Дирижёр для соловья

— Наконец-то можно повеселится, — звучит голос мужчины, полный странного радостного предвкушения. В маленькой, но удивительно высокой комнате на четвертом этаже отеля «Морнингстар», коих тут было много, ведь они были специально приготовлены для новоприбывших членов клана, было так тихо, что в ушах звенело и тем самым раздражало. Но это навязчивое чувство покалывающей злости с легкостью глушилось нечто иным. Аластор стоял у небольшого окна, заложив руки за спину, и погрузивший в наблюдение о том, как последние лучи солнца тонули в океане городских крыш. Город, раздробленный средь множество группировок готовился к ночи. Он чувствовал пульс города даже через стекло — нервный, тревожный, полный низменных желаний, которыми так легко играться. Именно здесь, в этой мирной казалось бы тишине перед агрессивной бурей ночной стороны жизни, Аластор чувствовал себя живым. Аластор ждал начала спектакля, на который у него был самый лучший в городе билет, ради которого он продал душу. Билет за алые кулисы к самому главному актеру. Воздух в клубе «Эдем» был густым и сладким, как забродивший сироп, который иногда местные бармены добавляют в коктейли, чтобы сэкономить и наполнить немного свои карманы на выгоде. Атмосфера в клубе впитывала себя все вокруг, каждую значительную и незначительную деталь — надтреснутый смех хриплого саксофона, шелест шёлковых подолов местных дамочек, которые крутились вокруг «толстых кошельков», сдавленный шёпот сделок, которые заключались под прикрытием вежливых улыбок, пока глаза партнеров бегали вокруг в поисках определенных знаков и возможностей. И в самом центре этого царства обмана, крови и пороков, под светом хрустальной люстры, которая вышла явно очень дорогой, сиял он — неповторимый Люцифер Морнингстар. Его белоснежный костюм был безупречным панцирем, как и яркая улыбка на изящном лице. Каждый луч света от люстры, падая на дорогую ткань, слепил окружающих, не давая разглядеть того, кто спрятался глубоко внутри. Люцифер вскидывал бокал попутно отпуская остроумную шутку, и вокруг взрывался громкий хохот тех, кто так хотел получить щепотку одобрения главы клана. За всем этим безумно дорогим и уверенным фасадом шла своя, тихая война. Мышцы лица пронзает недолгая, но болезненная судорога, из-за того что ту самую знаменитую улыбку «Люцифера» приходилось удерживать уже третий час подряд. Язык прилипал к нёбу от приторной сладости шампанского, которое Люцифер ненавидел. Каждый смех этих лицемеров отдавался в висках тупой болью, каждый любопытный и обожающий взгляд оставлял на коже неприятное липкое ощущение. Он не хотел всего этого — единственное желание было сбежать, сбросить костюм, стереть кулаками соответственную улыбку и утонуть в бездонной пропасти своих мыслей. — Люци, дорогой, ты просто неотразим сегодня! — просипела в его ухо жена судьи Клэр, её дыхание пахло алкоголем и отчаянным желанием, который Люцифер не хотел понимать. — Всё благодаря сиянию, которое вы, леди, приносите с собой, — произнес Люцифер готовую фразу, которых было тысячи и все идеально выучены, а его голос звучал как тёплый бархат, только где-то глубоко внутри, в самой его сердцевине, звенела тонкая, ледяная струна фальши. Каждый раз произнося подобные фразочки, Люцифер ловил себя на мысли, что говорит на чужом языке, который был ему противен. Говорил на языке лести и пустословия, в котором каждое слово было лишено веса и смысла. Его пальцы, скрытые в кармане, сжимали единственный верный ему предмет во всей этой бутафории богатой и счастливой жизни. Это была маленькая резиновая уточка, которую Люцифер изготовил самостоятельно. Перебирая и ощупывая ее тонкими пальцами, Люцифер мысленно проговаривал её качества — гладкий, холодный бок, выпуклую голову, крошечный клюв. Один из незаметных способов сохранять разум и спокойствие. Уточка была такой простой, что многие бы посмеялись обнаружив её в кармане главы мафиозного клана, но в ней не было ни той самый надоевшей лжи, ни