Under your skin, over the moon (У тебя под кожей в лунном свете)

Первую неделю пути в Хэтао Дин Жун проводит в клетке. И большую часть времени, сидя в этой клетке, он пытается понять, что здесь вообще, к чёрту, происходит? Он сделал именно то, что обещал Ван Чжи — более молодому, но не более невинному — никогда не делать. Хуже того, он сделал то, что поставило под угрозу жизнь императора. Дин Жун знает, что Ван Чжи убивал людей, которые были намного лучше него, за куда меньшие проступки. Дин Жун и сам, своими руками, убил немало из этих людей. Так почему же он до сих пор жив? Чем, чёрт возьми, он отличается от них? На восьмой день пути Ван Чжи впервые подходит к клетке. Дин Жуну удавалось в течение этой недели мельком увидеть его, когда Ван Чжи покидал свою повозку, чтобы расположиться на ночь на постоялом дворе, а иногда только край его плаща или маленькая белая рука мелькала перед его взором. Когда Дин Жун не успевал вовремя остановиться, то ловил себя на мысли, что должен быть сейчас рядом с Ван Чжи, что ему ужасно хочется оказаться там, где он провёл последние четыре года своей жизни. Там, где и было его место. Но эти мысли были слишком эгоистичны, и Дин Жун всеми силами старался их подавить, как привык делать это и раньше. — Дин Жун, — мягкий голос Ван Чжи внезапно вырывает его из раздумий. — Господин, — хрипло откликается Дин Жун, его голос сел от долгого молчания и сна под открытым небом. Ван Чжи морщит нос и устремляет на него пристальный взгляд, обычно предназначенный для допросов с пристрастием… или для момента, когда он собирается вынести смертный приговор. Дин Жуна ждёт допрос? Или его наконец приговорят к смерти? — Ты ужасно выглядишь и пахнешь не лучше, — заявляет Ван Чжи, прежде чем слегка отодвинуться, выглядя взволнованным. Взволнованным? — Мы скоро достигнем середины пути и завтра начнётся второй этап нашего путешествия. А сегодня я освобождаю Цзя Куя от его обязанностей. Дин Жун моргает, недоумевая, что бы это могло значить. Ему непонятно, ожидает ли Ван Чжи от него вопросов, и позволено ли ему их задать. Ван Чжи прищуривает глаза. С его губ срывается тихий вздох. — Ты выглядишь довольно жалко, Дин Жун. Тебе это не идёт. У тебя есть три варианта на выбор. Первый — ты можешь просто уйти сейчас. Мои люди тебя не остановят. Ты никогда не сможешь вернуться в столицу и занять должность на государственной службе, но ты будешь свободен. Второй — ты можешь так и остаться в этой клетке, пока мы не доберёмся до Хэтао, и там я снова спрошу тебя, что ты собираешься делать дальше. И третий… — Ван Чжи усмехается, и эта усмешка совсем не похожа на ту, что обычно кривит его губы. — Мне кое-что нужно от тебя. — Улыбка, но тоже совсем не похожая на улыбку Ван Чжи. — Ты можешь выбраться из клетки, привести себя в порядок и присоединиться ко мне в моей повозке до конца пути. Дин Жун снова моргает и хрипло переспрашивает: — Что?.. Ван Чжи морщится от хрипоты в его голосе и, отцепив от пояса фляжку, протягивает ему сквозь прутья решётки. — Пей. Моим ушам больно слышать, как ты хрипишь. Не думаю, что тебе самому это нравится. — Лицо Ван Чжи напрягается, но тут же смягчается, и он тихо добавляет: — Пожалуйста. Дин Жун пьёт. Вода приятно освежает его горло, и касаясь губами фляжки, Дин Жун представляет, как в том же месте её касались губы Ван Чжи. Но поспешно отбрасывает эту мысль. Долгий глоток даёт ему время осмыслить предложенные варианты. Дин Жун обычно ничего не решал сам, а учитывая, что его последним самостоятельным решением было предать Ван Чжи, он сомневается, что ему можно