Жажда

Он переступил порог отеля, и на мгновение мир сжался до холла: мягкий свет, тихая музыка, эхо шагов на мраморе. Всё вокруг — гости, смех, бокалы — отступало перед мыслью о ней. Сердце билось быстрее, чем полагалось после такой прогулки. Он понимал одно — впервые за долгое время он был по-настоящему влюблён. И эта мысль возвращала его в юность; ему казалось, будто он мальчишка, впервые ступивший на сцену, где не знает ни сценария, ни текста. В реальность его вернул знакомый голос:  – Эй, дружище! Выглядишь так, словно ты только что сбежал с аварийной съемочной площадки, где трюки не прописаны сценаристом. Тебе нужно расслабиться. МакЭвой потряс его за плечо; и этот жест окончательно заставил его встрепенуться.  Он растерянно оглядел пространство.  Вечеринка была в самом разгаре: от блеска страз, мерцания атласа и золотых бликов в волосах молоденьких актрис рябило в глазах.  Но это все не то.  Все эти длинноногие дивы с наглым и хищным взглядом выглядели на ее фоне пластиковыми куклами.  Он еще помнил отражение на стеклянной витрине паба: блеск ее живых глаз, ее взгляд на нем, точно изучающий, прощупывающий его границы.  Именно это и держало его в тонусе.  Все эти разодетые в шелка женщины были понятны; в их головах не было ничего, кроме мыслей о том, какое бриллиантовое ожерелье подобрать к платью на этот вечер.  Но она…  – Да что с тобой? – раздраженно спросил Джеймс, пощелкав пальцами перед его глазами;  – Ты словно где-то не здесь.  Он похлопал друга по плечу, словно извиняясь.  – Прости. Сложный день выдался. Пойдем выпьем.  Свет мягко рассеивался по лицам гостей, а музыка скользила между колоннами. Он сразу заметил взгляды: кто-то узнавал их, кто-то шептал: — Да, старый добрый дуэт… Странно, что они перестали сниматься вместе. — Он сдал в последние лет пять… Кто-нибудь помнит, где он снимался, кроме заезженного «Чужого»? Джеймс заметил, как его друг хмурится на слухи, и мягко, но уверенно сказал: — Не обращай внимания. Они всегда будут сплетничать. — Знаю, — ответил он тихо. — Кстати, о сплетнях, — Джеймс продолжил, наклоняясь ближе, так что никто посторонний не услышал. — Что там по поводу «самого яркого события Канн» по твоему мнению? Читал утренние заметки, журналисты в ажиотаже. Он нахмурился, но внутри что-то грело: мысль о том, что он помог её фильму получить внимание, давала странное, почти наркотическое удовлетворение. — Не здесь, Джеймс, — сказал он тихо. — Слишком много ушей. Друг понял, кивнул и потянул его за руку к курилке. Они не успели дойти, как две старлетки — тонкие, звонкие, пахнущие чем-то приторно-цветочным и дорогим — перерезали им путь с грацией голодных пантер. На лицах — смесь благоговения и холодного расчета, которую он видел тысячи раз. — Мистер Фассбендер… простите, Майкл? Мы не могли пройти мимо, — голос первой звучал патокой. — Можно одно фото? Для истории. Он улыбнулся — та самая «профессиональная маска №3», безупречная и пустая. Вспышка смартфона на мгновение выбелила его лицо, сделав его похожим на посмертную маску. В момент, когда они расходились, он почувствовал, как тонкие, липкие от блеска пальцы второй девушки коснулись его ладони. Быстрое, воровское движение. В его руке остался крошечный, аккуратно сложенный листок. Он почувствовал не азарт, как раньше, а странное, почти физическое неудобство. Джеймс, наблюдавший за этой сценой с выражением лукавого фавна, дождался, пока девушки скроются в толпе, и толкнул его локтем. — Улов? Как в старые добрые времена, а? — МакЭвой кивнул на сжатый кулак друга. — Эх… Попадись мне такая бумажка пять лет назад - уже планировал бы продолжение вечера в пентхаусе. Но… – Джеймс с понурым видом покрутил кольцо на безымянном пальце, – ты у нас тоже окольцованный теленок. Хотя, помнится мне, тебя это никогда не останавливало. Или Алисия - другое дело, а? Майкл, не особенно вслушиваясь в болтовню друга, разжал пальцы. Клочок бумаги с номером телефона и отпечатком розовой помады на его ладони теперь казался мусором. А еще десять лет назад был бы для него трофеем… — Да брось, Джеймс, — он скомкал записку, все еще ощущая на коже липкий след блеска. — Бьюсь об заклад, им нет и двадцати. Он невольно вспомнил Её. Её «неудобный» пиджак, её хриплый голос, её отказ дать имя. На фоне той тяжелой, густой подлинности эти девицы казались голограммами. В его Эго на секунду плеснуло дофамином — «я еще могу им нравиться», — но следом пришла ледяная волна отвращения. Это было как пытаться утолить голод сахарной ватой после глотка крепкого, хорошего виски. — Старик, да ты сдал, — Джеймс рассмеялся, но в его глазах мелькнула неподдельная серьезность. — В наши лучшие времена тебя едва ли волновало, сколько им лет и о чем они думают. Ты просто брал то, что шло в руки. А сейчас ты смотришь на этот номер так, будто тебе подкинули повестку в суд. Майкл остановился у входа в курилку, глядя на друга сквозь дымку собственного раздражения. — Спасибо, что напомнил в очередной раз, — отрезал он язвительно. — О моих «лучших временах» и о том, как я должен себя вести. Он открыл курилку, едва не сорвав дверь с петель. Ему нужно было смыть этот приторный запах, эту липкость. А в голове снова зазвучал её голос: «Людям всегда легче говорить за героя, чем позволить ему реплику»… Стеклянная дверь отсекла гул, оставив лишь низкую вибрацию басов в полу от музыки. Майкл остановился у металлической стойки, опершись локтем о холодную сталь. Его движения стали пугающе выверенными — так он когда-то играл андроида Дэвида, где каждое смещение мышцы лишено человеческой суеты. Он вдохнул — и на мгновение уловил в воздухе тонкий, ускользающий аромат её духов, смешанный с запахом табака.Он разжал кулак. Скомканная записка с розовым следом помады упала в пепельницу, как биомусор. Достав пачку влажных салфеток, он медленно, палец за пальцем, принялся вытирать ладонь. Брезгливо. Методично. Он стерилизовал кожу от липкого касания этого фальшивого мира. Джеймс молчал, прислонившись к стене. Он наблюдал за этой чисткой, и его ироничная маска медленно сползала, обнажая почти траурное лицо. — Понял, — произнес Джеймс тихо, почти обреченно, — дело не в Алисии. Ты влип по-настоящему, да? Майкл замер. Салфетка в его руках сжалась в комок сама, точно ненароком в нем проснулись способности, когда-то сыгранные в «Людях Икс». Имя жены сработало, как детонатор. Десять лет самоконтроля рухнули в одну секунду. — К черту Алисию! К черту Лиссабон, – взорвался Майкл, и его лицо исказилось в напряжении. Тонкие губы скривились. Скулы сжались от отвращения, скрываемого годами. Джеймс отшатнулся - таким он его видел лишь в ролях плохишей… – Меня тошнит от всего этого... Тошнит каждый раз, когда я вижу эти коричневые разводы на простынях от ее гребаного автозагара, напоминающие дерьмо. Дерьмо, в которое я влип на десять лет, Джеймс! Я не хочу больше лизать эту имитацию жизни! Ты вообще в курсе, сколько она тратит крема для этого сраного подражательства? Да им весь год всю сраную команду бодибилдеров натирать можно! Джеймс отступил на полшага, пораженный не столько словами, сколько той почти физической ненавистью, которая исходила от друга. — Господи... Ты ведь никогда об этом не