плачь и танцуй одновременно.

— и снова у него шайба. холландер, уже третья за матч. «кингз» в полной растерянности, они просто не знают, как его остановить. этот двадцатилетний ураган в форме «монреаля» — не сдается и не думает сбавлять обороты. смотрите, как он двигается, будто читает мысли всех пяти соперников на льду. он чувствует игру на уровне инстинкта. клянусь, иногда кажется, будто шайба притягивается к его клюшке сама, по какому-то неведомому магнитному полю! до конца периода — сорок семь секунд. он, словно торпеда, рвётся в зону... его пытаются прижать к борту, навесить на него всю тяжесть... не выходит! он выкручивается, одно молниеносное движение, бросок из, казалось бы, совершенно невозможного угла... — рёв трибун нарастает, катясь гулкой лавиной и превращаясь в сплошной, оглушающий белый шум. голос комментатора срывается в исступленный крик, но тут же обрывается, не в силах соперничать с атмосферой на арене. — бросок! отскок от перекладины... и... о, боже! о, боже всемогущий! всадил! хет-трик! шейн холландер оформляет хет-трик в этом матче! вы только посмотрите на это! капитан «вояджеров» в отчаянии падает на колено у ворот, он не верит своим глазам, да никто не верит! шейн тяжело, с присвистом дышит, — лёд жжёт лёгкие, — глядя, как вражеский вратарь в бессильной злости толкает стойку ворот и с грохотом ударяет один раз клюшкой по льду, оставляя на нём белую царапину. это — абсолютная, безоговорочная победа! «лос-анджелес кингз» не смогут нагнать счет, даже если случится чудо, — хоть самый настоящий апокалипсис, — 4:1 слишком огромный, непреодолимый разрыв. 4:1, и три из этих заветных цифр сегодня — исключительная заслуга капитана холландера. он слышит, как в его сторону, гремя коньками, катятся одноклубники, почти наваливаясь на него сверху в порыве стихийного ликования. матч официально окончится через какие-то пятнадцать секунд, но вокруг него уже собралась плотная, задыхающаяся от восторга толпа, включая игроков, сорвавшихся с трибун запасных. гости арены блестяще завершили сложнейшую ветку отбора, обогнав чемпионов прошлого года. теперь, благодаря своему неудержимому капитану, они гарантировано выйдут в финал и будут бороться уже за самую желанную награду — кубок стэнли. — но это ещё не всё... стоп, мы проверяем информацию... да! это подтверждается! это не просто хет-трик! это его сотая, юбилейная шайба в нхл! сто! подчеркиваю — сто забитых шайб за карьеру! и ему всего двадцать лет! повторяю: двадцать лет и первая сотня в карьере! он вписывает своё имя в историю лиги, врывается в элитный клуб самых юных снайперов с ошеломляющей, сокрушительной силой! смотрите, как он, оторвавшись от объятий товарищей, задрал голову к ослепительному свету софитов, кричит что-то, но его голос тонет в этом оглушительном гуле, в этом настоящем землетрясении, которое он сам же и вызвал! это момент чистой, абсолютной магии! момент, который войдёт в каждый хроникальный выпуск! шейн холландер! рёв достигает апогея, сливаясь в единый мощный гул, а затем начинает медленно стихать, переходя в ритмичное, гипнотическое скандирование: хол-лан-дер! хол-лан-дер! голос комментатора опускается до хрипа, почти до шёпота, обращённого прямо в микрофон, прямо в ухо миллионного слушателя, затаившего дыхание. — счёт на табло не оставляет ни малейших сомнений. победа «монреаля». его личная победа. что происходит там, внутри этого молодого бога хоккея? какие мысли проносятся за этим ледяным, сосредоточенным взглядом? вряд ли мы когда-то узнаем. хотя, джексон! слышишь, джексон? не отпускай этого парня после игры, пусть всё расскажет, пусть поделится этим безумием! — громко выдохнув, комментатор с трудом пересилил эмоции и продолжил, стараясь взять себя в руки. — после перерыва — детальный анализ игры и, конечно, полный разбор этого исторического достижения. а сейчас — короткий перерыв. оставайтесь с нами. этот матч ещё очень долго будут вспоминать. и этого игрока... ещё дольше. а на льду, в центре всеобщего ликования, шейн чувствовал, как под восторженными похлопываниями по плечам и спине, его собственное тело отвечает не радостным подъемом, а новой, глубокой и тревожной судорогой, пробежавшей где-то в самом низу живота. сто шайб. хет-трик. грохот трибун. все это смешалось в голове с одним лишь навязчивым, паническим вопросом: выдержит ли он до конца церемоний, интервью, до того момента, когда сможет, наконец, остаться в одиночестве? он улыбался, подняв руку в приветствии болельщикам, а внутри все сжималось в неумолимый комок страха. триумф обернулся самой изощренной пыткой, и каждый крик его имени отзывался в нем эхом приближающейся расплаты.

