Соперницы по слогам

Детский сад запомнился Ю Джимин двумя вещами: запахом пластилина и вездесущей ухмылкой Учинаги Эри. Их противостояние началось с кубиков: кто построит башню выше. Башня Джимин была архитектурно выверена, Эри же просто ставила кубики один на другой, пока конструкция не рухнула, погребая под собой оба творения. Первое место в конкурсе поделок? Эри с каким-то невообразимым существом из шишек, которое почему-то вызвало у воспитательницы слезы умиления. «Ты просто не понимаешь современное искусство, Джимин», — сказала тогда Эри, вытирая запачканные клеем пальцы. Школа лишь добавила масла в огонь. Они были в разных классах, но вселенная, казалось, специально сводила их на всех конкурсах, олимпиадах и соревнованиях. — Смотрю, опять второе место? — Эри, проходя мимо стенда с результатами олимпиады по литературе, остановилась, сверкнув глазами. — Обидно, когда между тобой и победой всего один балл, да? Видимо, твое сочинение было… слишком правильным. Джимин, стиснув зубы, не отрывала взгляд от своей фамилии под фамилией Эри. — А твое, как обычно, было плодом больного воображения. Удивительно, как они вообще допустили историю про говорящий метеорит, оплакивающий динозавров. — Это называется аллегория, гений. Попробуй выйти за рамки учебника хотя бы раз. Университет стал полем битвы посерьезнее. Они учились на разных факультетах: Джимин — музыкальный, Эри — хореографический. Их пути пересекались в коридорах, библиотеке, кафе. Каждая встреча — это фехтование словами. В столовой: Эри, грациозно обходя стол с подносом, «случайно» задела Джимин локтем. — Ой, прости. Не заметила. Ты же знаешь, у танцоров всегда размах. Джимин, убирая пролитый соус, холодно парировала: — Ничего удивительного. Слепота к окружающим — частый побочный эффект завышенной самооценки. Держи свои па под контролем, а то кого-нибудь покалечишь. Объявление о конкурсе талантов взорвало их тихую (и не очень) войну. Приз — не просто статуэтка, а возможность выступить на престижном фестивале перед агентами и продюсерами. Это был их Ватерлоо. Последний бой. Джимин решила играть сложнейший этюд Скрябина. Она репетировала в одной из звуконепроницаемых кабинок до поздней ночи, выжимая из рояля каждую ноту, вкладывая в музыку всю свою ярость, амбиции и вечное раздражение от одной только мысли об Эри. Звук был резким, бескомпромиссным. И вот однажды, когда после особенно неудачного пассажа Джимин в отчаянии ударила по клавишам, дверь тихо приоткрылась. На пороге стояла Ким Минджон. Она была с факультета изящных искусств, и Джимин знала ее лишь как одну из самых талантливых и… невероятно спокойных студенток. В ее руках был блокнот. — Извини, что беспокою, — голос у Минджон был низким и мягким, как бархат. — Я работаю над серией иллюстраций к «Временам года» Вивальди. Искала… звук осени. Не золотой и умиротворенный, а именно тот, что перед грозой. Резкий, тревожный, полный энергии. И я услышала его здесь. Джимин, смущенная, опустила глаза. — Это была не музыка, а просто… нервный срыв на клавишах. — Иногда это одно и то же, — Минджон сделала шаг внутрь. Ее присутствие было удивительно невесомым. — Ты играешь так, будто сражаешься с инструментом. И с кем-то еще. И тогда Джимин, к своему удивлению, выложила все. Про Эри, про детский сад, про кубики и метеорит. Минджон слушала, не перебивая, лишь иногда делая наброски в блокноте. А потом сказала: — Дай мне послушать твою конкурсную пьесу. Не как судья. Как слушатель. И что-то изменилось. Когда Джимин играла для Минджон, музыка перестала быть оружием. Она стала исповедью. Минджон приходила каждый день, сидела в углу с блокнотом, и под ее тихим, внимательным взглядом ярость Джимин превращалась в страсть, а жесткость — в силу. Джимин ловила себя на мысли, что ждет этих репетиций не ради победы над Эри, а ради этих минут после, когда они пили чай, и Минджон показывала ей наброски, рожденные под впечатлением от музыки. Она влюблялась. Безудержно и тихо, как осенний листопад.