доверить подобный выбор. Как и любые вопросы, касающиеся Ван Чжи и его безопасности. — Почему моя смерть не входит в число вариантов? Дин Жун не возражал бы умереть, тем более, что он смирился с этой участью в тот самый момент, когда направил пистолет на Ван Чжи. Все дни, которые предшествовали его окончательному предательству, были для Дин Жуна бессмысленным затянувшимся самоубийством. Лицо Ван Чжи принимает пустое выражение, досадно нечитаемое, каким стало лишь с недавних пор. Когда-то Дин Жун умел читать Ван Чжи, понимать его так, как большинство людей не могли или просто не хотели понимать. Он понимал в нём нечто ценное, но от ревности, обиды и собственной глупости утратил это понимание. Ван Чжи снова вздыхает и устало трёт глаза, будто непонятливость Дин Жуна утомила его, и этот жест внезапно делает его вид удивительно юным. — Дин Жун, если бы я хотел твоей смерти, то не стал бы вообще сажать тебя в эту клетку. Если бы я хотел твоей смерти, то не просил бы дать мне право определить твоё наказание. Если бы я хотел твоей смерти, тебя бы казнили неделю назад по приказу Его Величества, и мы бы сейчас не вели этот разговор. Если тебе так уж хочется умереть, можешь выбрать первый вариант и позаботиться об этом сам. Всё, что я могу сказать по этому поводу, это то, что я… я не хочу решать за тебя. Теперь Дин Жун снова может читать по лицу Ван Чжи и понимает, что тот не хочет этого варианта. Не хочет, чтобы Дин Жун его бросил, ни выбрав смерть, ни при каких-то других обстоятельствах. Решение остаться с ним не будет эгоистичным, если Ван Чжи тоже этого хочет? Правильно? Правильно. — Я останусь, — выпаливает Дин Жун. — Я приведу себя в порядок и останусь, и поеду с тобой, если ты этого хочешь. Я останусь жить для тебя, Ван Чжи. Закончив говорить, он опускается на колени и низко кланяется, касаясь головой грязного пола. Он совершил достаточно ошибок, но сейчас ему предоставлен шанс всё исправить. Когда Дин Жун склоняется перед ним, Ван Чжи проявляет свою уязвимость, изгибая губы в мальчишеской улыбке — искренней, ничего не просящей взамен. — Вставай, Дин Жун. Мне не нужно, чтобы ты унижался у моих ног. Ван Чжи лезет рукой за ворот халата, чтобы достать ключ, висящий у него на шее. Затем быстро открывает дверь и опускается на колени, чистая тёмно-оранжевая юбка касается пыльного пола тюремной повозки. Ван Чжи крепко сжимает ключ между большим и указательным пальцем. — Это — я вручаю тебе своё доверие, — бормочет он, — то, чем, как я теперь понял, прежде часто пренебрегал. — Он встречается с Дин Жуном взглядом, напряжённым и таким… таким уязвимым. — Я доверяю тебе после того, как мы оба нарушили данные друг другу обещания. Я обещал уважать тебя, а ты клялся быть на моей стороне, пока я держу своё слово. Теперь мы снова даём друг другу обещания, и больше уже не сможем их нарушить. Дин Жун, не обращая внимания на грязь и пыль и отбросив всякую осторожность, хватает протянутую руку Ван Чжи и стискивает его пальцы с зажатым в них ключом. Под огрубевшими пальцами Дин Жуна кожа Ван Чжи такая чистая и мягкая, что Дин Жуну хочется… Но он сдерживает своё желание, и после минутной тишины, в которой оба не произносят ни звука, Ван Чжи кивает и высвобождет свою руку. Затем резко разворачивается и подзывает одного из солдат, стоящих на страже. — Проводи его, — он жестом указывает на Дин Жуна, — ему нужно вымыться и сменить одежду. Его чистые вещи лежат в сундуке позади клетки. После доставь его в мою повозку. Дин Жун снова кланяется, и когда Ван Чжи уходит, чувствует себя свободнее, чем когда-либо раньше.