говорил. Ты же всегда был... образцовым. — Образцовым?! — Майкл сорвал с себя пиджак и швырнул его на кожаный диван, словно это была не дорогая вещь, а хлам, который в его парадигме жизни ничего не стоил. — Все они — он устало махнул рукой на дверь, — смотрят на «героя», хотят «фотку для истории». А она… она даже не спросила, как меня зовут. Ей плевать на мои контракты. Она посмотрела на меня так, будто я — пустое место, если во мне нет правды. И она права! Я — пустое место в этом гребаном костюме! Гребаный клоун, который продал свое лицо «Ролексу». Фассбендер нервно заходил по комнате. Он смотрел перед собой; не глядя на Джеймса, который, точно ошарашенный, слушал его излияния: — Я погряз в этом лиссабонском болоте, понимаешь? — выплюнул Майкл, и голос сорвался на хрип. — Я уже на людей готов бросаться. На папарацци, которые караулят нашу… — он ядовито искривил лицо, имитируя мягкий тон жены, — …«тихую семейную жизнь». Джеймс попытался возразить: — Майкл, это брак. Мы женимся, чтобы быть вместе не только в счастье, но и в горести. Может, у нее кризис? — Когда мне приходится занимать край кровати, следя за тем, чтобы она не была испачкана коричневым дерьмом — это не горести, Джеймс. Это… — он запнулся, ища слово, — забыл, как это называется. Тиктокерское. От этих… – махнув рукой в сторону девиц, что недавно давали многозначительные знаки внимания, а теперь тусовались внизу, танцуя так, точно их тела были выставлены на продажу. – Кринж, вот. Джеймс хмыкнул, сдержав свою оценку в неудачной попытке друга подражать новому поколению, понимая - любая насмешка сейчас неуместна. — А ты пробовал с ней говорить об этом? — Думаешь, я дурак? — Майкл шагнул к нему вплотную, стиснув зубы. — Язык себе свернул, твердя, что она красивая первые три года. — А потом? — А потом я понял, что это патология. Она решила, что я заложник одного образа. Моего гребаного образа «любителя экзотики». Не спросив об этом у меня! — он отчаянно откинул голову, точно держал в себе это все слишком долго. — И это… Смешно, Джеймс. Меня поймали на мою же удочку… А теперь я потерял разум от белокожей девицы с рыжими локонами. Джеймс выдохнул; — Ха. Нашел свое зеркало. Майкл замолчал, тяжело дыша. Ярость сменилась пугающей, ледяной ясностью. Он поймал свое отражение в темном стекле окна — растрепанный, с безумным взглядом. Тот самый. Настоящий. В том отражении он еще видел ее образ; еще помнил, как она легким жестом затушила сигарету о каблук, скрывшись в тумане своих идей и сценариев. Именно в этой курилке он увидел ее впервые - осенило его, и он бессильно сел на диван, понимая, что мысли о ней - теперь его личная порция дофамина. — Я не вернусь, Джеймс, — сказал он севшим, абсолютно трезвым голосом. — Я просто не смогу снова войти в ту дверь. Она выжгла во мне всё лишнее. Лиссабон. Контракты. Все. Макэвой тихо сел рядом, и, заглянув в глаза друга, просто, по-свойски, спросил: – Ты уверен, что это настоящее? Что ты не придумал ее образ и не столкнешься опять с реальностью? Фассбендер расправил плечи, и, уставившись в стену - как человек, которому больше нечего терять, ответил: – К черту. Я не могу думать ни о чем, кроме нее. Это патология. И это случилось только потому, что я погряз по уши в дерьме, Джеймс. Она напомнила мне, каково это - быть собой. – Что ж… – растерянно протянул Макэвой, – вижу, слухи не врали. Ты действительно влюбился в девицу с красной дорожки. По уши. Майкл выпрямился, и, расслабленным жестом похлопав друга по плечу, хмыкнул: – Она не девица с красной дорожки, Джеймс. Она - ружье. Которое должно было выстрелить.