***

Эри оттачивала свою хореографию в огромном, зеркальном зале. Ее танец был посвящен фениксу — возрождению из пепла. Каждое движение было выверено, резко, наполнено почти агрессивной энергией. Она кружилась, падала, снова взмывала, ее лицо было искажено гримасой предельного усилия. Она танцевала против Джимин. Против всего мира. Однажды, когда она, обливаясь потом, лежала на полу после изматывающего прыжка, она услышала тихие аплодисменты. У зеркала стояла Нин Ичжоу, старшекурсница с факультета кинематографии, известная своими авангардными короткометражками. — Извините, — сказала Ичжоу, и в ее голосе не было ни капли подобострастия, только холодный, аналитический интерес. — Дверь была открыта. Вы… умираете. — Это постановочное падение, — отрезала Эри, поднимаясь. — Феникс. — Похоже на агонию, — Ичжоу подошла ближе. В ее руках была камера. — Вы изображаете возрождение, но в ваших глазах нет ни надежды, ни огня. Только злость. Феникс сжигает себя от любви к солнцу, а не от ненависти к другой птице. Эри остолбенела. Никто никогда не говорил с ней так прямо. Никто не видел так глубоко. — Что вы знаете об этом? — Я снимаю кино. Моя работа — видеть истории, даже те, которые люди пытаются спрятать. Ты танцуешь не феникса. Ты танцуешь тень. С этого дня Ичжоу стала приходить на репетиции. Она не делала комплиментов. Она задавала вопросы: «Почему здесь поворот? Что ты чувствуешь в этот момент? Кому ты это показываешь?» Она заставляла Эри думать, копать глубже. Ичжоу снимала ее на камеру, а потом они вместе разбирали кадры. Под холодным, внимательным взглядом Ичжоу защитная броня Эри начала давать трещины. Она рассказала про Джимин. Про вечную гонку. Про ощущение, что ты никогда не бываешь достаточно хорош. — Забавно, — сказала как-то Ичжоу, глядя в видоискатель. — Когда ты перестаешь пытаться быть лучше нее и просто… становишься собой… у тебя получается гораздо интереснее. Эри заметила, что начала ждать этих вечерних разборов больше, чем самого танца. Ей нравилась резкость Ичжоу, ее острый ум, то, как она не боялась ее. Она влюблялась. Стремительно и необратимо, как весенний паводок. Ночь перед конкурсом. Джимин, сидя с Минджон на крыше общежития, смотрела на звезды. — Завтра я выиграю, — сказала она без привычной злости. — Я знаю, — тихо ответила Минджон, взяв ее за руку. — А если нет? — Тогда мы пойдем есть мороженое. И я покажу тебе новый набросок. Не к Вивальди. К Скрябину. Эри и Ичжоу стояли у огромного окна в танцевальном зале, отражавшего огни города. — Завтра я ее уничтожу, — пробормотала Эри, но в голосе не было прежней уверенности. — Скучно, — флегматично ответила Ичжоу. — Уничтожь ожидания. Свои и чужие. Покажи им того феникса, которого я видела вчера. Того, что родился не из пепла соперничества, а… из чего-то другого. День конкурса. Зал был полон. Джимин вышла на сцену в строгом черном платье. Она нашла в зале глаза Минджон, которая кивнула. И она заиграла. Это не был боевой клич. Это была история. История гнева, который растаял, уступив место чему-то бесконечно более сложному и красивому. В музыке была и тоска, и нежность, и тихая, непоколебимая сила. Она играла не для победы. Она играла для одной девушки с блокнотом в первом ряду. Эри вышла в костюме цвета заката. Музыка началась. Ее первый жест был не резким выпадом, а медленным, болезненным раскрытием. Ее танец больше не был битвой. Это была история освобождения. Падения были не от отчаяния, а от усталости долгого полета. А возрождение… в ее глазах, когда она в финале подняла голову, был чистый, безудержный свет. Она нашла в толпе взгляд Ичжоу, приложившей камеру к глазу, и едва заметно улыбнулась. Объявление результатов. Ведущая замерла с конвертом в руках. «Первое место…» Джимин и Эри, стоя за кулисами в разных проходах, затаили дыхание. Каждая сжимала руку своей бестии: Джимин — теплую ладонь Минджон, Эри — прохладные пальцы Ичжоу. Их многолетняя война висела на волоске. Но что-то уже было не так важно, как раньше. Потому что где-то рядом была тихая гавань и острый взгляд, которые оказались дороже любых трофеев. Ведущая замерла с конвертом в руках. Зал затаил дыхание. — Первое место... — она сделала драматическую паузу, посмотрела на листок и улыбнулась. — Присуждается сразу двум участницам! Ю Джимин и Учинага Эри! Поздравляем! Гробовая тишина на секунду, затем взрыв аплодисментов. За кулисами Джимин и Эри застыли, их лица за долю секунды исказились от чистого, немого бешенства. «ДВА ПЕРВЫХ МЕСТА? ЭТО КАКОЙ-ТО ДЕТСКИЙ САД!» — пронеслось в голове у обеих синхронно. Они вышли на сцену, их улыбки были натянутыми, как струны на контрабасе. Они подошли друг к