***

шейн сидел, а вернее существовал в самом центре этого всесокрушающего шума, который давно перестал быть просто звуком, а стал физической субстанцией. гул был плотным, вязким сиропом, заливавшим уши, горло, легкие, вытесняя воздух и заменяя его на тяжелую, давящую массу всеобщего ликования. двадцать лет, хет-трик, сотая шайба — эти цифры, выжженные на внутренней пленке его сознания яркой, ослепляющей вспышкой всего несколько часов назад, сейчас казались абсолютно чужими, отстраненными, как сухая статистика в программке к матчу, не имеющая к нему, к его дрожащим рукам и ноющему животу, ни малейшего отношения. холландер видел, как вокруг него двигаются губы, лица, искаженные восторгом, чувствовал тяжелые похлопывания по налокотникам и плечам, но все это происходило будто через толстое, вибрирующее стекло. его тело, совсем недавно такое послушное и точное в движении, теперь ощущалось как чужеродный, неподъемный груз, внутри которого начинала назревать тихая, но неумолимая война. триумф, которым он должен был наслаждаться, обернулся золотой клеткой, а его улыбка, застывшая на лице для камер и фотографов, была лишь маской, под которой медленно, верно нарастала паника, холодная и липкая, как пот под тяжелой формой. на льду был апофеоз: тело, послушное и острое, летящая резина шайбы, рёв трибун — это было понятным миром, к которому он привык с ранних лет, убиваясь часами на катке. слава, рекламные контракты, упоминания в сми и бегающие вокруг него папарацци — всё было ответным даром в сторону его стараний, он был готов. он знал, что с этим делать. здесь же, в этом бархатном аду клубного бара «эклипс», где воздух пах старыми деньгами, дорогим табаком и сладким распадом, он был просто существом. существом, слишком неестественным, слишком большим, угловатым, слишком пропахшим потом в этом идеально скроенном, но не по его плечу пиджаке. на фоне прочей богемной красоты он смотрелся так же дико, как выглядел бы истребитель в ромашковом поле. или в картинной галерее. виски, выпитый тремя порциями быстро, — для храбрости, для связи с этими радостными, кричащими лицами товарищей, — совершил в нём свою чёрную работу. не опьянил, а отделил. разорвал сознание, это хрупкое «я» стало свободным от материи плоти, и теперь наблюдало со стороны, как эта плоть неловко улыбается, кивает, сжимает бокал, ощущая, как холод стекла проникает глубоко в кость, глубже, прямо в костный мозг, где прячется старая, детская усталость. гул голосов, взрывы смеха, хлопки по спине — всё это достигало его через толщу воды, искаженным, замедленным; он ловил обрывки тостов про «мальчика-вундеркинда», про «будущее лиги», и каждый такой слог был ещё одним крошечным грузиком, привязанным к его диафрагме, оттягивающим её вниз, к какой-то бездонной тяжести в желудке. он думал: вот оно, всё, о чём мечтал. думал: почему же я не чувствую ничего, кроме этого беспросветного одиночества? одиночества широкого, как само это тёмное зеркальное пространство, где его отражение дрожит в потёках конденсата на бокале. мысль пульсировала навязчиво, тупо: всё было хуёво, пока ты был на льду, а теперь ты здесь. и всё стало ещё хуёвее. и тогда тело решило действовать само, вырваться из центрального плена, движимое слепым инстинктом к воздуху, к тишине, к точке опоры. он поднялся, оторвавшись от кресла с усилием, будто преодолевая гравитацию не планеты, и начал двигаться к стойке — острову спасения, маяку в багрово-золотых сумерках зала. ноги не слушались в полной мере, они были чужими столбами, вкопанными в пол, шаги требовали титанического внутреннего расчёта, сосредоточения на простейшей механике: перенести вес, согнуть колено, оторвать ступню, избежать падения в эту бархатную трясину. взгляд парня был прикован к медным трубам стойки, к сверкающим рядам бутылок — гипнотический узор, за который можно зацепиться сознанием. он не видел людей, они были лишь цветными пятнами, мелькающими в периферийной мгле, не слышал отдельных слов, только этот