JUGGERNAUT

      И после того дня Хосок неоднократно стал замечать хулиганистого парнишку с маллетом. Поначалу он старался думать, что слишком многое себе воображает или просто сильно устаёт на работе, из-за чего видит в витринах магазинчиков знакомый силуэт. Но спустя неделю постоянных совпадений и совсем не случайных случайностей стало ясно, что хирург висит на крючке у пацана, который умеет круто драться и выживать даже в самых отстойных условиях. Хосок постоянно пересекался с ним то на парковке, когда садился в свою побитую жизнью тойоту, то на кассе в кофейне, когда милая бариста спрашивала про здоровье — бывалая пациентка, — а тень этого глазастого незнакомца следила за ним из угла дальнего столика, без стеснения показывая своё присутствие. А дальше асфальтированные дорожки около больницы, коридоры между палат пациентов — Боже правый, да кто только тебя внутрь впустил!? – усыпанная документацией и карточками стойка регистрации, чёртов круглосуточный, где теперь просто невозможно выбрать полуфабрикат без чужого косого зырка, ступени подъезда, ряды книжного, что находится на соседней улочке, и даже лавочки в ближайшем парке, который служил Хосоку отличным местом для пробежки, когда на то хватало времени и сил.       Этот парнишка был буквально повсюду, он как таракан пробирался в любую щель, но не приближался ближе отмеренных величин. Он уверенно выдерживал дистанцию, не причинял никакого вреда и не допускал даже намёка на него. Хосок же, видя всё это и не получая никаких травм (разве что дыры в затылке от вечных гляделок), не торопился бежать в полицию. Как минимум ему просто было интересно узнать, чем всё оно кончится. Хосок, в первую очередь, хирург — человек большого риска. Вот и сейчас опять рискует. Он не может знать точно, что на уме у этого хулигана-одиночки, но как-то ментально ему верит и ждёт продолжения спектакля. Должна ведь быть у этого молодого человека какая-то конкретная цель, верно? И он смело её преследует. Его внешний вид, отголоски отшибов города на краях радужки, движения привыкшего к вечным потасовкам, аура огромной непреклонной силы и периодически обновляющиеся побои — всё это говорило о том, что парень он не из простой упаковки. От таких по прогнозу погоды ожидайте бед и больших грузовых туч.       Хосок и ждал, пока в один из дней, по привычке, после затяжной смены не вышел на балкон выпить кофе перед сном. Вот снотворит оно его, и всё тут!       Утро ползёт по городу огромным куполом осенней прохлады, от недосыпа слегка знобит, а ещё приходится щуриться на восходящее солнце. Вдалеке на полосах дорог начинает нарастать автомобильный шум. У людей, вообще-то, только день начинается, и они нехотя отключают будильники, мотая сонными головами за завтраком. Хосок же не может уйти с ночной смены раньше положенного, поэтому сбивает все биоритмы к чертям и подумывает бесстыдно проспать до нового дня. Нет, ну а что? Он не тот весёлый мальчик, у которого каждый день — пятница. Он ужасно занятой взрослый, который проклинает понедельники и срочные совещания под конец рабочего дня. И теперь ему пора на боковую. Просто дайте скорее подушку под голову и одеяло на плечи, а дальше всё само собой придёт за какие-то секундочки.       Хосок чуть подаётся вперёд, свешивается с перил балкона, словно собирается упасть и разбиться. Но нет, просто лёгкая разминка на долгожданный сон грядущий. Кофе допит, а количество зеваний на одну минуту неприлично возрастает. «Пора и честь знать», — наивно думает уставший хирург, как вдруг взглядом накалывается на притихший фрукт в чужом саду. Неудивительно, что его он сразу и не приметил. Парень с маллетом и в неизменной ветровке. А наши встречи слишком часты для случайных.       Сегодня Хосок не сразу подметил незнакомца, ведь тот не стоял посреди асфальта, задравши голову, а скрюченно сидел на лавочке. И вид его был болезненным. Хирург даст десять из десяти по шкале вероятностей, что пацан просто вляпался в очередную передрягу и теперь успешно пожинает плоды собственных творений. Например, горюет над сильным ушибом брюшной полости. По позе явно в ней вся беда. (Хоть бы не аппендицит!) Сейчас подышит поглубже, попривыкнет к боли и дальше продолжит свои дурацкие будни сталкера. Ведь для такого боевого мальчугана подобные ранения-ордена — чушь, верно?       