За стеклом

Элайза

Меня встретила доктор Фэйрбёрн. Её рукопожатие было сухим и прохладным. Глаза обшарили меня с ног до головы, выискивая слабину. — Вы здесь, мисс Картер, чтобы наблюдать и учиться. Не более того, — её голос был ровным. — Ваша эмпатия — инструмент, а не оправдание для сентиментальности. И помните, палата номер тринадцать не для вас. Ни при каких обстоятельствах. Что может скрываться за дверью под номером тринадцать? Не монстр. Монстров здесь пруд пруди — буйные, сломленные, шепчущие себе под нос. Запрет был сформулирован иначе — не «опасно», а «не для вас». Как будто там лежало нечто слишком ценное, слишком хрупкое или, что более вероятно, нечто, что могло сломать меня саму. Естественно, это был единственный магнит, который моё сердце признало с первой же секунды. Я увидела его через бронестекло, словно в аквариуме с одним-единственным, экзотическим и погибающим существом. Он не метался и не рычал. Он сидел на краю койки, склонив голову. Измождённый. Именно это слово пришло ко мне первым. Юноша, из которого вытянули всю жизнь, оставив только красивую, хрупкую оболочку. Тёмные волосы падали ему на лоб, тени под глазами были фиолетовыми, как синяки. Он что-то чертил пальцем на колене — бесконечный, повторяющийся узор. И в этой тихой сосредоточенности было столько тоски, что моё горло сжалось. Я ждала увидеть чудовище, а увидела принца, заточённого в башне. Разум кричал об опасности, но что он знал? Сердце, эта глупая, ведомая эмпатией часть меня, уже рвалось внутрь. Я видела доброго парня, баристу из кофейни, который, должно быть, улыбался своим клиентам. Он был там, под слоями боли и страха. И я, в своём наивном высокомерии, была уверена, что смогу до него докопаться. Первые дни я лишь молча оставляла ему лоток с едой, он не смотрел на меня. Потом я начала говорить глупости, вроде «сегодня на улице дождь» или «в столовой подавали безвкусное желе». Пустые, мирские вещи, которые должны были напомнить ему о мире снаружи. Однажды, забежав поздно вечером, чтобы проверить, спит ли он, я прошептала: — Тебя мучают кошмары? Сначала ответом мне стала привычная тишина, но потом — голос. Хриплый от неиспользования, он проскрёб воздух. — Ты хочешь услышать мой кошмар? Или, может, хочешь стать его частью? Это была игра, я поняла сразу. Игра в кошки-мышки, где он был и кошкой, и мышью одновременно. Он начал подкармливать меня ужасами, обрывками. — Хайд любил хруст костей, — бросал он в пространство, когда я уходила. Или: — Ей было семнадцать. У неё были рыжие волосы. Она кричала не так, как другие. Он пытался меня напугать, оттолкнуть, но я видела сквозь это. Я видела боль, стоящую за этими словами. Каждое его ужасающее признание было криком о помощи, и я отвечала вопросом: — А что ты любил, Тайлер? До всего этого? Какая твоя любимая книга? Он замирал, на его лице появлялась тень былого, человеческого раздражения. — Ты думаешь, что маленькие девичьи вопросы смогут меня спасти? — шипел он. — Я думаю, что тот, кто любил читать, не может быть полностью потерян, — отвечала я спокойно. И тогда игра изменилась. Он перестал бросаться на меня клыками. — Ты не такая, как они, Элайза, — шептал он, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Его дыхание запотевало на поверхности. — Они видят монстра. Ты… ты видишь меня. Ты единственная, кто смотрит не на Хайда, а на того, кто держит его на цепи внутри. Он льстил моему уму. Говорил, что я единственная, кто его понимает. Что доктор Фэйрбёрн и все остальные хотят его сломать, а я — единственный лучик света в этом аду. Его слова были ядом, который медленно просачивался в мои мысли. Когда он смотрел на меня своими глазами, полными такой хрупкой надежды, я верила. Я верила, что я — его спасительница, его единственный шанс.

