embers in the hearth // тлеющие угли в очаге

Время — штука забавная. Минуты, часы, месяцы и годы могут пролетать незаметно, ускользая сквозь плотно сжатые ладони, словно капли кристально чистой воды. Они льются, льются и льются, их невозможно остановить, как бы отчаянно вы ни пытались сжать пальцы, как бы отчаянно вы ни пытались удержать то, что осталось от этого крошечного моря, зажатого между дрожащими руками. Время — это нечто, с чем нельзя считаться. Оно приходит и уходит, неизмеримое и неудержимое. Царь царей и царица цариц, оно никому не подчиняется, кроме своей собственной извращенной, ползучей, мучительной воли. Оно дарует тем, кто истекает кровью и получает синяки, дряблую плоть и хрупкие кости. А тем, кто не страдает, оно дарует зыбкие, мимолетные воспоминания и сердца из механической, бесчувственной стали. Время влияет на всех. От него невозможно убежать. Оно преследует бессмертных и попирает смертных, пожирая всё на своём пути без разбора. Если время не может завладеть вашим телом, то оно завладеет вашим разумом. Если время не может завладеть вашим разумом, то оно завладеет вашим сердцем. Если время не может завладеть вашим сердцем, оно отнимет у вас что-то другое, потому что так уж устроено время . Оно забирает, забирает и забирает, злая, нематериальная охотница, которая никогда не спит, никогда не успокаивается, никогда не останавливается. Оно забирает, забирает и забирает, пока не останется ничего, кроме призрака чего-то, что было и никогда больше не будет. Много лет он убегал от зияющей пасти времени. Когда-то он обманывал себя, веря, что избежал его испепеляющей ласки. Что, отбросив тело, которое ломалось и кровоточило, он сможет стать чем-то большим, чем-то, что не сгнится под тяжестью голодных, ненасытных глаз времени. Но от времени не убежать. Время нематериально и неприкосновенно, повсюду и везде. От него нельзя спрятаться. От него нельзя убежать. Оно в твоих костях, в твоей крови, таится в забытых уголках твоего мозга. Оно забирает у деревьев, у ветра, у мира и у всего, что тебя окружает. Оно забирает, и забирает, и забирает. Это нельзя игнорировать. От этого никуда не деться. Однажды время придет к нему в образе смертного человека с фиолетовыми глазами и шелковистой улыбкой. Однажды время придет к нему с розовыми губами, шепчущими сладкие, медовые обещания ему в ухо в кромешной ночи, а теплое дыхание будет обдувать холодную, бесчувственную кожу. Однажды время настало для него, когда он держал в руках контракт, хрупкий и твердый под тяжестью, когда его скользили по темному столу из красного дерева. Пергамент вскоре был испещрен следами его имени, скрежетом пера. Навсегда измененный, отмеченный течением времени и чем-то большим. Он не обращает особого внимания на теплую руку, сжатую в его собственной холодной, бесчувственной ладони, когда банкир встает, чтобы заключить сделку. Он не обращает особого внимания на то, как грудь его нового делового партнера поднимается и опускается, отражая следы ускользающей, смертной жизни. Он не обращает особого внимания на морщины вокруг глаз другого мужчины, едва заметные, но отчетливо видимые — лицо, уже испещренное мельчайшими следами времени. В тот момент, подписывая контракт и скаля зубы перед человеком в насмешливой улыбке, он думает, что находится выше власти времени. Время не может причинить боль тому, что не чувствует. Время не может отнять то, что нельзя украсть. От него не осталось ничего, что время могло бы ранить, что время могло бы схватить — он бог, механический и холодный. Он необыкновенный в невозможности своего существования. Он смеется над временем, потому что, выходя из этой комнаты, искренне верит, что время его не коснется. Как же сильно он ошибается.

***

Любовь приходит тогда, когда этого меньше всего ожидаешь. Его трудно признать, трудно различить. Оно имеет обыкновение подкрадываться, когда меньше всего этого ожидаешь. Иногда оно теплое и слабое, расплывчатое чувство в затылке, которое ты изо всех сил стараешься не замечать, потому что убедил себя, что любовь — это что-то постыдное. Иногда оно обжигает чем-то неуправляемым, чем-то, что уничтожает любое подобие рациональности, за которое ты еще цепляешься. А иногда болит. Боль пронизывает до самых костей. Боль бурлит в крови. Это становится навязчивым чувством в глубине души. Едва слышный, едва уловимый шепот: «Я этого не заслуживаю». Это тихая мысль. Шепот, как уже было сказано. Но оно есть, оно есть, оно есть, и в тишине вашего разума его нельзя игнорировать. Болит.

