Серый камень

      Гонец из Кабитэлы добрался до крепости Горик в конце четвертой недели Зимних Волн, что было единогласно воспринято её обитателями как невероятное чудо. И без того непредсказуемая погода в последние годы перед Изломом вконец растеряла остатки совести, обрушиваясь на уставшую от войн Талигойю то весенними заморозками, то засухами в начале лета, то бесконечными дождями перед самым сбором урожая. Поэтому внезапную оттепель почти за месяц до настоящей весны потрёпанный пограничный гарнизон встретил с обречённым спокойствием — удивляться и злиться попросту не было сил. Зимние дороги расплылись мутной жижей, но до каменной кладки так и не протаяли, обещая с первыми же заморозками застыть беспощадной гололедицей. Осажденные самой природой, горцы пили, пели и подолгу сидели у полыхающего в общей зале камина, медленно изничтожая запасы мяса и хлеба.       Очередной «вечный мир» с гаунау был заключён каких-то два года назад, когда тридцатилетний герцог Надора вновь отстоял перевалы Разрубленного Змея и право Талигойи взимать на них торговые пошлины. Правда, спокойнее на границах отнюдь не стало. Разбойничьи банды, сменившие рыцарские отряды соседей, с полного же их попустительства повадились грабить купцов и разорять горские деревни вдоль всего течения Малетты, порой добираясь до самых предместий Дингуолла и заодно сбивая с пути истинного всех желающих. Желающие, к сожалению, находились, и отлов одной банды проблемы не решал совершенно. А лезть с войском на западную часть хребта было чревато последствиями по причине все того же «вечного мира» и отсутствия в стране средств на развязывание очередной бойни.       Разбойники вылезали к весне, озлившиеся с голоду и беспощадно жестокие с каждым, кто вставал на пути к добыче. Месяцем раньше, месяцем позже, в зависимости от предыдущего лета, но с неизменным постоянством, словно задаваясь целью потихоньку измотать север Талигойи и вздыбить упрямых горцев на восстание.       Младший, а с некоторых пор и единственный оруженосец Повелителя Скал Патрик Леннокс дураком отнюдь не был. Он видел, как с каждым годом неумолимо мрачнеет тан Надора, и тяжёлое предчувствие давило ему на грудь грузом грядущего голода, чумы и восстаний. Прошлый Излом забрал жизни всего рода Повелителей Ветра, а вырвавшаяся на волю болезнь скосила едва ли не треть населения страны. Теперь же, четыреста лет спустя, подняла голову голодная Эпинэ — на юге едва успевали подавлять бунт за бунтом. А север Придды ещё осенью позорно отдали на откуп дриксенским варварам.       Невероятные засухи последних лет не коснулись Надора непосредственно, но король, вынужденный закупать хлеб у злорадно посмеивающихся гайифцев, аккуратно, но ощутимо поднял пошлины, сведя на нет и без того небогатые дары каменистой северной земли. И герцог Окделл, наверное, лучше всех понимал, что если бы не постоянные поползновения чужаков с запада и востока, народ давно бы нашел виноватых среди своих.       Настроение было мерзкое.       Гонец тяжело спешился во дворе крепости, немедленно впившись взглядом в эра Алана, по такому случаю выскочившего из замка даже без кожуха, только в походном воинском дуплете. Впрочем, стоило отдать должное, здоровьем тан Надора отличался железным и выносливостью почти нечеловеческой. Не слишком высокий, но крепко сбитый, светловолосый и сероглазый, вечно встрёпанный, скупой на слова, движения и жесты, он казался живым воплощением своих родных северных гор. Оказавшись герцогом в неполные восемнадцать, за пять лет перед этим поочередно потеряв отца, мать и двух старших братьев, он ухитрился каким-то образом справиться со всей свалившейся на него тяжестью. Женился, пусть не по любви, но обоюдному согласию, и, что Патрик лично считал наивысшим проявлением героизма, сумел примирить Большой Тинг, направив его усилия в одном, необходимом стране направлении.       — Господин герцог! Срочное донесение из Кабитэлы.       Эр Алан с коротким кивком принял кожаный футляр:       — Благодарю вас. И проходите внутрь скорее, вы, должно быть, промокли насквозь.       