другу для формальных поздравлений под вспышки фотокамер. — Поздравляю, — прошипела Джимин, обнимая Эри так, будто хотела сломать ей ребра. Ее губы растянулись в оскале. — Видимо, судьи не смогли выбрать между мастерством и... цирковым трюком. — И тебя тоже, — ответила Эри, хлопая Джимин по спине с такой силой, что та едва не кашлянула. Ее глаза сверкали ледяной ненавистью. — Должно быть, их тронула твоя... старательность. Как у прилежной ученицы музыкальной школы. Очень мило. Они разошлись, получили по одинаковой статуэтке, просидели остаток церемонии, не глядя друг на друга, излучая такое напряжение, что люди по соседству пересаживались. После церемонии, в пустой служебной гардеробной, куда они зашли одновременно за вещами, грянул гром. — Два первых места! — взорвалась Эри, швырнув свою спортивную сумку на пол. — Это твоих рук дело? Устроила жалостливую историю про бедную, трудолюбивую пианистку? — О, это достойно тебя! — Джимин резко хлопнула крышкой рояля. — Прикинулась глубокомысленной артисткой, разводя руками под скучную музыку? Наверное, Ичжоу, твоя новый фанат, смонтировала тебе проникновенное видео для жюри! — Хотя бы у меня хватило ума привлечь талантливого человека, а не просто тихоню с блокнотиком, которая умеет только вздыхать на лавочке! — выпалила Эри, краснея от ярости. — Не смей говорить о Минджон в таком тоне! — голос Джимин сорвался. — Ты ничего не понимаешь в настоящем искусстве! Твое место не на сцене, а в спортзале на аэробике! — А твое — не в концертном зале, а за пианино в холле дешевого отеля, играть фоновую музыку для скучающих посетителей! Они кричали, перебивая друг друга, обвиняя во всем: в подхалимаже, в отсутствии вкуса, в том, кто в детском саду съел чужой пудинг, в украденной идее для школьного проекта. Казалось, из их ушей действительно вот-вот брызнет кровь от накала страстей. Это была многолетняя дамба, прорвавшаяся одним махом. Их разняла внезапно вошедшая уборщица, с испугом смотревшая на них. Девушки, отдышавшись, с ненавистью посмотрели друг на друга в последний раз, схватили свои вещи и вышли, хлопнув дверями с разных сторон.

***

Казалось, всё вернулось на круги своя. Соперничество вспыхнуло с новой силой. Они спорили из-за бронирования аудиторий, язвительно комментировали успехи друг друга в университетской газете, ставили палки в колеса на любом совместном проекте. Война продолжалась. Но теперь в ней появились странные перемирия. Каждый день в 16:30 Джимин замирала у окна на третьем этаже музыкального корпуса, откуда был виден выход из аудитории факультета изящных искусств. Она ждала, пока в потоке студентов появится высокая, спокойная фигура Минджон с папкой для чертежей. Сердце Джимин замирало, а все обиды и злость куда-то испарялись. Она спускалась вниз, «случайно» пересекая ей путь. — О, привет, — говорила Джимин, делая вид, что удивилась. — Как лекция? И они шли вместе, обсуждая всё, кроме Эри. В присутствии Минджон Джимин становилась мягче, тише. Она расцветала. В то же самое время, у хореографического корпуса, Эри с небрежным видом прислонялась к стене, пока из двери не выходила Нин Ичжоу с камерой через плечо и привычной полуулыбкой. — Что, режиссер, снова кого-то снимала? Небось, несчастных первокурсников для своего сюрреалистичного бреда, — бросала Эри, но в ее глазах не было прежней колкости, а только нетерпеливое ожидание. — А ты как будто ждала. Неужели скучала? — парировала Ичжоу, и они начинали спорить о фильмах, о движении кадра, о смысле искусства. Эри, всегда такая резкая и неуступчивая, слушала Ичжоу с поразительным вниманием. Ичжоу была ее вызовом, ее стимулом думать иначе. Джимин и Эри не знали, что их тихие гавани и острые умы были двумя сторонами одной монеты. Минджон и Ичжоу дружили с первого курса. Их дружба родилась в библиотеке, когда Ичжоу искала визуальные референсы для проекта о диссоциации, а Минджон как раз рисовала серию работ на ту же тему. Они понимали друг друга без слов. А теперь у них появился общий, очень смешной и очень раздражающий секрет. Вечером, в их любимой кофейне на окраине кампуса, они сидели за угловым столиком. — Итак, — сказала Ичжоу, помешивая капучино, — моя сегодня завела спор о том, что современный танец умер в 90-х и что я своим кино только профанирую искусство. Потом полчаса доказывала обратное. Мило. Минджон усмехнулась, дорисовывая в своем скетчбуке завиток на облаке пара от чашки. — А моя сегодня сыграла для меня отрывок из Рахманинова, заявив, что это музыка «для настоящих чувств», в отличие от «какофонии, под которую прыгает ее соперница». Потом краснела минут десять. Они переглянулись и рассмеялись. — Они понятия