***

– Мне кажется, я тебя очень-очень давно не видел, доктор. Входи, пожалуйста. Голос мягко, бархатисто доносится над далеким воем северного ветра. Комната тусклая, темная. В камине слабо горит огонь, а ковры кажутся мягкими под его ботинками, когда он входит, плотно закрывая за собой дверь. В левой руке он обхватывает горлышко бутылки перчаткой. Своеобразное примирительное предложение в честь долгожданного возвращения. В другой руке он сжимает карманные часы, блестящие, новые, с выгравированными инициалами, которые ему не принадлежат. – Ужасно темно, — равнодушно замечает он, пробираясь сквозь море дорогой позолоченной мебели. Вначале он постоянно за что-нибудь цеплялся. За стул, низкий столик, однажды даже за теплое тело. Теперь же он уже не так неподготовлен, переступая через тяжелый длинный ковер. В конце концов, у него отличная память, и он знает это место, как свое собственное. – В следующий раз взять с собой фонарь? Он ставит бутылку на стол перед очагом и поворачивается к тлеющим, пылающим остаткам некогда пылающего огня. Его конечности тяжелеют, когда он стоит, с напряженной спиной и неуверенностью, словно застряв между прошлым и настоящим. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз возвращался в холодные, пустынные земли, которые он почти мог бы считать своим домом. Время, прошедшее с тех пор , кажется ему незначительным, но он знает, что для его смертного, человеческого партнера, оно, вероятно, показалось гораздо дольше. При этих словах у него сжалось что-то в груди, хотя мозг не мог точно определить, что именно не так. У него были дела, миссия, которую нужно было выполнить. И если он немного повозится и задержится в далеких, чужих странах на несколько недель, то что с того? Он — Доктор. Его невозможно контролировать. Ни кем и ничем. Другой мужчина вздыхает. Это долгий, протяжный вздох, который словно отдается в груди. Доктор не оборачивается, услышав скрип стула. Доктор смотрит на бушующее пламя и удивляется, почему у него так сжимается грудь и почему его уши жаждут ответа, которого, кажется, не будет. – Что ты мне принес? — спрашивает Регратор, и именно с этими словами Доктор наконец находит в себе силы, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Он поднимает карманные часы, и они сверкают в мерцающем свете. Это бронзовая красавица, грубоватая, с закручивающимися, петлеобразными узорами. Это вычурное приспособление, такое, какое он никогда бы не выбрал себе сам, но такое, которое, в свою очередь, заставляет глаза его партнера сузиться от любопытства. Он передает его мужчине и наконец садится на край стола. Он опирается руками на колени и искоса смотрит на пламя, пока Регатор снова и снова переворачивает подарок в своих дрожащих, покрытых венами руках. «У него по-прежнему черные волосы», — без удивления отмечает Дотторе. — Они давно уже подвергаются тщательной процедуре окрашивания в темные тона и подкрашивания. Это не изменилось даже в отсутствие Дотторе. Но Регатор мало что мог сделать, чтобы смыть морщины на своей коже или дрожь в конечностях — крошечные, едва заметные признаки того, как Земля продолжала вращаться, пока Доктор бездельничал в далеких землях. – Очень красиво, — говорит банкир, поднимая на него взгляд. Его глаза почти такие же, как и всегда. Отстраненные. Фиолетовые. Завораживающие. Бессмертные в своем очаровании. – Спасибо, доктор. Он кивает и отводит взгляд. Снова смотрит на огонь, догорающий в очаге. Мужчина снова вздыхает. Его тело скрипит при движении. Этот звук причиняет Дотторе боль, и не от желания, а от чего-то, что почти причиняет страдания. Боль, от которой Дотторе чувствует тяжесть чего-то, что он не хочет называть. – Можешь уходить, — говорит Паналоне, и ритмичное тиканье механического сердца Дотторе затихает. – Ты, должно быть, устал после такой долгой поездки. Не задерживай меня. Я просто… наслаждаюсь последними лучами огня перед сном. Дотторе знает,что пора спать. Но Панталоне всегда был осторожен в своих словах. Регатор — умный человек. Даже время не смогло изменить эту ужасную, но прекрасную черту его характера. Именно она привлекала Доктора и так сильно развлекала его на протяжении стольких коротких, хаотичных лет. Докторе постукивает пальцами по гладкой, отполированной деревянной поверхности стола, сутулясь. Он хочет уйти. Он хочет, хочет, хочет, потому что этот человек вызывает у него тошноту , но его гнетет что-то ужасное. Что-то, что болит. Он застыл на месте, наблюдая за пламенем. Внезапно Панталоне смеется. Это тихий, прерывистый смех. Скорее, вздох, насмешка, чем настоящий смех. Доктор скрежещет зубами. Он сжимает челюсти. Это напоминает ему о другом времени, о другом месте. О кабинете и помятом контракте, растоптанном под его кулаком, о реве крови, хлещущем в ушах, когда Регатор смеялся, смеялся и смеялся над ним, потому что он победил, а Доктор проиграл во всех смыслах этого слова. – На тебя это совсем не похоже, доктор, ты так стесняешься, — говорит Панталоне. – Ты сегодня едва можешь смотреть на меня. И так тихо! Скажи, дорогой, что-то не так? – Он наклоняется вперед, замечает доктор, его маленькая фигурка ерзает краем глаза. – Ты выглядишь так, будто увидел призрака. – Замолчи, — шипит Дотторе, слегка поворачивая голову. Он рад своей маске, впадинам, скрывающим его глаза. Он по-прежнему не может отвести взгляд от огня. Панталоне, конечно же, об этом знает. Он всегда находит способ это узнать. Регатор машет рукой, отмахиваясь от его усмешки. Через мгновение его рука снова опускается на подлокотник трона, пальцы вялые и серые. Он редко выходит из дома, доктор знает. Давно они не гонялись друг за другом по саду, словно издеваясь над другими, как в кошачьей мыши. Много-много лет. Боль нарастает в его костях, в его крови. Глаза горят от неё. Огонь треснул лишь один раз. От него почти ничего не осталось. Он погас на его глазах, умирая, умирая, умирая, сокрушенный сгущающимися секундами, минутами и часами. – Наш контракт почти истекает, знаешь ли, — замечает Панталоне почти небрежно. Как будто это просто очередная деловая встреча. Как будто это всего лишь глупый факт, какая-то случайная новость, попавшая в утреннюю газету. – Скоро ты от меня освободишься. – Чепуха, — говорит он, потому что больше ничего не может сказать, несмотря на ком в горле. Если бы он смог выдержать этот взгляд, он уверен, что Панталоне поднял бы бровь. – О? — промычал Панталоне. — И почему? – Почему оно уже почти истёк? — спрашивает он вместо этого. Он смотрит вверх, а не вправо. На потолок, темный и размытый перед ним. – Я не помню, чтобы мы обсуждали конец чего-либо. Я никогда не соглашался на завершение чего-либо. У него хриплый голос. Панталоне фыркает. Докторе постукивает пальцами по гладкой, отполированной деревянной поверхности стола, сутулясь. – Почему ты не спишь? — наконец спрашивает он. – Уже поздно. – Я ждал тебя, — говорит Панталоне. – В любом случае, сейчас слишком холодно, чтобы нормально выспаться. В комнате тепло. Пот стекает по вискам. Пот просачивается сквозь плотный перьевой воротник его пальто. Пот проступает на затылке. В комнате жарко. Доктор закрывает глаза. Драгоценные секунды пролетают сквозь пальцы, словно кристально чистая вода сквозь плотно сложенные ладони. С каждой минутой боль усиливается. Время обвивает его шею и сжимает. – Пойдем спать, — грубо говорит он, поднимаясь на ноги. Они не спали в одной постели уже очень-очень давно. Панталоне вздыхает и тянется к трости. Он встает на дрожащих ногах. Огонь погас.