безумного долга, ни тяжести грехов, которых каждым днем становилось все больше. Именно тогда к величественному актеру прокрался Васс —с первого взгляда добросовестный помощник, с другой же нечто темное в нем все же было. Его лицо, всегда напоминавшее Люциферу о перезрелом морщинистом лимоне, было ещё более кислым чем обычно. И это не предвещало ни о чем хорошем. Васс строго посмотрел на леди рядом с Люцифером, после чего сам мужчина отправил ее подальше, а та недовольно хмыкнув проскользнула среди людей и растворилась в толпе. Хоть что-то хорошее от появление старика. Он своим видом отпугивал всех. — Босс, — голос Васса был похож на шелест бумажек, но в нем проскальзывала стальная жила нетерпения. — На доке. Наш груз. Капитан Билл внезапно вспомнил о «процедурах». Нужна ваша подпись, чтобы…напомнить ему о нашей дружбе и о том, как хрупка бывает человеческая память, — продолжает он шепотом и резкими паузами, после которых всегда оглядывался по сторонам. Слово «дружба» повисло в воздухе тяжестью и чем-то склизким. Люцифер почувствовал, как знакомое чувство тошноты и нервозности шевельнулось, казалось у него под рёбрами, подползая к горлу, словно змея. Люцифер кивнул, и его улыбка в этот миг стала совсем напряженной, почти болезненной, а в глазах промелькнула бескрайняя усталость, как у человека, который в сотый раз вынужден подписывать себе смертный приговор, в которых меняется лишь даты. — Конечно, Васс. Принесите бумаги… Эм, буду ждать в кабинете Он снова поднял бокал, глядя сквозь игристую желтизну на искажённые, весёлые лица подпевал, подхалимов, жадный до власти и внимания людей. Люцифер не был королём здесь, коим его считали все. Он был дорогой вазой, выставленной на всеобщее обозрение — красивой, ценной, но пустой внутри. Люци отхлебнул и шампанское обожгло горло и душу. Кабинет Люцифера на верхнем этаже отеля «Морнингстар» был частью его маленького настоящего мира. Тишина здесь была глухой, давящей, словно в саркофаге из красного дерева и бархата, который был уже заранее готов для главы клана. Тишину нарушало лишь громкое, размеренное тиканье напольных часов, каждый щелчок отсчитывал секунды к неведомому, но неизбежному, напоминая о тщетности любых усилий и мыслей. Здесь пахло старыми книгами, дорогим воском для полировки и пылью забвения, осевшей на чём-то, во что давно перестали верить. Пыль лежала на рояле, на книгах, на рамках картин и на тонком белоснежном когда-то давно саване, который Люцифер запрещал стирать. Аластор, имя которое Люциферу напомнил Васс, ведь у «короля» была плохая память на имена, стоял посреди этого безмолвия, впитывая его, словно губка. Его острый взгляд, наученный выискивать слабости, скользил по деталям, составлял досье уже не на простого человека, а на самого «короля». Аластор не просто смотрел — он изучал и мысленно записывал все в своей памяти. Пыль на всех документах — пренебрежение к бюрократии. Незаконченные ноты и рядом в корзине множество скомканных листов — неспособность довести дело до конца порядок. Многие ожидают увидеть в кабине главы мафиозного клана — развешанное по стенам оружие, трофеи, портреты жестоких предков, может быть даже запятнанный кровавыми пятнами ковер. Аластор же не думал об этом — чутье его не подвело. Вместо типичных атрибутов мафиози его внимательный взгляд обнаружил некоторые необычные «обстоятельства». Полка с десятками резиновых уток, выстроенных в ровный строк — очень даже мило. Рояль в углу с развернутыми нотными листами, на которых такты обрывались, а мелодия угасала в пустоте чувств автора — композитор, коим кажется был сам Люцифер, каждый раз наталкивался на невидимую стену и терял вдохновение. На массивном столе из красного дерева, кроме папки с бумагами, стояла одинокая пустая бутылка бренди и бокал — очередная попытка забыться, которая дает мало реального результата. Все это лишь догадки Аластора. «Любопытно» — пронеслось в мыслях Аластора. Его собственная улыбка, неизменная и натянутая, приобрела оттенок