***

Он начал называть меня своим якорем. Слово было тяжёлым. Оно обвилось вокруг моего запястья невидимой нитью, и каждый раз, когда я уходила, я чувствовала её натяжение — тупую, ноющую боль где-то под сердцем. — Не уходи надолго, Элайза, — его голос доносился из камеры, когда моя рука уже лежала на ручке двери. — Без тебя темнота снова начинает шептать. И я верила. Я чувствовала эту темноту. Моя проклятая эмпатия, мой «дар», улавливал его отчаяние, как антенна. Это было похоже на низкочастотный гул, который вибрировал в костях, на вкус железа на языке. Когда он входил в одну из своих «фаз» — так я называла эти моменты молчаливого страдания, когда он сжимался в комок на койке, зажмурившись, — этот гул превращался в вой. И я оставалась. Отменяла планы, откладывала отчёты, сидела на холодном полу в коридоре, прислонившись спиной к бронестеклу, и говорила о звездах, о музыке, о запахе дождя на асфальте — о любых клочках нормальности, которые, как я надеялась, могли бы стать его спасательным кругом. Он начал просить о маленьких одолжениях. Невинных, на первый взгляд. — Книгу, Элайза. Любую. Бумага пахнет… по-другому. Я принесла ему томик старых стихов. Он прижал к груди, как голодный, и вдохнул запах бумаги с таким благоговением, что у меня слёзы выступили на глазах. Я не видела, как он потом, в тишине, изучал строфы, выискивая строки о ярости, о предательстве, о звериной природе человека. Я видела только благодарность. Потом была история с камерой. — Они смотрят, Элайза. Всегда смотрят. Иногда мне кажется, что я забыл, каково это — быть наедине с самим собой. Хотя бы на пять минут. Его глаза, огромные и молящие в его осунувшемся лице, были невыносимы. И когда я, с дрожащими пальцами и колотящимся сердцем, нашла в служебной панели переключатель и выключила её на обещанные пять минут, я чувствовала себя не нарушительницей, а спасительницей. Я подарила ему глоток свободы. Я слышала, как он дышал. Глубоко и ровно. — Спасибо, — прошептал он так тихо, что это было похоже на прикосновение. А потом добавил: — Знаешь, каково это — летать вместе со чудовищем? Я не поняла тогда. Я слышала только музыку в его голосе. Доктор Фэйрбёрн что-то почуяла. Ее стальные глаза задерживались на мне дольше обычного. — Вы выглядите уставшей, мисс Картер. Не позволяйте пациентам истощать ваши ресурсы. Особенно этот. Он вам не друг. Она не видела в нем человека. Она видела объект. А я видела его душу. Ту, которую он доверял только мне. Однажды ночью система оповестила о возбуждении в его палате. Я подбежала одной из первых. Он бился в конвульсиях, его тело выгибалось в неестественной дуге, а из горла вырывался хрип, не принадлежащий человеку. Охрана готовилась применить усмирители. И тут он, сквозь стиснутые зубы, сквозь боль, выдохнул: — Элайза… уходи… она хочет, чтобы ты это видела… Это был момент полного и безоговорочного доверия. В агонии, на грани превращения, он думал о моей безопасности. О том, чтобы защитить меня. Я шагнула вперед, между ним и охраной, раскинув руки. — Не трогайте его! — крикнула я. Внезапно конвульсии прекратились. Он лежал, тяжело дыша, его взгляд был мутным. Но когда наши глаза встретились, в его взгляде промелькнуло нечто… торжествующее. Быстрое, как вспышка, и тут же погасшее, сменившись изнеможением. Он медленно поднял руку и протянул её к стеклу, ладонью вверх. И я, не думая, прижала свою ладонь к холодной поверхности напротив его. В тот миг я не чувствовала стекла. Я чувствовала лишь жар, исходящий от него, пульсацию его боли, его силы, его одиночества. Я отдала ему своё сострадание, а он в ответ дал мне свою тьму. И я обнаружила, что тьма эта на вкус была как самая сладкая свобода. Я больше не хотела спасать того «доброго парня». Я хотела освободить того, кто был передо мной. Во всём его ужасающем, великолепном могуществе.

***

Доктор Фэйрбёрн начала наблюдать. Я чувствовала её взгляд на своей спине, когда я задерживалась у панели с его камерой дольше положенного. Я ждала приказа, выговора, увольнения, но вместо этого однажды она подозвала меня к себе в кабинет жестом, полным невысказанного превосходства. — Вы добились прогресса, мисс Картер, — произнесла она, складывая пальцы домиком. — Пациент Галпин демонстрирует небывалую… восприимчивость. Ваш подход, сколь бы нетрадиционным он ни был, дает результаты. Сердце ёкнуло, затаившись между страхом и гордым трепетом. Она видела нашу связь и одобряла её. — Чтобы углубить ваш анализ, — продолжала она, поворачивая к себе монитор, — вам потребуется полная картина. Полный доступ. Она ввела код, и на экране всплыла папка с именем «Галпин, Т.». Дыхание застряло в горле. Это был ключ к его спасению. Я благодарно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Той ночью, запершись в своей комнате, я погрузилась в этот цифровой ад. Страница за страницей, протокол за протоколом, мой идеализм умирал мучительной смертью. Здесь не было терапии. Здесь была пытка, облачённая в белый халат и научные термины. «Сеанс сенсорной депривации, 72 часа. Цель: добиться психологической податливости через разрушение эго». Я читала и чувствовала, как сжимается желудок. Полная темнота, абсолютная тишина, лишение тактильных ощущений. Они оставляли его наедине с монстром внутри, пока его разум не начинал разлагаться. «Протокол №7: Аудиостимуляция. Применение триггерных звуков (звон разбивающегося стекла, женский крик) для провокации трансформации». Они намеренно вызывали Хайда. Они хотели, чтобы он превратился, запертый в клетке, чтобы изучать его, как подопытную крысу в лабиринте. Они измеряли его ярость, его силу, его боль — всё это сводилось к сухим цифрам и графикам. Слёзы ярости жгли мои глаза. Настоящий монстр был не в камере №13, он сидел в кожаном кресле, попивал кофе и составлял расписание пыток. Моя наивная вера в систему, в исцеление, рассыпалась в прах. Тайлер был не пациентом. Он был узником. А Фэйрбёрн — его тюремщиком и палачом. И в этот момент мой интерес к нему, уже давно перешедший границы профессионального, переродился во что-то иное, острое и запретное. Это была не просто жалость. Это была романтическая, тёмная, всепоглощающая привязанность. Я видела в нём жертву тирании, прекрасного юношу, сломленного жестокостью этого мира. И я хотела его спасти не как врач, а как… как что-то большее. Он, конечно, чувствовал эту перемену. Наша игра в кошки-мышки вступила в новую фазу. Теперь он испытывал мою преданность с безжалостной изощренностью. Бывали дни, когда его стенания о «темноте» становились невыносимыми. Он умолял меня не уходить, и я оставалась, пренебрегая сном, чувствуя, как собственные силы тают. А на следующее утро он встречал меня холодным, почти отстранённым взглядом, как будто нашей ночной близости и не было вовсе. Однажды, после особенно тяжёлого разговора с Фэйрбёрн, я почувствовала себя опустошенной. Я подошла к его камере и, не в силах скрыть дрожь в голосе, прошептала: — Тайлер, я не знаю, смогу ли… Я не договорила. Его лицо исказилось гримасой боли, он схватился за голову, с грохотом рухнув на колени. — Нет… только не сейчас… — простонал он, и его тело затряслось в знакомых, ужасающих судорогах. — Ты мой якорь… Без тебя я утону в этом чудовище… Сердце разорвалось, и я тут же отбросила все сомнения. Это была манипуляция? Возможно. Но его боль была реальной. Я снова стала его спасательным кругом. А потом случилась та ночь. Я возвращалась с ночного дежурства, когда услышала приглушенные, но яростные звуки из его палаты — сдавленные рыки, металлический скрежет и тот самый, леденящий душу хрип, который не принадлежал человеку. Без единой мысли, повинуясь лишь слепому порыву, я ввела код в шлюз. Сердце колотилось где-то в горле. Дверь с шипением отъехала. Тайлер корчился в агонии на холодном полу. Его мышцы напряглись до предела, сухожилия на шее выступили. Он сжимал голову так, будто пытался физически раздавить череп, чтобы остановить голоса внутри. С губ срывались обрывки слов: — Держись… не… пускай… На столе, у дальней стены, стоял небольшой аудиодинамик, подключенный к пульту управления. Из него доносился едва слышный, но пронзительный, высокочастотный звук — тот самый «триггер», о котором я читала в его деле. Протокол №7. Фэйрбёрн. Она делала это с ним, пока все спали. В тот миг что-то внутри меня переломилось окончательно и бесповоротно, границы стёрлись. Профессиональный долг, этика, страх — всё это сгорело в едином всплеске чистой, белой ярости. Он был не объектом исследования. Он был любовью всей моей жизни, которую пытали на моих глазах. Я бросилась к динамику, вырвала штекер. Звук прекратился. Его тело обмякло, он лежал, тяжело и прерывисто дыша, весь покрытый испариной. Я упала на колени рядом, не в силах сдержать дрожь, и протянула руку, чтобы коснуться его плеча. И тогда он повернул голову. Не было ни благодарности, ни облегчения. Его глаза, всё ещё остекленевшие от боли, встретились с моими. Уголок его рта дрогнул и пополз вверх, формируя слабую, но безошибочную улыбку. В ней не было ни капли того потерянного мальчика, которого я так жаждала спасти, в ней был только холодный, расчётливый триумф. Она была холодным ключом, повернувшимся в замке моей души, открывшим потайную дверь, о