непрерывный гул, который теперь стал похож на отдалённый шум кровотока в ушах. его внутренний монолог, этот бесконечный, изматывающий спор с самим собой, сменился простой мантрой: вода. тишина. стена за спиной. вот он почти достиг, уже протянул руку, уже увидел своё бледное, искажённое усилием отражение в полированной древесине, как плечо его, это неповоротливое, тяжелое бревно, задело что-то твёрдое, но податливое, встретило лёгкое, хрупкое сопротивление. звук разбитого стекла был неожиданно тихим, приглушённым ковром, больше похожим на вздох. но ощущение, — поток, хлынувший на грудь, под рубашку, мгновенно просочившийся к коже, — было оглушительным. шейн замер, и время раскололось. сначала физиология: резкий холод, заставивший сердце ударить в грудную клетку с такой силой, что в глазах потемнело; запах — сладковатый, кислотный, пьяный запах шампанского, смешавшийся с его собственным потом. потом осознание: мокро. липко. позор. и только потом — голос. голос, который разрезал гулкую пелену в его голове, холодный, отточенный, как скальпель. — смотрите под ноги, грубиян. или в вашем спортивном заведении не учат манерам? — некто, смотрящий на холландера, цыкнул и отвел взгляд. — зачем только пустили этих хоккеистов в это приличное место? мир исчез, потемнел и потерял краски, и в нём остались лишь пульсирующее ощущение сладкой жидкости на теле и лицо незнакомца — гладкое, брезгливое, с глазами, в которых читалось не просто раздражение, а целая вселенная презрения ко всему, что он, шейн, из себя представлял: дикий, слишком юный, неуклюжий зверь, забредший в хрустальную лавку. жар стыда поднялся от пяток до макушки, волной, смывающей всё на своём пути — и память о ста голах, и рёв трибун, и вкус победы. он стал маленьким, ничтожным, пятном, горло сжалось, язык, секунду назад повторявший мантру, прилип к нёбу, стал чужеродным, мёртвым куском плоти. он хотел извиниться, выпалить что-то резкое, но породил лишь беззвучный выдох, жалкий спазм. внутри же буря: я только что забил сотый гол в двадцать лет. я — легенда. почему я не могу вымолвить слово? почему этот человек в идеальном костюме смотрит на меня, как на грязь на своем ботинке? мысль металась, как пойманная в клетку птица, разбиваясь о прутья собственной немоты. он стоял, облитый шампанским и чужим превосходством, и чувствовал, как по спине, под мокрой рубашкой, медленно, неотвратимо, ползёт мурашка унижения. и тогда появился он. сначала как смещение воздуха, как тень, легшим между ним и источником яда. потом как голос — другой, не холодный, а тёплый, бархатный, с лёгким, певучим акцентом, который врезался в сознание чётче любого крика. холландер словно выплыл из солёных вод и наконец вздохнул, когда увидел мужчину в костюме, — который ему, действительно, в отличие от шейна, шел, — со светлыми вьющимися волосами. — артур, я думал, ты знаешь, что настоящие манеры включают в себя умение порой промолчать, а иногда и извиниться. особенно, когда споткнуться может даже балерина большого. шейн не сразу понял смысл слов. он уловил лишь тон — спокойный, неоспоримый, разряжающий напряжение, как заземляющий стержень разряжает молнию. он видел, как лицо артура, этого ледяного идола, дрогнуло, на мгновение исказилось злобой, а затем снова застыло в маске, но уже пустой, проигравшей. — пожалуйста, артур, принеси нам салфеток, — кивнул мужчина, показывая на стойку, что была в паре метров. фраза прозвучала как приговор, тихий и окончательный. и вот он ушёл, этот артур, растворился в полумраке, оставив после себя лишь фантомное ощущение угрозы. было заметно, как некий артур недоволен, но почему-то он не мог перечить мужчине, что остался на месте. этот незнакомец повернулся к холландеру, и он впервые увидел его лицо: не маску светского льва, а живое, внимательное, с глазами, которые изучали его не как диковинку, а как текст. как что-то, что стоит прочесть. в этих глазах не было жалости, что было бы невыносимо, было любопытство, почти препарирующее, и