искреннего, почти хищного восхищенного интереса. Это был не кабинет лидера. Здесь не было ни воли, ни страсти. Здесь была лишь тоска — тихая, отчаянная попытка создать хоть что-то в мире, который изнутри давно рассыпался в прах. «О, мистер Морнингстар, — подумал Аластор, восхищаясь тем что рисует его воображение, — какую же захватывающую пустоту ты в себе носишь. И как искусно ты её маскируешь, но от меня не скроется ничего» Его острый слух, отточенный в радиорубке, уловило шаги в коридоре еще до того, как дверь открылась. Аластор услышал нечеткий ритм шагов. Усталость? Нерешительность? Шаги замедлились прямо перед дверью, будто человек собирался с духом, чтобы сыграть очередную великолепную сценку. Люцифер вошёл, сбросив белый пиджак на спинку кресла с движением, в котором читалось глубочайшее облегчение. В этот момент он скинул с плеч не одежду, а тяжелую, невидимую мантию власти. Улыбка с его лица испарилась, оставив после себя лишь бледную, утомлённую маску. В его глазах, которые в «Эдеме» сияли идеальностью, уверенностью и властью, Аластор перед тем как объявить о своем появление наблюдал за «королем» на протяжение часа, теперь читалась усталость. — Мистер Аластор, — голос Люцифера был спокойным, лишенным каких-либо эмоций. — Васс говорит, вы достаточно эффективны, особенно на протяжение нескольких недель, — мужчина быстро пролистал досье на Аластора и с каждой страницей на его лице больше мелькало пренебрежение. — Нам сейчас нужна, кхм, ваша «эффективность». Вот документы по портовым поставкам. Люцифер протянул документы, не глядя на Аластора, который в то же время съедал его своим внимательным искушенным взглядом. Пальцы «короля» были длинными, изящными — это были пальцы пианиста или художника. Только перстень на одном из них казалась слишком громоздким и ненужным, но оно уже так впилось в белоснежную плоть, что стало словно уродливым наростом. Аластор принял папку, его глаза, скрытые за вежливой маской, не отрывались от лица «короля». Он привык слышать не только сами слова, но и то что за ними скрыто, то что проскальзывает в интонациях, в паузах, во вздохах. Аластор слышал тишину между словами Люцифера. И эта тишина была оглушительной и многозначной. Она гудела низкой, мощной нотой отчаяния, а после нее звенела тихая мелодия гнева. Его голос звенел разочарованием, скукой и чем-то ещё… Точно… Презрением. Не к другим. К себе. Любопытство захватывало Аластора с каждым мгновением и ему было сложно противится желаниям, вспыхнувшим внутри него. — Всё в порядке, сэр, — произнёс Аластор, и его голос, отточенный годами работы на радио, прозвучал нарочито мягко, но для каждого слушателя нужна своя интонация, пока что мужчина не успел подобрать её специально для Люцифера. — Процедура займёт минуту, — сказал он насчет дела, пряча документы в сумку, но уйти так просто ему не позволил интерес, хотя судя по недовольству Люцифера, тот желал побыстрее избавиться от компании. — Позвольте выразить восхищение вашей… коллекцией. В наше время редко встретишь столь… искренние привязанности. Аластор кивнул в сторону полки с утками — на губах все еще искрилась та самая улыбка, которые многие ненавидели. Люцифер вздрогнул, словно его тронули за открытую рану, и впервые глянул прямо на Аластора, и в его глазах мелькнула вспышка гнева на дерзость работника. — Просто безделушки, — отрезал Люцифер, но его голос потерял прежнее ледяное спокойствие. — Разумеется, — легко согласился Аластор, уже мысленно ставя жирную галочку в своём досье и подписывая незримый диагноз: «Романтик. Травмирован. Идеальная почва для игры». Мысли Аластора были переполнены всевозможными идеями, предположениями и открывающими возможностями. Он уже строил планы, играя с собой же в шахматную партию, продумывая первые ходы, где главной фигурой была душа его нового босса. И в этот момент мир взорвался. Выстрел прозвучал тихо, заглушённый шумом отеля, ресторана и улицы, но треск разбивающегося оконного стекла у входа был резкий, а после прозвучал оглушительный кри одного из работников.