не имеют, что мы знаем друг друга, — констатировала Ичжоу. — И что мы все знаем об их «великой войне», — добавила Минджон. — Это как смотреть сразу две очень драматичные мыльные оперы с переплетающимся сюжетом. — Надо когда-нибудь их столкнуть лбами в нашем присутствии, — предложила Ичжоу с коварной искоркой в глазах. — И наблюдать, как они попытаются одновременно сохранить лицо смертельных врагов и не ударить в грязь лицом перед своими... симпатиями. — Жестоко, — сказала Минджон, но ее глаза тоже загорелись азартом. — Но представь: совместный проект. Четверо. Они же с ума сойдут. Они чокнулись чашками, полные молчаливого согласия. Пока их взбешенные, амбициозные, влюбленные музы и танцовщицы продолжали свою вековую дуэль, их тихие сообщницы уже плели паутину, в которой этой дуэли скоро суждено было превратиться во что-то совершенно новое, хаотичное и невероятно забавное. Война была на грани перемирия, которое могли устроить только двое лучших подруг, уставших от глупых ссор своих талантливых, но очень упрямых половинок. Ровно в 16:30 Джимин, как шпион на задании, заняла свою привычную позицию у высокого окна, откуда открывался вид на ступеньки факультета изящных искусств. Она нервно перебирала ремешок сумки, мысленно репетируя небрежное «О, привет!», которое бросит Минджон через пять минут. Но первой из дверей вышла не Минджон. Из здания, грациозно спускаясь по ступенькам и что-то увлеченно листая в телефоне, вышла Учинага Эри. Джимин замерла, как олененок в свете фар. Что ЧЕРТ возьми она тут делает?! Инстинкт соперничества сработал быстрее мысли. Джимин, забыв про все свои планы, резко спустилась вниз и перегородила Эри дорогу у газона. — Заблудилась? — холодно осведомилась Джимин. — Хореографический корпус в другом конце кампуса. Или у тебя опять проблемы с ориентацией в пространстве, как на том конкурсе в шестом классе? Эри медленно подняла глаза от экрана, и в них вспыхнул знакомый огонек. — О, Ю Джимин. Какая… неожиданная встреча. Я здесь, потому что у нормальных людей бывают дела вне своего факультета. Я консультируюсь по визуальному ряду для новой постановки. А ты что здесь забыла? Ждешь, пока из столовой вынесут остатки еды для бездомных кошек, которым ты так похожа? — Очень смешно, — процедила Джимин. — Я здесь по серьезному делу. В отличие от тебя, мне нужны не просто «картинки», а глубокая визуальная аналитика. — А, значит, твоя тихоня с блокнотом все-таки пригодилась? — язвительно улыбнулась Эри. — Наняла ее себе в подручные? Или это уже не профессиональные, а… личные консультации? Джимин покраснела, но не от стыда, а от ярости. — Хотя бы у меня хватает такта не выспрашивать о личном! В отличие от некоторых, кто ведет себя как слон в посудной лавке, снующий по чужим факультетам! — Чужим? — Эри сделала шаг вперед. — Этот кампус принадлежит университету, а не тебе и твоему заскорузлому мирку из нотных листов! Может, тебе пора выйти из своей звуконепроницаемой скорлупы и понять, что мир немного шире! Они уже стояли почти нос к носу, гневные искры буквально трещали в воздухе между ними. И в этот самый момент дверь факультета снова открылась. На пороге, мирно беседуя, появились Минджон и Ичжоу. У Минджон в руках была папка, у Ичжоу — камера на ремне. Они оживленно о чем-то говорили и… смеялись. Совершенно естественно, как старые подруги. Джимин и Эри застыли в позе двух готовых к драке петухов. Их головы синхронно повернулись к появившимся девушкам. Паника, чистая и мгновенная, промелькнула в их глазах. За миллисекунду до того, как Минджон и Ичжоу подняли на них взгляд, произошло чудо трансформации. Джимин резко отпрянула от Эри, приняв вид человека, задумчиво рассматривающего архитектуру здания. Эри, в свою очередь, уткнулась в телефон, делая вид, что только что получила сверхважное сообщение. Они стояли в двух метрах друг от друга, демонстративно игнорируя существование второй, как будто только что не готовы были вцепиться друг другу в волосы. — О, Джимин, ты уже здесь, — спокойно сказала Минджон, подходя. Ее взгляд скользнул от Джимин к Эри и обратно, но лицо оставалось невозмутимым. — Эри, — кивнула Ичжоу, столь же флегматично. — Ты же говорила, что убежишь на репетицию. — Да, просто… решала один вопрос, — быстро выпалила Джимин, делая шаг к Минджон, чтобы создать физическую дистанцию между собой и Эри. — И я тоже. Вопрос решен, — отрезала Эри, уже отходя в сторону Ичжоу. — Пойдем. Две пары разошлись в противоположные стороны без единого взгляда назад. Но пока Джимин шла с Минджон, она чувствовала, как у нее горят уши от унижения и злости. «Она все видела. Она точно все видела. Какой кошмар…» — думала она.