Конечно, чушь, если бы не настолько заметная и не в таком количестве кровь, что успела перепачкать всю куртку. А вот это уже не шутки. Хосок напрягается и разводит плечи. Брови вмиг сбегаются к переносице, а выражение лица становится тяжёлым, неподъёмным. Настоящий врач громко кричит в нём. Буквально под ногами хирурга сейчас, возможно, умирает его потенциальный пациент. Он минимум из принципа, а максимум из моральных убеждений не может всё это так просто бросить. Да какой он после этого медик? Так, пугало для отвода глаз если только.       Поэтому Хосок, не думая и не теряя более ни минуты, спускается вниз, шумно для тихого утра перебирает ступени и нисколько не тормозит перед раненым. Тот, кажется, и не замечает новой фигуры в своём пространстве. Видимо, совсем плох. По его бледному лбу ползёт пот, хотя щёки красные — температура, — зубы щёлкают, а руки слегка потрясываются. В этой близи незнакомец выглядит чуть меньше представляемого — или же это из-за скрюченности над ранением? — пахнет пыльными улицами и жвачкой. Хосок не хочет его пугать, оттого осторожно, на пробу, касается чужого плеча, а когда на него обращается два фонаря-потухших глаза, строго (ну прямо по-врачебному) говорит:       — Так, без лишних слов, следопыт, — и осторожно перекладывает руку парнишки к себе на плечо, мол, держись. — Я терпеть не могу водить незнакомцев в свою квартиру. Но сейчас просто нет иного выхода, понял?       Хулиган, пребывающий в неком тумане, только кивает и обессиленно принимает помощь, тяжело дыша до самой двери. Поначалу он, конечно, порывался всё сам да сам, но спустя несколько попыток падений окончательно отдался в руки заботливому врачу и даже прокряхтел что-то наподобие «спасибо». Но, увы, было совсем рано сыпать благодарностями. Хосок навскидку понимал, что перед ним сейчас будет не пулевое ранение, но добротное ножевое. Для таких лучше всего было бы использовать стерильный стол операционной, хорошее обезболивающее, а ещё парочку медсестёр, которые после будут каждые два часа мониторить общее состояние пациента.       Но Хосок всё ещё в пределах своей квартиры, а из подручных средств у него лишь аптечка, которая, кстати, сравнительно больше и шире любой аптечки среднестатистического человека. Всё-таки хирург. И это, конечно, спасает ситуацию. Парнишку он осторожно укладывает на диван, а сам спешит к ящикам спальни, где при переезде прятал всякое барахло и до сих пор не успел разобрать (скорее, не набрался смелости). Чемоданчик с вонючими лекарствами отыскивается сразу. Хосок его подхватывает подмышку, а сам быстро и обильно обливает руки спиртом, готовясь привычно облачить те в перчатки. Ничего нового, в общем. Меняются только люди и координаты.       В гостиной парнишка лежит на прежнем месте. От боли, кажется, и шелохнуться боится. Максимум, чем может помочь ему Хосок, — это вколоть лидокаин и пообещать, что скоро больно не будет. Хотя будет. Он быстро приподнимает ветровку (вновь изодранную), никак не реагирует лицом на представшую ножевую рану и даже сам себе кивает легонько несколько раз, мол, ну ничего-ничего, сейчас всё разрулим. Незнакомец ему в ответ одобрительно усмехается и даже не шипит, когда кожные покровы обрабатываются чистым спиртом. Привыкший, значит, да? Он не шугается ни изогнутой иглы, ни голубоватой саморассасывающейся нити, которая выглядит как-то длинновато даже для этой внушительной раны на животе. Ещё чуть-чуть, и у проклятого аппендицита, кстати.       — Я так люблю запах крови с утречка, — вдруг хрипит полуживой диванный обитатель. Хосок лишь бросает на него резковатый взгляд и ещё выше задирает кровавую футболку, как бы намекая, что не готов сейчас к душевному пиздежу. — Да расслабься ты, меня уже как-то пыряли ножом. Всё будет хорошо, — успокаивает. Успокаивает хирурга, видавшего порой сам Ад. Хосок пропускает едкий смешок.       — Конечно, всё будет хорошо, ты ведь знал, к кому нужно идти, верно? — парнишка на безобидной улыбке порывается ответить, как вдруг края раны подвергаются атаке лидокаина. Это не кажется ему приятным процессом, оттого он морщится и более не отвечает.       Хосоку и лучше. Он максимально сконцентрирован, ещё несколько раз обрабатывает опудренные перчатки спиртом и принимается за саму суть дела. Лидокаина доза увеличенная, поэтому действовать тот начинает сразу, а в процессе лишь наберёт обороты. Переживать не за что. Не за кого. Осталось наложить хороший шов, чем Хосок, собственно, и занимается. Парнишка переносит всю эту «операцию» очень терпеливо и уверенно. Кажется, и правда не новичок. Хотя шрамов на его теле хирург не успел заметить. Добротные такие мышцы и широченные плечи — да. Но уж точно не следы бывалых бедствий. Значит, вояка умелый и проигрывать не мастак. Этот раз — исключение из правил и какая-то глобальная ошибка, не иначе.       Непрерывный шов Хосок накладывает одной нитью. Вначале с одного края раны начинает с простого шва. Узел завязывает. Незнакомец дышит хоть и рвано, но не жалуется. Хороший пациент. Затем Хосок берётся зашивать всю рану, следя за тщательностью прилегания её краёв. Самое главное правило — натягивать нить после каждого стежка. Не самая приятная для пострадавшего экзекуция, но необходимая. Нужно здорово постараться, чтобы после шов получился ровным, как у лучшего пластического хирурга, а не квартирного кофемана. Дойдя до конца раны, Хосок завязывает конец с петлёй, образовавшейся от неполного затягивания последнего стежка. Конечная станция, получается. Остаётся всё это дело в сотый раз обработать и подготовить обезболивающее на последующие часы. У каждого пациента эти самые часы индивидуальны, поэтому невозможно предугадать, как поведёт себя конкретно этот. Ещё и диванный. Остаётся лишь надеяться на самое лучшее, верно?       — Теперь я у тебя в долгу, — находит в себе силы прокряхтеть хулиган, когда Хосок парой лёгких движений снимает с себя перчатки. Он на пробу — ну идиот же, ну — чуть приподнимается с дивана, но, моментально почуяв тупую боль в боку, падает назад, понимая, что пока нужно выдержать паузу.       — Терпеть не могу, когда так говорят, — и оно действительно так. Что за мода вообще такая? Долги какие-то... Если Хосок захотел помочь, то он помог. Хотя тут даже больше была его обязанность. Какой он врач, если пройдёт мимо пострадавшего? Очевидно, очень плохой. — Ты мне лучше скажи: какого чёрта?       — О чём это ты? — неподдельно хмурится.       — Да обо всём! — вскипает Хосок и бросает перчатки на кофейный столик. Трескает докторская личина. Всё, поиграли и хватит. Теперь пора переходить к сути. Хосок вообще не посол доброй воли и хочет знать причину такого частого появления данной фигуры в его достаточно скромной жизни.       Говори давай!       Ну ладно...       — Меня зовут Мин Юнги, и мне двадцать три года. Никакого образования нет и с родителями я не общаюсь, работаю разнорабочим в Чхоннянни 588. Люблю кимчи и жареный рис. Музыки не слушаю, книг не читаю. Не пью, не курю. Вчера один мудак пристал к девчонке из квартала, которая находится под покровительством босса, поэтому мне пришлось заступиться. Вот и получил. Вообще я редко проигрываю. Особенно если драться честно и на кулаках. Но кто же знал, что у этого утырка окажется нож? Он просто...       — Так, подожди-подожди, — Хосок выставляет руки вперёд, словно в железной защите, и молчит несколько секунд, переваривает полученный поток информации. — Тебе... двадцать три? И ты работаешь в чёртовом Чхоннянни 558? Дерёшься там со всяким сбродом, а потом сюда ползёшь лечиться? Так, что ли, получается? — у Хосока от удивления брови скачут, и он, дождавшись чужого кивка, прямо-таки весь начинает сходить с ума от разрозненности.       