И он оказался красноречивее, чем сам выстрел. Из-за колонны у подъезда выскочила фигура с дымящимся стволом. Глаза выстрелившего, дикие от страха и ярости, были прикованы к Люциферу, который в тот момент выходил из лифта. Теперь же он застыл, освещённый люстрой холла, как мишень на ярко освещённой сцене, прекрасный и беззащитный. О чем он только думал в этот момент оставалось только догадываться. Время для Аластора замедлилось, распавшись на чёткие кадры, словно он прокручивал киноленту. Это был шанс. Это не долг, не геройство. Только лишь безупречная сцена для его дебюта и начала великолепной партии. Тело Аластора среагировало раньше, чем сознание — инстинкты охотника на самих людей, отточенные в тёмных переулках Нового Орлеана. Резкий, сильный толчок ладонью в грудь Люцифера, отшвыривающий того назад, к открытым дверям лифта. — Вниз! — прозвучал голос Аластор, и в нём не осталось и следа прежней вежливой мягкости. Прежде чем Люцифер успел понять, что происходит, удивительно сильные пальцы Аластора впились в его запястье с такой силой, что синяки обязательно должны остаться. Не выбирая пути, Аластор побежал вместе с Люцифером, тот попутно оглядывался назад, пока первый внимательно отслеживал все вокруг, выбирая наиболее лучшее место для «ожидания». Они влетели в узкий служебный коридор за лифтом глухое — это было замкнутое пространство, где пахло пылью и мокрыми тряпками. Аластор с силой прижал Люцифера спиной к стене, заслонив своим телом, и на мгновение замер, прислушиваясь. Он защищал его не как босса, а как «интересную и крайне ценную игрушку», Тишины не было, что вполне ожидаемо. Вместо неё снаружи донеслись ещё два выстрела, приглушённые расстоянием, яростные крики и несколько перебивающих друг друга голосов. «Где он?!», «В лифт!», «Не дать уйти!» — все эти выкрики вырывались сквозь гул борьбы и тяжёлые удары. Атака была не одиночным отчаянным покушением, а спланированной засадой, которая впрочем, по мнению Аластора, не была продуманна достаточно, чтобы действительно навредить Люцифер. В холле шла настоящая схватка. Стоя так близко в тесной комнатушке, Аластор чувствовал, как грудь Люцифера судорожно вздымается под его ладонью, но не от страха… От унизительной беспомощности. Их взгляды пересеклись в полумраке, глазах Люцифера не было шока — там бушевал чистый, но немой гнев на ситуацию, на себя, на того, кто сейчас помогал ему, словно беспомощному ребенку. Аластору ужасно хотелось довести его до показного гнева, так что кончики пальцев покалывало от предвкушения, но сейчас было нельзя… Поэтому нехотя он убрал свою руку и отвернулся. Сила, сжимавшая запястье Люцифера, исчезла так же внезапно, как и появилась. Как раз вовремя шум снаружи стал стихать, сменяясь тяжёлыми шагами и сдавленными стонами. Угроза устранена силами клана. Аластор отступил на шаг, его дыхание было ровным, будто он лишь поднялся по лестнице. На его безупречном пиджаке теперь была смазанная грязь от стены, но крови не было. Аластор вышел первым и прошел в эпицентр кошмара, оценивающе окинув взглядом холл. Картина была красноречивой. Не один, а трое нападавших лежали на мраморном полу, обездвиженные или корчащиеся от боли под тяжёлыми сапогами охранников. Оружие же их валялось неподалёку, как ненужная вещь, Аластор скользнул по ним взгляду и недовольно хмыкнул — старье. Охранники с рассечёнными бровями и в кровавой одежде, тяжело дышали. Запах пороха, пота и свежей крови повисал в воздухе густой тошнотворной пеленой. Люцифер медленно вышел из коридора, а его взгляд нне был направлен хаос, творившейся внутри его отеля. Его взгляд, бледный и острый, как лезвие, был прикован к Аластору. К его рукам, которая недавно держала его, которая недавно спасла его. И потом показался стыд за то, что его спасали, словно он был кошкой, которую спасли из пожара. Его лицо исказило омерзение ко всему вокруг, к этой жестоки, крови и смертям, к необходимости всего этого. Это