в нём — неожиданное спасение. тем не менее, шейн отвёл взгляд, посчитав, что вот так пялиться на своего защитника не стоит, и он готов был поклясться, что этот некто ухмыльнулся в ответ. — не стоит его внимания. но стоит шампанского, — произнес он всё тем же бархатным голосом, еле-еле отдающим неместным акцентом. шейн вздрогнул, голос вернулся к нему, сорвался хриплым, сдавленным, чужим. — я... извините. и... спасибо. я бы справился, — он ненавидел, как это прозвучало: слабо, по-детски. но незнакомец лишь слегка качнул головой, и в уголке его губ дрогнуло что-то, не улыбка, а её тень, намёк. — в этом я не сомневаюсь, — ответил мужчина, занимая место за стойкой. — присядьте. вы совсем не выглядите так, будто рады здесь находиться. хотя стоит быть слепым, чтоб не заметить вашего портрета у той стены с, полагаю, вашими друзьями. шейн замер, выдохнул, и занял своё место напротив спасителя, опуская плечи абсолютно безыдейно, даже тоскливо. виски, выпитый в надежде на то, чтоб разжечь силу и храбрость в подобном месте, стала катализатором страхов, выполняя свою функцию в диаметральной противоположности. и почему-то молодому хоккеисту нужно было перестать притворяться. и нужно было, чтоб его кто-то услышал. — да, я... сегодня, на самом деле, хороший день. я забил сотую шайбу в карьере за почти три года игры. это... внушительно для современного хоккея, — попытался объяснить парень, полагая, что мужчина в таком утонченном костюме вряд ли располагает знаниями об этой игре. — моя команда, мой тренер — счастливы. думаю, я тоже. но такие места — не люблю. слишком громко, а я совсем не понимаю, что мне делать. что я тут забыл вообще? — а что вы тут забыли, шейн холландер? — спросил мужчина, попивая тёмный ром, который почти сразу налил ему бармен. — если вам так душно на этой вечеринке, может вам просто оставить это место? ваши друзья, предположу, итак смогу напиться. и счастливых в этом баре процентно станет больше, — мужчина снова приулыбнулся, сверкая глазами, а затем кивнул в сторону входной двери. — там не заперто. никогда. это ваш выбор здесь оставаться, не так ли? это был не вопрос — понимание, пронзительное и безжалостное, как луч света, высвечивающий пыль в тёмной комнате. это. незнакомец видел. видел всё: и усталость, и фальшь этого веселья, и желание исчезнуть. в этом не было осуждения, было лишь... предложение. жест в сторону выхода был едва заметен, но для шейна он стал якорем, единственной твёрдой точкой в этом плывущем, опрокинутом мире. и в тот самый миг, когда в нём зародилось что-то вроде ответа, что-то вроде доверия к этому странному спасителю, из гула вынырнул другой голос, накрывший их своей грубоватой, привычной реальностью. — шейн, ты где? там торт, чёрт возьми! заклинание пало. мир вернулся, шумный, требовательный, тянущий его назад, в круг своих. хоккеист отшатнулся, буквально физически, будто очнувшись от сна. — я... мне надо, — пробормотал он, избегая теперь взгляда незнакомца, глядя куда-то в область его плеча. — спасибо. ещё раз. — конечно, — столь же медовым голосом, уже отпечатавшимся в сознании канадца, ответил он. — меня зовут илья, будем знакомы, шейн. монреальский капитан нашел в себе силы лишь кивнуть, сделал неловкий жест, пытаясь протянуть руку, но затем спрятал её за спиной и шагнул назад, а после просто повернулся и пошёл, почти побежал, к своим; к шуму, к торту, к роли мальчика-вундеркинда, чувствуя на спине, между лопаток, точку лёгкого, невысказанного жжения — след того внимательного, изучающего взгляда, который теперь, он знал, провожал его уход. а сам он, затерявшись снова в толпе товарищей, с липкой рубашкой на груди, уже не слышал поздравлений. он слышал в памяти только один голос, тихий и полный странной, непонятной ему правды: «там незаперто. это ваш выбор здесь оставаться, не так ли?». и думал, с новой, острой горечью: а кто ты такой, чтобы видеть это. кто ты такой, чтобы предлагать спасение, в нужде которого я даже боялся себе признаться?