Начнём с этого самого Чхоннянни 558. Кажется, в Сеуле не осталось ни единого взрослого, который хотя бы краем уха не слышал про это злачное местечко. Чхоннянни есть самый настоящий обширный квартал красных фонарей, в котором, по слухам, размещается около двухсот публичных домов и пятьсот проституток. Чхоннянни часто между делом, чтобы не звучать так громко, называют «О Пал Пал», что на корейском означает «пять восемь», возможно, из-за единственного автобуса, который проезжает через этот район. Только любители большой криминальной драмы заявляются сюда. Ну или обыкновенные глупые зеваки, что никак не могут утолить свой интерес к банальному миру эротики и прочих сопровождающих её прелестей. Самым загадочным остаётся лишь то, что честное столичное правительство Сеула, учредившее «Гражданскую программу наблюдения», до сих пор никак не может закрыть этот райончик. Когда-то поговаривали о планах на его перепланировку, но всё это дело быстро замяли. Вероятно, с подачи важных дядечек.       На этом познания Хосока о Чхоннянни 558 заканчивались. Но и их было достаточно для того, чтобы создать примерный портрет жизни лежащего перед ним человека — того самого разнорабочего Мин Юнги. Не от лучших дней он устроился на тамошнюю работу. Всё-таки это грязноватый и даже тяжёлый труд. Каким бы матёрым бойцом он ни был, а всё равно ведь по башке периодически получает. Как сегодня, например. Если бы не рукодельник Хосок, то пришлось бы загреметь в больничку, а там мучаться с объяснениями и в конце концов проигрывать строгому взгляду следователя. Этого Юнги, конечно, никак не хотелось. Поэтому он, выродок 558 квартала, сейчас бесстыдно наживается на бедном докторе и не специально, но вот-вот выведет его из себя.       — Ещё я неплохо готовлю, — зачем-то добавляет уже знакомец. — Пришлось научиться.       — Я вообще не об этом! — восклицает Хосок и с громким вздохом прикрывает глаза, делая паузу. Кажется, этот человек совсем не понимает, какой жизнью живёт. Или же нарочито старается игнорировать сей факт. — Зачем всё это время ты следил за мной?       — Присматривал же!       — «Присматривал»? — Хосок разлепляет один левый и неуверенно косится на собеседника. Но тот в своих словах нисколько не сомневается.       — Этот район не такой хороший, каким мог показаться на первый взгляд. Тебе надо быть осторожным.       — Мне? — вскипает Хосок и даже подскакивает с места, возвышаясь над больным грозовой тучей. — И это ты говоришь мне?       Да как так вообще получается, что обыкновенному врачу, который хочет жить спокойной и мирной жизнью, говорит быть более осторожным пацан, работающий в чёртовом Чхоннянни 558! Да как так мир перевернулся!? А Хосок ведь ему помог! Для того, чтобы теперь выслушивать поправки-предупреждения? Вот так вот! Хосок хмурит свои хирургические брови и, насупившись, плюхается обратно на стульчик, хмыкая и пыхтя. Ему хозяйка про этот район говорила совершенно обратное, потому верить первому встречному — всё ещё работающему в красном квартале — он не намерен!       — И куда это ты пошёл? — не прекращает свои возмущения Хосок. Прямо-таки разошёлся.       Юнги вот тоже «разошёлся». Пока Хосок возбухал и цокал, он уже вовсю пытался встать, игнорируя боль в боку и в принципе общее слабое состояние. Он хватался за спинку диванчика рукой, полагался на неё, бедолагу, всем телом и тяжело дышал, когда приходилось чуть сгибаться. А... Понятно. Так ты ещё и псих! Как здорово получается. И всё это сокровище свалилось на голову бедному хирургу, который просто не может перестать заботиться о своих, даже вот таких домашних, недопациентах.       — Мне нужно успеть выспаться, — комментирует свой побег Юнги, не прекращая ёрзать. — Сегодня ночная смена.       Типичная ситуация, на самом деле. Хосок таких на работе уже сотню раз видывал. Просто они были трудоголиками, а в случае Юнги наверняка обыкновенная привязанность к мародёрству. Или даже страх перед кем-то высоким в 558 квартале. Там ведь всё-таки свои иерархии. Но Хосок на них клал. Он вообще только что проделал операцию. Не такую серьёзную, но всё-таки! И для него сейчас первостепенно проследить за общим состоянием больного. А остальное вторично.       — Чёрт с тобой, Мин Юнги двадцать три-не курю-не пью! Чёрт с тобой! – он опять поднимается со стула и ненадолго выходит в соседнюю комнату, возвращаясь оттуда с подушкой и парочкой тёплых одеял. — Оставайся здесь и ложись на диване! — Юнги чуть склоняет голову в недоверии, мол, к чему такая щедрость? Но Хосок уже вовсю устраивает подушку под его головой и давит на плечи, уверенно укладывает назад. — Ну не могу я бросить своего пациента, понимаешь? — как оправдывается. — Я не могу предположить, как поведёт себя рана через несколько часов. Она всё-таки достаточно глубокая. Через некоторое время хотелось бы её осмотреть.       Удивительно, но видно, что Юнги неловко от такого предложения. Хулиган какой-то совсем не хулиганистый выходит. Не привык, что ли, получать своё? Но Хосоку всё это дело до лампочки, если честно. В первую очередь он хирург, а дальше уже дурак, приютивший бойца улиц. Однако пока рановато думать о последствиях. Поэтому он накрывает его ноги одеялом, а подсохшую от спирта рану заклеивает широкими медицинскими пластырями. Теперь остаётся лишь пролежать до утра в целости и сохранности, а дальше поухаживать за швами, которые сами же и рассосутся. Очень удобно, в общем.       Напоследок Хосок измеряет своему льготному пациенту температуру, ловит его всё тот же, просто слегка уставший и сонный взгляд из-под чёлки маллета и кивает утвердительно. Тридцать семь и три. Не всё так плохо. Для подобного состояния даже отлично. Юнги ему всецело доверяет и, выпив напоследок какой-то антибиотик в виде порошка, засыпает, не ожидая подвоха со стороны хозяина квартиры, плотно пропахшего медикаментами.       Хосок не оставляет его одного в комнате. Вот такая сверхзабота. Он переживает за эту операцию больше, чем за любую другую, ведь она была проведена в полной антисанитарии и без надзора дополнительной техники. А оно огромные риски. Как минимум возможно воспаление тканей, как максимум — летальный исход из-за какого-нибудь абсцесса. Хосок хоть и хирург с жёсткой рукой и немножко комплексом Бога, но тоже не может легко выносить, когда собственные пациенты умирают. Тем более по его вине. Сегодня он взял всю ответственность на себя — причём так уверенно — и теперь сидит грызёт губу, слушает каждый вздох и хрип хулигана, иногда подскакивает, проверяет его повязку на количество крови, каждый час измеряет температуру (а для полного успокоения и не по одному разу), вытирает прохладной тряпочкой пот с чужого лба, убирает влажные волосы, не понимая, как в такой ситуации — в очевидном тревожном сне — человек может улыбаться. Очень мило, кстати. Не с ямочками, как у самого Хосока, конечно, но тоже приятно. То есть, получается, хулиган опять не соответствует своему образу.       Да Юнги, если честно, вообще вблизи даже выглядит иначе, располагающе, что ли. На свой возраст, безусловно, тянет — молодняк, максимализм в движениях и резвость в выражениях, — мордашкой очень даже вышел. Не обложка последнего Vogue, конечно, но из толпы точно выделяется. Кожа не по всем стандартам Азии бледная, ресницы длинные, брови густые, губы потрескались из-за обезвоживания, а щёки в родинках. Сам худоватый, но с мышцами. Видимо, работа не даёт осунуться. Юнги, на самом деле, никакой не резкий. Резких Хосок уже видывал, по работе от них с десяток раз получал нелицеприятности. Но этот парнишка просто обыкновенен, этим и хорош. Ему идёт маллет — кстати, хорошо стриженный — и обыкновенная ветровка с футболкой да джинсами. Никакой вычурности — простота в простоте. Уши только проколоты. А в остальном всё достаточно буднично. Не считая ножевой раны на животе и разбитых костяшек на руках.       