которой я сама не подозревала. Вместо ужаса, вместо осознания, что меня обманули, моё тело затопила странная, пьянящая лёгкость. Воздух, который секунду назад был густым от его боли, вдруг стал кристально чистым. Я наконец-то видела. Не его маску, не его рану, а его суть — прекрасную, ужасную и по-своему совершенную. Я не отдернула руку. Наоборот, мои пальцы сжали его плечо крепче, впиваясь в мокрую от пота кожу, ощущая под ней напряжённые мускулы, всё ещё вибрирующие от подавленной трансформации. — Она сделала это, — прошептала я. Его улыбка стала шире, обнажив сжатые зубы. В его глазах плясали чёрные огоньки. — Она всегда это делает. Но теперь… теперь у меня есть ты. С того дня что-то во мне отмерло и осыпалось, как шелуха. Юная практикантка, желавшая «исцелить», растворилась в дымке. То, что родилось вместо неё, было твёрже, холоднее. Я больше не боялась Фэйрбёрн, я презирала её. Наши тихие беседы у стекла превратились в совещания перед битвой. Я рассказывала ему о расписании смен охраны, о слепых зонах камер, о паролях, которые подглядела в кабинете Фэйрбёрн. Он, в ответ, шептал мне свои мысли, свои планы, и в его словах уже не было ни капли притворной слабости. — Она хочет контролировать Хайда, — говорил он. — Но она не понимает, что нельзя контролировать бурю. Можно только научиться направлять её. Ты… ты будешь моим громоотводом. Его пальцы снова выводили невидимые узоры на стекле, но теперь это были не бессмысленные круги. Это были карты, схемы, планы побега. И я смотрела, зачарованная. Любовь. Я уже не могла назвать это иначе. Это была любовь, выкованная в аду Уиллоу Хилл, любовь, проросшая сквозь бетон и бронестекло, политая слезами и отравленная ложью. Она не была светлой и спасительной. Она была тёмной, всепоглощающей и симбиотической. Я дышала его болью, как кислородом, а он питался моей преданностью, как нектаром. И когда однажды он посмотрел на меня и тихо сказал: — Когда мы выберемся отсюда, я покажу тебе, каково это — летать, — я не увидела в его словах угрозы. Я увидела обещание мира, созданного специально для нас двоих, мира, где его когти и моя воля станут единственным законом. Я прижала ладонь к стеклу, отвечая на его незримое прикосновение. Мои глаза сияли не слезами, а решимостью. — Я готова, — прошептала я. Это была не просьба о спасении. Это была клятва соучастницы.

***

Я шла по коридорам, и чувствовала, что что-то было не так. И тогда я увидела, как двое санитаров из отряда особого реагирования, те самые, что появлялись только для «усмирения», вели Тайлера по коридору, но он не сопротивлялся. Он шёл с гордо поднятой головой, его тело было обездвижено смирительной рубашкой. Он исчез за тяжелой дверью блока «С», за которой находились комнаты для «санации». Я знала, что это значит. Я читала файлы. Это была камера с усиленной звуко- и светоизоляцией, где применялись «методы коррекции поведения» — электрошок, сенсорная перегрузка, химическая провокация. Якобы проверяя распределение медикаментов, я прошла на склад. Мои пальцы нашли маленький флакон с быстродействующим седативным средством. Я спрятала его в ладони. Столовая охраны. Воздух был пропитан запахом жирной пищи и пота. Я подошла к кофейнику с самой невинной улыбкой, какая только могла у меня быть. — Ребята, тяжёлый день? Держите, свежесваренный. Я налила кофе в их кружки, мои движения были плавными, почти танцующими. Никто не увидел, как крошечная капля прозрачной жидкости вылилась из флакона у меня в руке в каждую из них. Потом — серверная. Код доступа, который я подсмотрела у Фэйрбёрн неделю назад, всё ещё работал. Система безопасности мигнула зеленым. «Отключение внешнего контура. Подтвердить?» Моя рука не дрогнула, я нажала «Да». Тихий щелчок, и часть камер наблюдения погасла. Дверь в его камеру была заперта. Я приложила ладонь к холодному металлу. Из-за неё не доносилось ни звука. Используя аварийный код, который отключал сигнализацию на три минуты, я ввела цифры. Дверь с глухим стуком отъехала. Тайлер стоял в центре комнаты, смирительная рубашка порвана и свисала с его плеч клочьями. Его тело было покрыто синяками, по лицу текла струйка крови из рассечённой брови. Он увидел меня. Его взгляд метнулся ко мне, и на долю секунды в нём мелькнуло что-то человеческое. — Элайза, — его голос был хриплым рыком, когти, уже начавшие прорастать из его пальцев, сжались в кулаки. — Она… — Знаю, — перебила я, переступая порог. Я подошла к нему, не боясь его когтей, его дикого вида. Я подняла руку и коснулась его окровавленной щеки. Его кожа была обжигающе горячей. — Но теперь это закончится. Мы уходим. Сейчас.