точно не было лицо «короля». Люцифер не был тем самым «Главой». Пфф, как же это было смешно, глупо и прекрасно. Аластор еле сдержался от смеха. И в этот миг у Аластора в голове всё встало на свои места. Пазл сложился. Резиновые глупые утки. Незаконченные мелодии. Пустые бутылки. Усталая маска и вот этот взгляд — взгляд пленника, который ненавидит тюрьму, но не стену, а саму грязь на её камнях, кровь в её стоках, и тех, кто сделал её и продолжает поддерживать. Это не было слабостью или глупостью. Это был протест. Тихий, пассивный, отчаянный протест души, которую заставили играть в кровавую игру против её воли. И этот протест делал Люцифера Морнингстара. Когда подбежавшие охранники, бормоча ненужные извинения, начали растаскивать тела, Аластор медленно выпрямился. Он поправил галстук, с которого стряхнул невидимую пыль, и повернулся к Люциферу. Его улыбка теперь не была просто маской и игрой — она была искренней и азартной. Люцифер же молчал, стоя рядом и наблюдая за тем, как работники убирают «хаос» и «жестокость». Его взгляд был тяжёлым, наполненным немой бурей из стыда, гнева и невыносимый усталости, которая кажется скоро может толкнуть его на пугающие действия, которые точно не впишутся в план Аластора. Он смотрел на Аластора, как на воплощение всего, от чего бежал, и в то же время на единственную соломинку, протянутую в бушующем море. — Кажется, — начал Аластор, и его голос зазвучал как закадровый комментарий к только что произошедшему спектаклю, тихий, но слышный сквозь любой шум, проникающий прямо в глубины души. — Мы оба оказались сегодня не в самой подходящей для себя роли, сэр. Он сделал небольшой, но значимый шаг вперёд, сокращая дистанцию до почти интимной, вторгаясь в личное пространство, чтобы лучше видеть каждое малейшее изменение в маске, в душе Люцифера. Запах пороха, пота, страха и дорогого одеколона Люцифера смешался в странный, возбуждающий аромат. — Вы играете роль клоуна на цирковой арене, которую презираете. А я… — Аластор сделал лёгкий, почти небрежный жест в сторону. — Вынужден выступать в роли грубого укротителя, который чинит клетки и подметает навоз. — он закатил глаза, презирая свое нынешнее положение. — Это неэффективно. И, признаться, утомительно банально, мерзко и примитивно, да и другие синонимы. — К чему вы ведёте, Аластор? — голос Люцифера тише, но нём слышалась сдерживаемая дрожь, словно мужчина был струной, которую натянули до предела. — Вы спасли мне жизнь, за что благодарен, но не думайте, что это дает вам право на… откровенность. — К взаимовыгодному предложению, — Аластор произнёс это так, словно предлагал партнёрство в новом, элегантном бизнесе, на самом же желе эта была сделка с дьяволом, не буквально конечно. — Давайте заключим сделку. Вы даёте мне полномочия управлять этим… как бы вы выразились «цирком уродов и палачей». Я буду вашим голосом там, где вы не хотите звучать. Вашей тенью там, где вам противно появляться. Вашей темной лошадкой, которая позволит вашим рукам оставаться чистыми, как и совести. — Он сделал театральную паузу, давая своим словам проникнуть сквозь броню Люцифера, которую он нарабатывал годами и которая в последнее время стала трескаться из-за своего величия и груза. — А вы… вы сможете, наконец, перестать улыбаться, когда вам этого не хочется. Сидеть в своём кабинете. Дописывать свои мелодии. Мммм, коллекционировать своих уточек, не опасаясь, что на них когда-нибудь попадёт брызг крови или слезы дамочек. — завлекая своими словами, Аластор позволил себе очередную дерзость и взял тонкие руки Люцифера в свои. — Без необходимости пачкать эти безупречные руки чернилами от чудовищных приказов или… чем похуже. Вы сможете просто быть. Люци. А не Люцифером Морнингстаром, главой всего этого безобразия. Глаза Люцифера расширились, в них, сквозь усталость и гнев, блеснула детская надежда, что ему стало почти стыдно за себя. Впервые за долгие годы кто-то рассекретил его, но не для того, чтобы посмеяться или унижать, а для того