Когда любовь превращается в пепел

Ранняя осень в Лондоне 1971 года была похожа на старую акварель, где золото лишь слегка тронуло края полотна. Прохладный ветерок дул неспешно: он не рвал и не кружил, а обнимал кроны деревьев, где листья только-только начали менять свой наряд. В воздухе смешивались запахи: сладковатый дымок каминов, влажная земля после недавнего дождя и едва уловимая нота опадающих листьев. По тротуарам гуляли пары, дамы в плащах, неспеша выгуливающие собак. Их не гнул порывистый ветер, он лишь играл прядями волос. Это было затишье, пауза между актами. Беллатриса шла под руку с Грегори Флинтом; их взгляды, как один, симметрично перемещались по пейзажу вечернего города. В редкие моменты пересечения возникали две мягкие, казалось бы, неловкие улыбки. Кто бы мог подумать, что этот молодой человек мощного телосложения, с грубоватой силой спортсмена, может так мягко улыбаться в присутствии человека? Но рядом с ним не чужой человек и даже не член команды, а дама его сердца. Ее красота была готической элегией, написанной на пергаменте бледной кожи. Острые скулы, прямой нос, тонкие брови-ниточки — эти черты могли бы считаться аристократически-холодными, если бы не губы. Слишком полные, слишком яркие, всегда подкрашенные оттенком запекшейся крови или черного вина, именно они сейчас улыбались ему в ответ. Но главное — глаза. Огромные, темные, почти черные глаза цвета звездного неба в безлунную ночь, которые завораживали, стоило хоть на чуть-чуть забыться и погрузиться в них. — …И самое главное, Грегори, загвоздка не в конструкции, а в самой магии места, — ее голос звучал низко. — Старые тексты говорят не о «защите», а о «сне». Как если бы артефакт не охранял, а просто… усыплял людей. Представляешь? — Представляю, что тебя снова могут обвинить в несанкционированном проникновении, — мягко парировал Грегори. — Меня в четвертьфинале снова не выпустят на поле, если мою невесту арестуют за попытку пробуждения какой-нибудь каменной горгульи. — Не будь занудой. Это не просто какие-нибудь горгульи, это целая история застывших заклинаний, в отличие от применения грубой силы к другим людям ради квоффла, — они говорили это с усмешкой, не желая обидеть друг друга. — Дорогая, эта грубая сила платит мне сейчас за квартиру и, кажется, скоро будет платить за экспедицию к твоим развалинам. Говорю же, нам предложили новый контракт. Они свернули в ворота парка. В аллее, освещенной золотым закатом, их фигуры отбрасывали длинные тени. — Это великолепно, — ее голос внезапно смягчился. — Я рада за тебя. По-настоящему. Они замолчали, и в этой паузе Грегори почувствовал легкое напряжение. Он искал слова. — Белла… Ты помнишь первый матч, на который я тебя пригласил? Ты всю игру смотрела не на меня, а на резные руны на черенке метлы Хиггса. — Они были карпатского начертания, XI века! — воскликнула она, и ее глаза блеснули. — Ты до сих пор помнишь? — Помню каждую секунду, — его голос стал тише и серьезнее. — Потому что еще тогда я понял… что ты никогда не будешь смотреть только на меня. Твой мир всегда будет больше — полон пыльных заклинаний, призраков и камней, что шепчут на забытых языках. Он остановился, повернулся к ней. Они вышли на небольшую полянку, где последние лучи солнца зажигали огоньки в лужах после утреннего дождя. — И я понял, что не хочу этого менять. Я не хочу быть твоим единственным миром. Хочу… быть твоей опорой. Тем, к кому ты можешь вернуться после долгих экспедиций. Тем, кто всегда прикроет твой тыл — будь то разъяренный охранник музея или летящий бладжер. В его голосе появилась та же концентрация, с которой он наблюдал за игрой с трибуны во время замены. Рука невольно потянулась в карман мантии, где лежала маленькая бархатная коробочка. — То, что ты искала в прошлом… Я хочу построить это с тобой в будущем. Что-то прочное. Настоящее. Беллатриса смотрела на него, и в ее темных глазах отражалось угасающее небо. Ветер стих, и в тишине было слышно ее чуть сбившееся дыхание и далекий гудок поезда. Она видела его решимость, его готовность, и в ее сердце, всегда занятом магией, вдруг отозвалось что-то живое и трепетное. В его кармане пальцы сжали коробочку. Он сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями, чтобы произнести самые важные слова в своей жизни. — …Беллатриса Блэк, — он произнес ее полное имя с непривычной формальностью, отпустил ее руку и сделал шаг назад. — Я знаю, что не древний артефакт, и моя игра порой кажется тебе примитивной гонкой… Но моя победа ничего не стоит, если у меня нет тебя, чтобы вернуться к ней. Будь моей самой ценной находкой. Выйдешь за меня? Он открыл коробочку. Внутри, на черном бархате, лежал не классический бриллиантовый перстень, а перстень с темным сапфиром, окруженным резными серебряными рунами. Это было не просто украшение — это была точная копия узора с той самой метлы Хиггса, на которую она смотрела много лет назад. Беллатриса замерла. Ее взгляд метнулся от его лица к кольцу и обратно. Весь ее академичный пыл, вся ирония уступили место чистой, немой, изумленной радости. Это был единственный артефакт, который говорил на языке ее сердца. — Грегори… Это… руна защиты и возвращения домой, — прошептала она, и в ее голосе впервые за весь вечер дрогнула уверенность. — Именно, — тихо сказал он. — Так что… что скажешь? Ветер снова тронул ветви, и с них, словно в знак одобрения, осыпался легкий золотой дождь из первых по-настоящему осенних листьев.