Тайлер

Её пальцы летали по клавишам панели управления, её лицо, озарённое синим светом монитора, было сосредоточенным и безжалостным. Глухой удар механизмов, срывающихся с места, прокатился по коридорам, как землетрясение. Одна за другой, с металлическим стоном и шипением пневматики, стали отъезжать тяжёлые двери. Сначала на нашем этаже. Потом — выше. Звук нарастал, превращаясь в оглушительную симфонию освобождения: лязг, скрежет, дикие, приглушённые за стеной крики, которые быстро переросли в рёв. Она открыла все клетки. Каждую. Чтобы устроить хаос такой красоты и мощи, в котором наше бегство растворилось бы, как капля в океане. Она выпустила всех демонов Уиллоу Хилл на волю, смешала карты, подожгла колоду. Она выпустила на волю ад, и я не мог не восхититься этим зрелищем. Я медленно подошёл к ней, заставляя её отступать, пока её спина не упёрлась в холодную стену. Запах её страха был сладким, как мёд, но под ним сквозило нечто иное — возбуждение. Острое, запретное. Я наклонился ближе, впиваясь в её взгляд, и почувствовал, как по моим жилам разливается знакомый огонь. — Зачем, Элайза? — мой голос был низким, почти ласковым, но в нём вибрировала сталь. Я провёл пальцем по её щеке, чувствуя, как она вздрагивает. — Зачем ты это сделала? Из жалости? Она попыталась вывернуться, но её движение было вялым. Отказ от сопротивления. — Я… я не могла позволить им… — Не могла? — я перебил её, прижимаясь всем телом, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле. — Или не хотела? Мне кажется, тебе понравилось. Нравится чувствовать эту… власть. Быть той, кто держит на цепи монстра. Я видел, как её зрачки расширились. Она пыталась дышать ровно, но её грудь вздымалась прерывисто, выдавая внутреннюю бурю. Страх и влечение. Идеальный коктейль. — Между нами есть связь, Элайза. Ты чувствуешь это? — я прошептал ей прямо в губы, вдыхая её запах. — Не та, что возникает между врачом и пациентом. Нечто… более глубокое. Ты впустила меня внутрь. В самые потаённые уголки своей души. А я… я одержим тобой. Я отступил на шаг, давая ей глоток воздуха, который она тут же жадно вдохнула. Её глаза блестели в полумраке коридора, как у загнанного зверька, который уже готов подставить горло. — Ты теперь моя повелительница, — продолжал я. — Мой единственный закон. Я бы сгорел заживо, если бы ты только сказала: «Гори». Она сглотнула, и её язык на мгновение скользнул по пересохшим губам. Она боялась, но она не хотела, чтобы это прекращалось. — Перестань… — её голос был хриплым. — Перестать? — я рассмеялся, коротко и резко. — Но мы только начали. Ты думала, что спасаешь невинную жертву? Ты освободила хищника, Элайза. И теперь он голоден. И он хочет только тебя. Вдали послышались крики и приближающиеся шаги. Полиция. Внешняя угроза, которая должна была бы разделить нас, но лишь сгустила атмосферу между нами, сделала её ещё более острой и опасной. Мы были двумя сообщниками, застигнутыми на месте преступления, и этот страх лишь подливал масла в огонь. Я видел борьбу в её глазах. Инстинкт самосохранения кричал ей бежать, но что-то другое, более тёмное и глубокое, удерживало её на месте. То самое что-то, что заставило её пойти на всё это. То самое что-то, что сейчас тянуло её ко мне. — Они близко, — прошептала она. — Пусть приходят, — я снова приблизился к ней, на этот раз почти касаясь её губ своими. — Это сделает нашу игру ещё интереснее. Я видел, как она закрывает глаза, словно в предвкушении поцелуя или удара. Её тело обмякло, сдаваясь. Она принимала меня. Всю мою опасность, всю мою испорченность. И в этот момент я понял, что она не просто моя спасительница. Она — моя добыча. — Бежим, — выдохнула она. Я ухмыльнулся, чувствуя, как Хайд внутри рычит от удовлетворения. Я схватил её за руку, и её пальцы тут же сцепились с моими. — Куда бы ты ни повела, — прошептал я, увлекая её вглубь коридора, в объятия надвигающейся ночи. — Наш танец только начинается, доктор. И я не собираюсь останавливаться. Я тащил её за собой, чувствуя, как тонкие кости её запястья пульсируют под моими пальцами. Её страх был живым существом, трепетавшим между нашими сцепленными ладонями, но я чувствовал иное — лихорадочный, пьянящий восторг. Она дышала прерывисто, но не пыталась вырваться. Мы ворвались в пустую процедурную. Дверь с грохотом захлопнулась. Воздух был густ от запаха лекарств и её духов — что-то цветочное, невинное, теперь осквернённое дымом и адреналином нашего побега. Я прижал её к стене, и стальной каркас койки впился ей в спину. Она вскрикнула, её