Да уж... Работничек Чхоннянни 558, значит? Таких Хосок к себе ещё никогда не водил. Он вообще не святоша какой, вы не подумайте, просто тут ну никак пройти мимо не мог. Ещё и Юнги вроде бы не посторонний ему стал за эту неделю. Смешно звучит, правда? Но так оно и есть. Хосок видел его чаще, чем собственных родителей, поэтому особо не гонял весы за и против помощи. Оттого сейчас так уверенно и всё ещё профессионально — уже, получается, спустя четыре часа — он чуть отклеивает пластырь и проверяет рану на вид. Никаких воспалений. Объективно — повезло. Хирург уже морально был готов звонить ребятам из неотложки и быстро объяснять суть ситуации, мол, ну вот да, я обосрался и поступил совсем не так, как следовало бы настоящему, крутому, осознанному врачу. Но Хосок всё ещё не мог просто взять и отвезти человека — человека, который пришёл за помощью конкретно к нему — с ножевым ранением в государственное медицинское учреждение. Тут же сразу всё ясно. Если и получится спасти пациента, то от дядечек в форме он всё равно не убежит.       Поэтому Хосок считает, что он справился со своей (самопоставленной) задачей и спокойный засыпает на полу, подобрав ноги под себя, уткнувшись головой в свободное на диване местечко. Это выработавшийся за годы его практики навык — спать где и как придётся, но обязательно спать, иначе на следующем дежурстве можно очень хорошо налажать. А хирургам такое непозволительно. Тем более до вечерней смены Хосока осталось не так много времени. Его просто жизненно необходимо провести в отдыхе, иначе всё пропало. Вот он и дремлет, согнувшись в три погибели, не видит никаких снов и вообще не шевелится, ибо неудобная поза не располагает даже к мелким поворотам.       Ему не мешает и то, что ближе к пяти вечера, словно по своим биологическим часам, Юнги поднимается с дивана — тяжеловато и болезненно, но всё-таки удачно — и, закинувшись дозой антибиотика, ушлёпывает на кухню. Он никого не тревожит и не дёргает, просто немного там хозяйничает, а после, забрав все свои вещички и взглянув на смиренно сопящего доктора, уходит, щёлкнув дверью кодового замка. Это всё не побег, конечно. Просто Юнги действительно нужно возвращаться на работу. У него, вообще-то, есть свои планы, от которых никак нельзя отступать даже с дыркой в боку. А о ней, кстати, он уж точно сможет позаботиться. Ведь, как и было оговорено, «не в первый раз».       Хосок просыпается по будильнику. Благо он у него заведён был заранее, ещё до всего происшествия с Юнги. С Юнги, которого, кстати, в зоне квартиры не оказывается. Значит, ушёл. Напоминанием о том, что этим утром он реально тут был, остался лишь жареный рис на кухонном столе и бутерброды, больше напоминающие такие добротные, аппетитные покупные сэндвичи с налётом американщины. И ко всему этому ужину бонусом прилагалась записка. В ней номер телефона — как нагловато и сообразительно, — а ещё:

Не бросайте, пожалуйста, своего пациента, добрый доктор! И спасибо за сегодня!

      Хосок только и мог что продолжительно вздохнуть.       Но чужой номер телефона всё-таки внёс в список контактов.

***

      После этого дня Юнги пропал.       Хотя сам просил не бросать! И не то чтобы Хосок его ждал... просто тяжёлая у этого паренька жизнь, получается. Всего двадцать три года, а не пойми где ошивается, устраивает ринг на улицах и ходит с дырами в боку. Может, его вообще уже убили? Какой кошмар! Хосок качает головой, пока заваривает кофе, словно его это пиздец как волнует, и выходит на балкон подышать свежим воздухом перед сном. Но сегодняшний осенний вечер района необычайно звонок и криклив, отличается ото всех прошлых. Хирург знает причину, оттого, недолго думая, обращает свой взгляд к площадке у подъезда.       А там Юнги. Давно не виделись!       Правда, и на этот раз он оказывается не один: хулиган, не боясь последствий, дубасит какого-то рослого парня, в то время как его спутница (очевидно, девушка) стоит подле и испуганно хлопает ресницами. По всем движениям и общей резвости Юнги ясно, что с ним всё в порядке и что его рана более не даёт о себе знать. Это радует. Но вот сам инцидент, который вновь рушит мирную жизнь райончика, очень задевает Хосока, из-за чего он, цокнув и выпив терпкий кофе, как алкоголь, одним махом, на всех парах бежит вниз, намереваясь остановить драку, пока та не закончилась каким-нибудь пренеприятным дерьмом.       