***

Вечер того же дня был полон нервного электричества. В тихой художественной мастерской, куда Минджон привела Джимин под предлогом показать новые эскизы, царило напряженное молчание. Джимин не могла сосредоточиться на рисунках. Она ходила взад-вперед. — Сегодня днем… с Эри… это было просто… — начала она, не находя слов. Минджон отложила карандаш. Она смотрела на Джимин не с осуждением, а с теплой, понимающей грустью. — Это было похоже на сцену из очень плохого ромкома про заклятых врагов, — мягко сказала она. Джимин смущенно засмеялась, но смех оборвался. — Просто она… она всегда выводит меня из себя. Она как стихийное бедствие. — Джимин, — Минджон встала и подошла к ней. Ее голос стал тихим, но невероятно четким в пустой мастерской. — Меня выводит из себя, когда ты тратишь столько энергии на злость. Когда ты, такая талантливая, яркая и… невероятно искренняя, когда играешь для меня, превращаешься в колючий комок нервов из-за нее. Джимин замерла. Сердце застучало где-то в горле. — Я… — Я не хочу быть просто твоим отвлечением от этой войны, — продолжила Минджон, глядя ей прямо в глаза. — Я не хочу быть тем, к кому ты приходишь после битвы, чтобы прийти в себя. Я хочу быть тем, ради кого ты забываешь о битве. Я влюбляюсь в ту Джимин, которая играет Скрябина, а не в ту, что спорит с Эри у порога факультета. Признание повисло в воздухе, чистое и оголенное. Джимин почувствовала, как по щекам текут слезы — от стыда, от облегчения, от переполнявшего ее чувства. — Я тоже, — выдохнула она, едва слышно. — Я влюбляюсь в тебя каждый день, когда ты сидишь в углу и рисуешь. Когда молчишь. Когда просто… есть. Ты мое затишье. Мой единственный настоящий выигрыш. Они не поцеловались сразу. Они просто стояли, держась за руки, лбами касаясь друг друга, в лучах заходящего солнца, падавшего сквозь высокие окна мастерской. Война еще не закончилась, но у Джимин появилась причина, по которой она больше не хотела в ней участвовать. В это же время, на крыше того самого хореографического корпуса, где они когда-то спорили с Ичжоу, стояла Эри. Она смотрела на огни города, но не видела их. — Я знаю, что ты думаешь, — раздался за ее спиной голос Ичжоу. Та подошла и прислонилась к перилам рядом. — Думаешь, что сегодня выглядела идиоткой. — Я была идиоткой, — хрипло сказала Эри. — Она как черт из табакерки, и я снова веду себя как подросток. — Знаешь, что я видела в объектив сегодня? — Ичжоу повернулась к ней. — Я видела не злую соперницу. Я видела девушку, которая так отчаянно пытается доказать, что она лучшая, что забывает, зачем она вообще танцует. И это скучно. Эри резко обернулась, готовая огрызнуться, но встретила не насмешливый, а серьезный, изучающий взгляд. — А что не скучно, по-твоему? — Ты, — просто сказала Ичжоу. — Ты, когда забываешь про Джимин. Когда ты в зале одна, и твое тело рассказывает историю, которую не смогут передать слова. Ты, когда споришь со мной о кинематографе, и твои глаза горят азартом, а не злостью. Ты — невероятно. И наблюдать, как ты снова и снова наступаешь на одни и те же грабли из-за какой-то детсадовской вражды… это раздражает. Потому что я… — она сделала паузу, впервые за день подбирая слова. — Потому что я тоже начинаю в это вкладываться. Слишком сильно. Эри задохнулась. Все ее броня, вся ее бравада растаяла в одно мгновение. — Вкладываться? — прошептала она. — Да, черт побери, — Ичжоу сердито провела рукой по волосам. — Мне не все равно. Мне не все равно, когда ты злишься. Мне интересно, что ты думаешь. Мне нравится твоя наглая улыбка, когда ты придумала сложное па. Я влюбляюсь в этот твой дурацкий, ни на что не похожий, взрывной характер. И я ненавижу, когда его затеняет твоя одержимость Ю Джимин. Эри не плакала. Она никогда не плакала. Но что-то внутри нее сломалось и перестроилось заново. Она шагнула к Ичжоу, схватила ее за лицо и притянула к себе в поцелуе. Это был не нежный поцелуй. Это было столкновение, заявление, вызов и капитуляция одновременно. Когда они наконец разъединились, Эри, тяжело дыша, уткнулась лбом в ее плечо. — Ладно, — прошептала она в ткань ее куртки. — Ты победила. Ты лучше Джимин. Ичжоу рассмеялась, коротко и счастливо, обнимая ее. — Это все, что ты вынесла из моего признания? — Пока что да, — усмехнулась Эри, но в ее голосе впервые за много лет звучал покой. Теперь у обеих было признание в кармане и тайна в сердце. Но их подруги, Минджон и Ичжоу, все еще держали свою общую тайну — тайну дружбы, которая вот-вот должна была столкнуть два этих кипящих мира в