глаза, огромные и сияющие в полумраке, искали ответы в моем лице. Ответы, которых у меня не было. Только голод. — Они ищут нас, — прошептала она, и её губы дрожали так близко от моих, что я чувствовал вибрацию каждого слова на своей коже. — Пусть ищут, — мой голос был рычащим шёпотом, исходящим из самой глубины груди. Я прижался лбом к её лбу, вдыхая её страх, как наркотик. — Пусть услышат, как я разрываю тебя на части. Это была неправда. Я не хотел её разрушать, хотел пересоздать. Выжечь в ней всё лишнее, всё человеческое, всё слабое, чтобы осталась только суть — тёмный алмаз, отполированный моими руками. — Ты сказал, что я твой якорь, — её голос был хриплым, почти не слышным. Она подняла руку и коснулась моей щеки, пальцы дрожали, но прикосновение было твёрдым. — Но якоря держат на дне, а ты… ты обещал мне полёт. В её глазах плясали демоны. Мои демоны. Я заразил её, и болезнь пустила корни. Я рассмеялся, чувствуя, как Хайд внутри одобрительно щурится. — Полёт — это падение, которое никто не останавливает, Элайза. Готовься падать. Я наклонился и впился губами в её шею, в то место, где пульс бился дикой, отчаянной дробью. Не поцелуй, заявка на владение. Она вскрикнула, её тело выгнулось, вдавливаясь в меня, и её пальцы впились в мои волосы, ногти впились в кожу головы, и боль была острой, сладкой иглой, вонзившейся прямо в мозг. Я чувствовал, как её тело отвечает мне — теплота, растекающаяся по низу живота, прерывистое дыхание, которое было не только от страха. Она хотела этого. Хотела опасности, которую я олицетворял. Хотела того зверя, что рвался наружу, чувствуя её готовность. Снаружи послышались приближающиеся шаги. Фонарь выхватил нас из темноты, скользнув по стеклу двери. Она открыла глаза, и в них не было ужаса перед надвигающейся угрозой. В них было разочарование от того, что наш миг прервали. — Идём, — выдохнула она, и в этом слове была вся её новая, тёмная сущность. Я оторвался от неё, чувствуя вкус её кожи на своих губах — солёный, как слезы, и сладкий, как грех. Я схватил её снова за руку, и на этот раз она шагнула со мной в ногу, её шаг был таким же решительным, как и мой. Мы вырвались через запасной выход в холодную ночь. Ветер хлестнул нас по лицам, и она засмеялась — коротко, истерично. Я оглянулся на неё, её волосы были растрепаны, на шее краснел след моих зубов, а в глазах горел огонь, который мы разожгли вместе. — Ты понимаешь, что назад дороги нет? — спросил я, всё ещё чувствуя её пульс на своих губах. — Дорога? — переспросила она. — Мы не будем ехать, Тайлер. Мы будем лететь. Или падать. Но вместе. Мир за стенами этой проклятой лечебницы ударил в нос смогом и свободой, но всё это было фоном, белым шумом, потому что единственным реальным в этой новой реальности были её пальцы, вцепившиеся в мою руку. Она втолкнула меня в свою берлогу, захлопнула дверь. Мы стояли, тяжело дыша, и я видел, как вздымается её грудь, как расширились зрачки, вбирая в себя моё отражение. В её доме пахло книгами, пылью и её духами, но теперь этот запах смешивался с дымом, адреналином и медным привкусом крови, что всё ещё был у меня на губах. Я осквернял её святилище просто своим присутствием, и от этого по моей спине пробегал сладостный холодок. Я отошёл, давая себе время осмотреться. Книги, фотографии, мягкий плед. Хрупкие свидетельства хрупкой жизни. Каждый предмет кричал о беззащитности, о той нормальности, которую я давно растерял. И часть меня, та самая, что всё ещё помнила, как быть человеком, сжалась от стыда. Но Хайд внутри лишь облизнулся, почуяв добычу. — Уютно, — я повернулся к ней, чувствуя, как маска жертвы тает, обнажая истинное лицо. — Ты привела волка в своё логово, доктор. Не боишься, что он сожрёт свою спасительницу? Она отступила, прижалась к двери. Я видел, как бьётся жилка на её шее. Такой хрупкий сосуд, чтобы заключать в себе такую тьму. — Ты не тронешь меня, — выдохнула она, и в её голосе был вызов. — Ты… нуждаешься во мне. Я рассмеялся. — О, конечно. Я нуждаюсь в тебе, как огонь нуждается в кислороде, чтобы гореть ярче. Чтобы спалить всё дотла. Я приблизился медленно, растягивая момент, давая ей прочувствовать каждый дюйм расстояния, что исчезал между нами. Поднял руку, и она замерла, не мигая. Затем коснулся её щеки. Кожа была прохладной, шелковистой, и под ней бешено стучала жизнь. — Ты дрожишь, — прошептал я, наклоняясь к ней ближе. — Но это не страх. Ты ждёшь, когда же я окончательно сломаю тебя. Когда сотру ту грань, что отделяет тебя от меня. — Я не хочу, чтобы ты