Однако из подъезда у него получается выбежать поздновато. Когда Хосок только-только тянет железную дверь от себя, то сразу же попадает в эпицентр картины, где пострадавший здоровяк, в три погибели согнувшись, лежит на земле, его девчушка в панике, не знает, что делать и как помочь, а Юнги же тем временем стоит на ступенях подъезда и беспечно улыбается только что вылетевшему ему навстречу Хосоку. Он тоже ждал встречи, он тоже хотел повидаться. Оно читается между строк на его довольной мордашке. Но врач недовольно скрещивает руки на груди и, как самый настоящий родитель, смотрит на Юнги с упрёком, мол, ну и чего же ты натворил, опять мне за тебя краснеть?       — Ты только что пнул того парня по яйцам просто так?       — Ага, это называется феминизм, детка! — довольно отвечает Юнги и пропускает волосы через пальцы, словно из-за угла вот-вот выпрыгнет фотограф.       — Неа, нет, это действительно не... хах... — Хосок порывается всё объяснить да разложить по полочкам, но, видя уверенный взгляд Юнги и его высоко поднятый нос, лишь вздыхает. — Так за что всё-таки этот бедолага получил?       — Я никогда ничего не делаю просто так, — оглашает Юнги. Как бы вводит тезис. — «Бедолага», — показательно кривит лицо, словно ему кисло от одного этого слова, — очень грубо разговаривал со своей девушкой и уже собирался её ударить. У нас в квартале они все на одно лицо, серьёзно. Меняются только одежда и одеколон. А ведь я говорил, что у тебя опасный район!       — Но я слышал обратное, — отрицает Хосок. Ведь как только он посмотрел новую квартиру и понял, что та пришлась ему по вкусу, то обошёл соседей и поспрашивал мнение у людей во дворе, мол: «А как у вас здесь дела со спокойной и тихой жизнью? Отлично? Тогда беру!»       — Ну ты и наивняк, — отрезает Юнги. А на фоне, как в какой-то третьесортной комедии, пострадавший парнишка, хватаясь за плечо своей подруги, собирает себя с асфальта и, прихрамывая, не оборачиваясь, убирается прочь. Возможно, это даже его чему-то научит. Ну, возможно.       И вот Хосок с Юнги на ступенях подъезда остаются совершенно одни. Хотя, может быть, кто-то очень уставший в помятой пижаме с кружечкой кофе посматривает на них с балкона собственной квартиры. Третий лишний. Хосок ощущает, как холод начинает ползти по его ступням. Он оделся слишком прохладно для долгих прогулок на улице, оттого приходится обнять руками самого себя и как бы невзначай, раз уж так вышло, все карты сошлись, и солнце в Юпитере, спрашивает:       — Зайдёшь на кофе?       — Не зайду, — на улыбке, но резко.       — А чего тогда припёрся!? — воспламеняется Хосок. Нет, ну правда, что за приколы? Он вообще-то хирург, и у него дел невпроворот! Носиться с ахуеть какими проблемными хулиганами ему просто чисто физически некогда.       — Ну просто, — пожимает плечами Юнги, а сам всё не перестаёт сиять. — На тебя посмотреть.       Ну что за причины, а!       — Тебя давно не было видно.       — Дела.       Хосок хочет уточнить, о каких делах речь, но останавливается, прекрасно понимая, что не имеет права. Кто они такие, чтобы интересоваться подробностями жизни друг друга? Всё это до сих пор пиздец странно. Хирург просто спас своего потенциального пациента, и теперь они просто стоят на ступенях, просто смотрят друг другу в глаза. Кто кого переиграет? Явно не Хосок, ведь у него уже закрывается правый. Юнги замечает это, оттого прыскает в кулак и спешит продолжить разговор, пока по периметру на наступило сонное царство.       — Я хотел сказать, что с раной всё в порядке. Ты отличный хирург.       — Было бы странно, скажи ты обратное, — ухмыляется Хосок. — Но я рад. Постарайся больше не приходить с дырами в боку.       — А без них? — вдруг ловит его на слове Юнги. Очевидно, хочет завести в тупик. Но подобные фокусы с бывалым хирургом не прокатят.       — А без них можно.       Юнги смеётся тембром, приятным слуху, прячет вновь побитые кулаки в карманы неизменной ветровки, пока осенний ветер раскачивает его симпатичный маллет из стороны в сторону.       — Хороший у вас дресс-код, Господин доктор.       Да Хосок сам себе поражается, если честно. Видимо, сентябрь ударил в голову.       Ну да, ну да, именно он.