одном эпическом, неизбежном и совершенно непредсказуемом столкновении. Вечерний уют, пахнущий масляной краской и свежесваренным чаем. Минджон и Ичжоу расположились на огромном диване-мешке, заваленном декоративными подушками. На низком столе перед ними стояли две пустые чашки и планшет Ичжоу с набросками раскадровки. — Моя когда признавалась, чуть не разбила мой этюдник от волнения, — усмехнулась Минджон, заворачиваясь в плед. — Это очень на нее похоже. Весь этот подавленный максимализм. Прямо вижу, как она сжимала кулаки, чтобы не расплакаться. — А моя, — Ичжоу сделала глоток чая, ее глаза блеснули азартом, — после поцелуя первым делом спросила, не сняла ли я это на камеру. Для «исторических архивов». Натурально. Потом полчаса извинялась за свою «слабость». Они обе — ходячие диссонансы. Гении в одном, полные дети — в другом. Они помолчали, наслаждаясь теплом и общим пониманием абсурдности ситуации. Затем Ичжоу поставила чашку со звонким стуком. — Знаешь, а ведь они сейчас, наверное, на седьмом небе. У каждой есть свой «секрет», своя «отдушина» от этой дурацкой войны. Думают, что нашли тихую гавань, где их не достанет тень другой. — И совершенно не подозревают, что их «тихие гавани» регулярно устраивают вот такие вот чаепития с обсуждением их же эпичных провалов, — Минджон улыбнулась, но в ее глазах появился знакомый Ичжоу озорной огонек. Она достала свой блокнот и быстрыми штрихами набросала карикатуру: Джимин и Эри в образе двух разъяренных, но наряженных в бантики кошек, а они с Ичжоу смотрят на них из-за шторы с мисками попкорна. — А что, если... — Ичжоу наклонилась вперед, ее голос стал заговорщицким. — Свести эти два мира? Не для войны. А для... эксперимента. — Эксперимента? — Минджон приподняла бровь, но уголки ее губ уже подрагивали. — Представь. Двойное свидание. Мы не говорим им, что придем не одни. Приглашаем их в одно и то же место, в одно и то же время. Скажем... в эту новую антикафе-видеотеку на Набережной. Полумрак, диванчики, ретро-проектор. Минджон уже рисовала в блокноте новую сцену: четыре силуэта в полутьме кинозала. — Они оба согласятся. Джимин будет думать, что это наш романтический вечер с просмотром арт-хауса. Эри будет уверена, что ты ведешь ее в какое-нибудь «крутое андеграундное место» для вдохновения. — Именно, — Ичжоу зажгла экран телефона. — А потом мы наблюдаем. Как они будут пытаться сохранить лицо. Как будут подавлять в себе желание устроить сцену. Как будут сидеть, ерзая, делая вид, что не узнают друг друга. Это будет лучше любого моего фильма. Шедевр человеческой глупости и сдерживаемых эмоций. Идея витала в воздухе, сочная, рискованная и невероятно заманчивая. Минджон медленно кивнула, ее глаза встретились с глазами Ичжоу в полном согласии. — Они убьют нас потом. — Одно дело — умереть. Другое — пропустить такое зрелище, — флегматично парировала Ичжоу. — Договорились? — Договорились.

***

Джимин пришла на пятнадцать минут раньше. Она тщательно выбрала наряд: элегантные брюки и шелковистый топ, стремясь к образу «непринужденной интеллектуалки». В руках она нервно перебирала программу арт-хаусного фестиваля, который якобы хотела обсудить с Минджон. Внутри все пело от предвкушения. Вечер с Минджон, в таком атмосферном месте... Возможно, они возьмут уютный диванчик в углу, Минджон будет что-то тихо рисовать в блокноте под свет проектора, а она... Ее сладкие мечты разбились в пух и прах, когда она подняла глаза от телефона и увидела, как в дверь входит Эри. Та была в своем фирменном стиле «расхристанный шик»: рваные джинсы, косуха, но с какой-то невероятно дорогой на вид шелковой майкой под ней. Эри оглядела зал оценивающим взглядом хореографа и... ее взгляд на долю секунды зацепился за Джимин. В глазах обеих промелькнула одинаковая, животная паника: «ЧТО ОНА ЗДЕСЬ ДЕЛАЕТ?!» Затем сработал инстинкт самосохранения. Джимин резко опустила глаза в программу, делая вид, что с головой погрузилась в описание норвежской драмы о рыбаке. Эри, в свою очередь, с преувеличенным интересом уставилась на стену с постером какого-то итальянского неореализма, будто впервые в жизни видела киноафишу. Они замерли по разные стороны небольшого холла, демонстративно повернувшись друг к другу спинами. Воздух между ними сгустился до состояния железа. В этот момент появились их спасители. Почти одновременно из разных углов, как по сигналу, вышли Минджон и Ичжоу. У каждой на лице была легкая, непринужденная улыбка. — Джимин, ты уже здесь, — спокойно сказала Минджон, подходя. Она случайно встала