меня ломал, — её голос сорвался на шёпот. — Я хочу… я хочу летать. Как ты обещал. Она просила меня окунуть её в эту тьму. — Тогда летим, — прошептал я, и мои губы, наконец, нашли её. — Вместе. Прямо в ад. Её рот был мягким, податливым, и в первый миг она застыла, а потом её руки впились в мои волосы, притягивая ближе, её тело прижалось ко мне, сдаваясь. Я набросился на неё, как голодный зверь, пригвоздив к стене в прихожей. Её спина с глухим стуком ударилась о дверь, и из её губ вырвался короткий, задыхающийся звук. Руки сомкнулись на её хрупких запястьях, вжимая их в штукатурку. Я чувствовал, как под пальцами бешено стучат её тонкие косточки, как пульсирует кровь в венах. Это был ритм жизни, которую я держал в своих руках. — Ты хотела летать? — прошипел я, впиваясь губами в её шею, в то место, где дико бился пульс. Я чувствовал солёный вкус её кожи, а затем — медный привкус крови, когда мои зубы сжались чуть сильнее. Она вскрикнула. Я оторвался, чтобы перевести дух, и увидел на её шее багровый, уже темнеющий след. Знак того, что она моя. Её глаза были затуманены, губы приоткрыты. Мои пальцы вцепились в ворот её блузки. Хлопок с треском разорвался, обнажая хрупкую ключицу, тонкое плечо. Звук рвущейся ткани был похож на аплодисменты нашему безумию. Она не сопротивлялась, она смотрела на меня с тёмным, пьянящим благоговением, как на разрушителя её старого, ненужного мира. Я толкнул её на пол, на холодный паркет, и рухнул сверху, всё ещё сжимая её запястья так, что на коже тут же проступали тёмные синяки. Я кусал её плечо, её грудь, оставляя на белой коже кровавые метки. Каждый её стон, каждый сдавленный вздох был бензином, который она подливала в моё пламя. — Ты видишь? — рычал я, срывая с неё последние лоскуты одежды, обнажая её до дрожи, до уязвимости, до самой сути. — Ты видишь, каково это? Быть живой? Она могла только кивать, захлёбываясь слезами и смехом, её ногти впивались в мою спину, царапая, отвечая болью на боль. Её тело, покрытое ссадинами и кровоподтёками, было полотном, на котором я писал наш манифест боли, страсти и полного, тотального саморазрушения. Я вошёл в неё не как любовник, а как завоеватель, штурмующий последний оплот. Её тело сопротивлялось мгновение, и я почувствовал, как её ногти впились мне в плечи, оставляя кровавые дорожки. Не было нежности, не было подготовки. Был только этот жестокий, разрывающий толчок, заглушивший её сдавленный крик. Её глаза, широко открытые, смотрели на меня не с мольбой, а с шоком — шоком от того, что обещанный полёт оказался падением на острые скалы. Я начал двигаться, вглядывался в её лицо, выискивая признаки разрушения, и видел их. Слёзы, которые она пыталась сдержать, кусая свою распухшую от поцелуев губу. Судорожные вздохи, когда я входил особенно глубоко, причиняя тупую, разлитую боль. — Чувствуешь? — прошипел я, мои пальцы впились в её бедра, оставляя синяки, держа её в неподвижности для моих вторжений. — Чувствуешь, каково это — быть настоящей? Когда вся эта шелуха — воспитание, мораль, жалость к себе — сдирается с тебя, как старая кожа? Она пыталась отрицать, качать головой, но её тело выдавало её с головой, отвечая мне судорогами, дрожью, влажной жарой, смешивающейся с болью. Она ненавидела это и обожала. Я видел этот раскол в её глазах. Её разум кричал от ужаса, а плоть тянулась к тому, что её уничтожало. Я наклонился ниже, прикусил её губу до крови, чувствуя, как её стон вибрирует у меня во рту. — Я не твой спаситель, Элайза, — рычал я, не прекращая свои ритмичные толчки. Я изменил угол, двигаясь ещё более безжалостно, целясь в самое уязвимое, в самое болезненное. Она закричала — протяжно, гортанно, и её ногти прочертили новые борозды на моей спине. Её тело затряслось в рыданиях, но её бедра всё так же прижимались ко мне, требуя продолжения этого кошмара. Именно тогда я увидел момент полного слома. Свет в её глазах не просто погас. Он разбился на тысячи осколков, и в каждом отражалось моё искажённое лицо. Её сопротивление иссякло, тело обмякло, отдаваясь на волю моих движений, её рыдания стали тихими, беззвучными конвульсиями. Она была разбита. С окончательным, разрывающим её изнутри толчком, я излил в неё всю свою ярость, всю свою боль, своё проклятие. Это был не крик наслаждения, а рык торжества. Я рухнул на неё, чувствуя, как её тело трепещет подо мной. Мы лежали в гробовой тишине, если не считать нашего хриплого дыхания. