также отчётливо расползался страх.       Нет... Он, осквернённый и проклятый, недостоин показываться перед глазами этой доброй и чистой женщины. Он оказался слаб, и Бездна почти сломала его. Он всё ещё вёл внутреннюю войну и не сумел одержать в ней победу. — Мама будет рада тебе, вот увидишь, — сын быстро шепнул, разгоняя мрачные метания. Широко улыбнулся, глядя прямым открытым взглядом — доброе сердце и широкую душу он точно унаследовал от матери, и почему-то это тоже вселяло какую-то надежду, но Сфорзац так и не мог понять, на что именно.       Сомнения были мучительны, и противоречие разрывало на две части, пробуждая тёмное раздражение звериной ярости. Утомительная борьба не утихала ни на мгновение, и на полном серьёзе он готов был отступить и уйти. Пока не стало слишком поздно; пока он не причинил вреда; пока...       Случай решил всё за него — как и тогда, чуть больше двадцати лет назад, когда он случайно увидел хрупкую девушку среди товара Дюнка и навсегда потерял покой. Дверь отворилась с тихим скрипом, и Кассия вышла боком, держа в руках таз с водой и окровавленными тряпками — она помогала заботиться о раненых в ходе осады и штурма, и острый взгляд демоданда уловил, как несколько солдат в любопытстве вытянули шеи, заметив его внушительную фигуру. Но прежде чем успели поднять панику или просто удивиться, Кассия обернулась к ним, и сын снова широко улыбнулся, воскликнув, кажется, на всю улицу: — Мама, я нашёл папу!       Проходящие мимо редкие оставшиеся жители и крестоносцы недоверчиво косились на демоданда, притормаживая, с настороженным интересом наблюдая за происходящим. Несколько близких соратников сына тоже затерялось среди них — никто не верил Сфорзацу, и он не мог винить их за это. Как ни крути, кающиеся демоны были редкостью, и ещё большей редкостью были те, кто преодолевали этот путь до конца.       Но сейчас всё это было неважно. Таз с грохотом упал к ногам Кассии, расплескав воду, но она не обратила на это внимания. Закрыла ладонями нижнюю часть лица, с надеждой и неверием глядя на высокую, крепкую, плечистую фигуру. Серебряные глаза наполнились слезами, и она сделала шаг, протянув руки, словно боялась, что это мираж или сон. — Сфорца... — её голос дрожал и был едва слышен, а внутри Сфорзаца что-то сжалось так сильно, но совершенно не больно. Только Кассия и называла его так, и он почти забыл, каково это слышать её ласковое обращение. Протянул руки в ответ, с большой осторожностью обхватив тонкие ладони, боясь неосторожным движением сделать больно.       Он не сводил с неё глаз, жадно впитывая детали внешности. Аазимарка-полуэльфийка — за чуть меньше чем двадцать лет разлуки она почти не изменилась, по-прежнему оставаясь молодой, прекрасной и хрупкой. Всё также носила длинную толстую косу набок и прятала изящную фигуру за невзрачным платьем в пол. Почти не изменилась, да, но едва заметно её мягкие черты наполнились зрелостью, присущей не зелёной юности, но самому рассвету молодости. И Кассия стала ещё прекраснее и ярче, чем Сфорзац запомнил её.       Она сама бросилась в его объятия, крепко обвивая тонкими руками и отчаянно вжимаясь в твёрдую фигуру. И он осторожно обнял её в ответ, трепетно, словно хрупкий цветок, полностью скрывая собой — даже сохраняя рост, приближённый к среднему росту смертных, Сфорзац всё равно был выше Кассии на целую голову и гораздо шире, отчего на его фоне она казалась ещё меньше и изящнее. Не прятала своих слёз искренней радости, продолжая отчаянно цепляться за него так, словно их вновь разлучат на долгие десятилетия. И Сфорзац испытал одновременно смятение и что-то ещё непонятное, но очень тёплое и мягкое, заставляющее склониться ближе, обнимая ощутимее.       Он опасался напугать; он опасался сорваться и всё испортить. Но странным образом чудовище внутри него затихло и замерло, словно в параличе, не в силах что-либо сделать. И была лишь... радость? — да, пожалуй, он мог назвать это тёплое ощущение этим словом. А ещё, наверно, что-то, что смертные характеризовали действием «скучать», ведь он и вправду скучал по Кассии, по тому, как она выглядит, как звучит её голос и как её тонкие руки тепло обнимают его. И было что-то ещё, много чего-то ещё, но в этом моменте он не хотел об этом думать. Он бы хотел поцеловать Кассию, но не был уверен, что за годы плена не забыл, как это делать правильно, поэтому просто постарался неловко, но аккуратно погладить её по щеке, вытирая слёзы. — Я знала, что ты живой, — она всхлипнула, поймав его ладонь, ластясь под неё, смеясь сквозь слёзы. — Я верила, что ты вернёшься ко мне. — Потомок... — Сфорзац поморщился, исправившись: — Сын. Сын нашёл меня. Привёл сюда. К тебе. Я почти потерял себя, но я не забыл тебя. Все эти годы я помнил о тебе и сражался ради тебя.       Кассия тихо вздохнула, оставив поцелуй на запястье, и это оказалось приятно. Сфорзац почти забыл, как ощущается простая ласка, проявление смертной привязанности и симпатии. Но теперь Кассия снова была рядом, и вместе с ней он обязательно вспомнит. Ведь после долгой разлуки он вернулся домой, и этот дом по-прежнему принимал его.