так, что Джимин оказалась между ней и... никуда не девавшейся Эри. — Эри, не опаздываешь — уже хорошо, — бросила Ичжоу, занимая позицию с другой стороны от своей девушки, замыкая невидимый квадрат. Джимин и Эри почувствовали, как почва уходит из-под ног. Их взгляды метнулись от своих девушек к лицу соперницы и обратно. Они знакомы?! — Эри, это Ю Джимин, с музыкального, — с убийственной небрежностью представила Ичжоу. — Джимин, это Учинага Эри, хореограф. Вы, кажется, учитесь в одном универе. — Мы... что-то вроде того, — выдавила из себя Джимин, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Она кивнула Эри, сделав вид, что впервые ее видит. — Приятно познакомиться. — Взаимно, — проговорила Эри сквозь зубы, улыбаясь так, будто у нее свело челюсть. Она кивнула в ответ, избегая прямого зрительного контакта. Минджон, сохраняя ледяное спокойствие, жестом пригласила всех в зал. — Я забронировала уютный угол. Пойдемте? Они уселись на один большой, низкий диван: Минджон, Джимин, потом «о, ужас!» Эри и Ичжоу. Физическая близость к заклятому врагу была пыткой. Джимин чувствовала, как напряжено плечо Эри рядом с ней. Эри, в свою очередь, ловила легкий, знакомый запах духов Джимин и чуть не закатывала глаза. Начался какой-то старый, сюрреалистичный французский фильм. Никто не смотрел на экран. Джимин пыталась вести себя естественно с Минджон. Она наклонилась к ней, чтобы прошептать комментарий о визуальном ряде, но ее шепот получился слишком громким и неестественным. — Интересная игра света... в этой сцене, — пробормотала она. — Ммм, — согласилась Минджон, с трудом сдерживая улыбку. Эри, видя это, почувствовала приступ дикой конкуренции. Она повернулась к Ичжоу. — А движение камеры здесь... очень нестандартное, — заявила она с нарочитой громкостью, будто читала лекцию. — Оно дрожащее, намеренно, — парировала Ичжоу, играя вдоль. — Чтобы передать диссонанс. — Диссонанс — это когда идея не совпадает с исполнением, — не удержалась Джимин, бросая камень в сторону Эри, даже не глядя на нее. Она говорила это Минджон, но явно на всю «компанию». — А иногда исполнение настолько яркое, что затмевает банальность идеи, — мгновенно откликнулась Эри, глядя прямо на экран, но каждый слог был отточен, как лезвие. Наступила тяжелая пауза. Минджон и Ичжоу переглянулись через головы своих взволнованных половинок. В их взглядах читался восторг и торжество: эксперимент проходит блестяще. Остаток вечера Джимин и Эри провели в титаническом усилии: сидеть смирно, не смотреть друг на друга, поддерживать легкую, фальшивую беседу с девушками и изо всех сил подавлять дикое желание либо завязать драку, либо сбежать. Они были похожи на двух котов, которых посадили в одну переноску: внешне неподвижные, но внутри — клубок когтей, шипения и готовности к бою. А Минджон и Ичжоу наслаждались спектаклем, попивая травяной чай и тихо обмениваясь мнениями о фильме, который не смотрел никто из них четверых. Они знали, что самое интересное — разбор полетов и неизбежное столкновение — будет еще впереди. Но этот вечер, это напряжение, эта комедия ошибок уже стали их маленькой, общей и абсолютно бесценной победой. Атмосфера в уборной антикафе «Немое Кино» была наэлектризована еще до того, как они туда вошли. Джимин зашла первой, будто ища спасения, а Эри, не в силах больше терпеть, швырнула дверь следом. Звук захлопнувшейся двери прозвучал как выстрел стартового пистолета. — Ты что, следишь за мной теперь?! — выпалила Джимин, обернувшись к раковине. Ее отражение в зеркале было искажено гневом. — Это уже переходит все границы! Даже здесь, в единственный мой спокойный вечер! — Я? За тобой? — Эри фыркнула, прислонившись к стойке с бумажными полотенцами. — Да я скорее застрелюсь! Это ты, наверное, вынюхала через своих «творческих» дружков, куда я иду, и решила испортить все, как всегда! — О боже, да ты слышишь себя? — Джимин резко повернулась. — У меня был план на прекрасный вечер с Минджон. А теперь он испорчен твоим… твоим присутствием! Как ты вообще смеешь появляться рядом с ней? Ты ее не достойна! Это было уже слишком личное. Эри выпрямилась, глаза сузились. — А ты думаешь, ты достойна Ичжоу? Такая правильная, занудная… Она — гений, она видит насквозь! Ей нужен кто-то с огнем, а не заученный учебник по сольфеджио! — Огонь? — Джимин истерично рассмеялась. — У тебя не огонь, у тебя дешевая петарда! Которая шипит, дымит и ничего, кроме шума, не производит! Минджон нужен тихий диалог, глубина, а не твои истеричные танцы! Они стояли, тяжело дыша, в