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим потом, кровью и грехом. Я оторвался, чтобы взглянуть на неё. Её глаза были пусты, в них не было ни её, ни меня. Только дымящиеся руины. И тогда её губы, распухшие и окровавленные, дрогнули в слабой, безумной улыбке. — Теперь я твоя, — прошептала она голосом, в котором не осталось ничего человеческого. Её слова доносились до меня сквозь туман собственного удовлетворения, тихие, обрывочные, как бред умирающего. Мой вес всё ещё придавливал её к полу, её тело было тёплым и податливым подо мной. И вот она начала говорить. О новом мире. О побеге. Я прикрыл глаза, пряча улыбку в изгибе её шеи. Её пальцы дрожали, поглаживая мои волосы, а её голос выстраивал воздушные замки из самого гнилого материала — надежды. — Мы справимся… Мы уедем. О, моя дорогая. Моя сломанная. Ты всё ещё цепляешься за эти жалкие соломинки? После всего, что я с тобой сделал? Она продолжала, рисуя идиллическую картинку, такую же нереальную, как и её прежняя жизнь. Медсестра, больница, маленькая квартира, занавески, растения. Я слушал, и каждая её фраза была слаще любого вина. Она наивно думала, что мы просто сменим декорации. — Я устрою туда и тебя, — прошептала она. — Санитаром. Меня, Хайда, того, кто разорвал её старый мир на клочки, она видела разнорабочим. Того, кто только что взял её с жестокостью завоевателя, она представляла возвращающимся с работы к ужину. Это было так восхитительно нелепо, что восторг сдавил мне горло. Она всё ещё пыталась приручить меня, вписать в свои крошечные, скучные рамки. Она не осознавала, что я — не тот, кого нужно приручать, а тот, кто диктует новые правила. И её место не в больнице с белыми халатами, а в самой гуще хаоса, который я несу. — Всё будет хорошо. Всё будет прекрасно. Я медленно поднял голову, чтобы ещё раз взглянуть на неё. Её глаза были остекленевшими от шока и усталости, но в них всё ещё теплилась искра этой глупой, прекрасной веры. Она так отчаянно хотела верить в сказку, в то, что наше падение может иметь счастливый конец. Её дыхание выровнялось, тело обмякло в истощении, но её пальцы всё ещё судорожно цеплялись за мою кожу, как будто я был единственным, кто остался в её рухнувшем мире. И в каком-то смысле так оно и было. Я был её апокалипсисом, одетым в плоть, а она всё ещё шептала свои детские молитвы о спасении. Я лежал, слушая, как её сердцебиение замедляется, и представлял себе не притворную жизнь, а конец. Я видел это с кристальной ясностью, как будто это уже случилось. Мы в каком-нибудь грязном мотеле, пахнущем чужими грехами. Её маленькие мечты о больнице и занавесках давно развеялись, как дым. Она будет сидеть в углу, закутавшись в одеяло, и будет дрожать. Всё время дрожать. И тогда она посмотрит на меня и начнет умолять, но не о любви или ласке. А о пощаде. — Оставь меня, Тайлер. Пожалуйста, просто оставь. И я, сделав паузу, как актёр, отрабатывающий свою лучшую роль, посмотрю на неё с чем-то, что можно будет принять за милосердие. Я позволю ей поверить, что я сломлен её мольбами, что во мне осталась капля человечности. Я кивну трагически. — Хорошо, — скажу я тихо. — Уходи. И в её глазах вспыхнет безумная, дикая надежда. Она поползёт к двери, будет цепляться за ручку, её избитое тело будет трястись от рыданий, смешанных с облегчением. Она поверит, что свободна. Что вырвалась. И вот тогда, именно в тот миг, когда её рука коснется дверной ручки, я и нанесу удар. Мои пальцы сомкнутся на её шее, но не для того, чтобы задушить, а чтобы почувствовать последний, отчаянный трепет её жизни под своей кожей. Я прижму её к себе, прижмусь губами к её виску, вдыхая запах её страха, который станет для меня самым дорогим ароматом. — Ты думала, я отпущу тебя? — прошепчу я ей в самое ухо, пока свет в её глазах будет медленно угасать. — Ты — моя. Даже в смерти. И я сделаю это. Я поглощу её, возьму её последний вздох в свои лёгкие, её последнюю мысль — в свой разум. Я стану её палачом, и тем, кто будет хранить память о ней, когда от её наивных мечтаний не останется и пыли. И самое прекрасное, самое ужасное, что я знал — в тот последний миг, когда боль и тьма сольются воедино, она наконец поймёт, с кем связала свою судьбу. Но она не будет проклинать меня. В её глазах, перед тем как они остекленеют, я увижу благодарность, облегчение. Радость от того, что этот кошмар наконец-то закончился, и закончился мной. Она будет рада, что её жизнь оборвётся моей рукой. Я открыл глаза и посмотрел на неё. Она спала, её лицо было разбитым, но спокойным, всё ещё верящим в свои сказки. Я улыбнулся, проводя пальцем по синяку на её плече. Пусть спит, пусть мечтает.