***

Он открывает бутылку и смотрит в пламя. На столе лежит тонкий слой пыли, напоминающий о прошедших секундах, минутах, годах, прошедших с каждым годом. Он пьёт. Он не может напиться. Он бесчеловечен. Он неприкасаем. Он — Доктор. Он давно умер. Медные карманные часы тикают, тикают, тикают в такт его сердцу, лежащему открытым на ладони. Инициалы, выгравированные на циферблате, стерты, едва различимы, потроганы временем. Иногда он проводит по ним голыми пальцами, лаская их форму, запоминая их ощущение. Порой его зрение затуманивается от воспоминаний, и он представляет себе фигуру, сидящую перед ним в кресле. Фигура с фиолетовыми глазами, шелковистой улыбкой и розовыми губами, шепчущими сладкие, медовые обещания в мочку уха в кромешной ночи. Фигура, чье теплое дыхание обволакивает его холодную, бесчувственную кожу и вызывает дрожь удовольствия в его изможденных костях. Но затем он резко закроет часы , его зрение обострится, и перед ним не останется ни одной фигуры в кресле. Огонь погаснет, бутылка опустеет, и он будет чувствовать лишь прикосновение времени к своей коже, истекая слюной от боли утраты, вечной и всепоглощающей. Время не могло отнять у него память, остроумие, кровь и кости. Время не могло отнять у него сердце, уже холодное и механическое, бесчувственное и неизменное. Однако время отняло у него кое-что ещё, то, в чём он не осознавал необходимости, пока это не исчезло. Кем был для него Панталоне? Не сердцем. Дотторе считает, что даже сейчас, после всего этого, он не умеет любить. Но когда-то там что-то было, что-то, что до сих пор там, даже когда время постепенно разъедает это. Это что-то причиняет ему боль. Это причиняет ему страдания. Он снова вспоминает фиолетовые глаза и приподнятые, розовые губы, и проклинает время, и проклинает себя, и проклинает Панталоне за то, что тот так с ним поступил. За то, что сломил его таким образом. Он не был неприкасаемым. Время берет, берет и берет, и оно отняло у него Панталоне, и это больно. Докторе постукивает пальцами по гладкой, отполированной деревянной поверхности стола, сутулясь. Он ненавидит, как сильно это чертовски больно.