маленькой комнате, где каждый их возглас отдавался гулким эхом. Казалось, еще секунда — и в ход пойдут не слова, а туалетные ёршики. Но что-то в последней фразе Джимин задело Эри не так, как обычно. — Ты… ты никогда не понимала, что стоит за моими «истеричными танцами», — голос Эри внезапно сломался, стал тише, но от этого еще более острым. В нем прозвучала не злоба, а усталость. Глубокая, многовековая усталость. — Для тебя это всегда был просто шум. Конкурс. Еще одно соревнование, которое нужно выиграть. Джимин, все еще на взводе, хотела парировать, но замялась. Она впервые увидела не злую соперницу, а девушку с тенью в глазах. — А для тебя что? — спросила Джимин, и ее голос тоже потерял ядовитость. — Что для тебя было наше… все это? — Ожидание, — тихо выдохнула Эри, опуская глаза. — Постоянное, изматывающее ожидание. Что вот сейчас, вот в этот раз, ты наконец-то увидишь. Не результат. А меня. То, что я вкладываю. Но ты видела только соперницу. Как и я, наверное… видела только тебя. Признание повисло в воздухе, тяжелое и неудобное. Внезапно все их детские ссоры, школьные споры, университетские склоки предстали в новом свете. Не как битва титанов, а как два одиноких, амбициозных ребенка, которые так отчаянно кричали «Посмотри на меня!», что забыли, как просто… посмотреть друг на друга. Джимин облокотилась о раковину, чувствуя, как гнев стекает с нее, оставляя после себя странную пустоту и щемящее сожаление. — Я… Я ненавидела твой метеорит, оплакивающий динозавров, — сказала она, глядя в сливное отверстие. — Потому что это была гениальная идея. А моя аккуратная модель солнечной системы была просто… правильной. Эри медленно подняла на нее взгляд. — А я ненавидела твою идеальную башню из кубиков. Потому что ты ее строила, точно зная, как. А я просто ставила один на другой, надеясь, что уцелеет. И она всегда падала. Как и сегодня. Они замолчали. Шум воды из плохо закрытого крана был единственным звуком. — Они там, наверное, ржут над нами, — хрипло произнесла Эри, кивая в сторону зала. — Минджон и Ичжоу. Они же, черт побери, знакомы. Это был капкан. Джимин наконец позволила себе слабую улыбку. — Да. И мы в него великолепно попались. Как всегда. — Как всегда, — эхо повторила Эри. И тоже улыбнулась. Не язвительно, не победно. По-человечески. Устало. — Знаешь что? Мне надоело. — Что надоело? — спросила Джимин, уже догадываясь. — Все. Надоело тратить силы на ненависть к тебе. Это отнимает слишком много энергии, которую я могла бы потратить на… ну, не знаю. На то, чтобы наконец-то достроить ту дурацкую башню. Или не достроить. Но чтобы она была моей, а не твоей противоположностью. Джимин глубоко вздохнула. В ее груди что-то перевернулось и встало на место, которое, казалось, всегда было пустым. — Я согласна. — Она посмотрела на Эри прямо. — Перемирие? — Перемирие, — кивнула Эри. Она помедлила, а затем осторожно, будто боясь спугнуть хрупкое соглашение, протянула руку. Не для объятий, а для рукопожатия. Делового, чистого. Джимин посмотрела на ее протянутую руку, затем на ее лицо. И вместо рукопожатия, к собственному удивлению, легонько толкнула ее в плечо. — Какая же ты все-таки идиотка, Учинага. Эри закатила глаза, но в них уже не было злости. — А ты — зануда, Ю. Но, кажется, самая упертая и талантливая зануда из всех, кого я знаю. — Это комплимент? — Пока что — максимум, на что ты можешь рассчитывать. Они вышли из уборной другими людьми. Не подругами — еще нет. Но и не врагами. А двумя солдатами, вышедшими из окопов одной бесконечной войны и неуверенно оглядывающими нейтральную полосу. И в этот момент, когда они вернулись к дивану, где Минджон и Ичжоу ждали их с замиранием сердца, они уже не старались притворяться незнакомками. Они просто молча сели на свои места, обменявшись с девушками красноречивыми взглядами, в которых читалось: «Мы все про вас знаем. И у нас с вами будет серьезный разговор. Позже». Но когда через пять минут на экране случилась особенно абсурдная сцена, Джимин невольно фыркнула. И Эри, сидевшая рядом, отозвалась тихим, сдержанным смешком. Они не посмотрели друг на друга. Но Минджон и Ичжоу, поймав этот едва уловимый синхронный звук, переглянулись. В их взгляде уже не было торжества над удавшейся шуткой. Было что-то другое. Удивление. Любопытство. И тихая надежда, что их маленький рискованный эксперимент мог привести к чему-то большему, чем они сами осмеливались предположить. Первый кирпичик в стене перемирия был положен. В самой неожиданной обстановке и с самым невероятным союзником.