Гонец поднял на него глаза, полные совершенно искренней благодарности. Он и в самом деле был с головы до ног залеплен влажной полупрозрачной слякотью, валившей с неба последние три дня.       Тан, проводив его взглядом, только шагнул под навес крыльца, немедленно вскрывая привезенные бумаги. Патрик видел, как он прикусил посеревшие губы и нервно нахмурил лоб, как красные от холода пальцы судорожно сжали захрустевшие листки.       — Мессир, что случилось?       — Войска Франциска Оллара взяли Васспард и вышли к Виборе, — голос эра прозвучал неожиданно низко и хрипло, словно ему передавили горло, — Отряды Придда обескровлены. Гарнизоны приграничных крепостей уничтожены. Король собирает всех эориев и дворян на защиту Кабитэлы.       Патрик прикрыл глаза:       — Два месяца, эр Алан. Что произошло за эти два месяца?..       ***       Надорцы добрались до столицы как нельзя вовремя. Сейчас, спустя два года, когда всё уже было кончено, это было, разумеется, совершенно неважно, но тогда казалось удачей и чудом. Северяне, оставив обозы у юго-восточных врат, серой лавиной унеслись по направлению на Тристрам, на рассвете обрушившись по тылам Франциска, меньше всего ожидавшего такой бессовестной атаки. Полностью разметав левый фланг, конница на полном ходу втянулась за поднятые решетки арки Эридани, оставив противника ошарашенно хлопать глазами и уныло подсчитывать потери.       И все бы было хорошо, если бы не так плохо.       К пограничной реке Виборе Франциск вышел месяц назад. Теперь же в Кафедральном соборе Кабитэлы отпевали скончавшегося от ран Амори Савиньяка и вместе с ним еще несколько тысяч войнов, павших под стенами Кольца Эрнани. Эпинэ, злой как четыре тысячи закатных тварей совокупно на всех, начиная с Марагонца и заканчивая маршалом Приддом, лично изложил герцогу Окделлу тактическую обстановку.       На призыв короля первыми откликнулись южане. Сам Шарль уезжать из мятежной провинции не рискнул, однако отправил с войском сорокалетнего маршала Савиньяка, человека безусловно неглупого, но, к сожалению, способного скорее съесть собственную шляпу, нежели согласится с герцогом Приддом даже в таких ничтожных вопросах, как погода утром или цвет эпинских яблок в разгар сбора урожая.       — Ызарги их подери! — шипел Эпинэ, — Придд, полено дубовое, я ему бы и полк не доверил! Какое, к Леворукому, генеральное сражение? У Марагонца же не только сброд, которому терять нечего, у него наёмники Кесарии.       А дриксы, стоило признаться, уже полсотни лет с варварским упорством ведущие борьбу с гегемонией Талигойи, это не озлившиеся горожане Тармы, и не голодающие крестьяне разоренной Придды. Это недюжинная сила, пять лет назад отхватившая у их многострадальной родины побережье Устричного моря и нехилый кусок Марагоны. Это понимал и Эрнани Одиннадцатый, Эрнани Хромец, как величали талигойского монарха пленные вариты, однако позволить безродному выскочке без боя подойти к Кабитэле не мог. Признаться откровенно, Патрик не был уверен, что у кого-нибудь из Людей Чести, кроме, собственно, злого как сам Леворукий Эпинэ, хватило бы духу возразить королю в этом вопросе.       — Теперь это назовут битвой на Виборских луговинах, — герцог дышал тяжело, словно ему даже говорить было больно, — в которой два талигойских маршала не смогли как следует согласовать время нападения, были разделены и разбиты поочередно. Создатель, всего одна ошибка!       Они стояли у входа в Червленую Башню вчетвером. Молодой Арсен Савиньяк, белый от гнева и горя, с трудом сдерживал бессмысленные слова оправданий, понимая, что сюзерен в таком состоянии меньше всего настроен заботиться о чувствах окружающих. Эр Алан молчал. Патрик, не понимая толком, когда успел из вечно опекаемого мальчишки стать настолько доверенным лицом, не отрывал глаз от его плеча. Стальной стык доспеха был смят, и рукой тан Надора двигал немного неловко, словно пытался сдержать боль от ушиба, или, не приведи Создатель, вывиха.       — Алан, если бы не вы, нас бы смяли за считанные дни, — Повелитель Молний хмуро взглянул на собственные ладони, — Но вас тоже не слишком много.       Эр наконец разомкнул бледные губы:       — Я не мог оставить перевалы без защиты.       Шарль Эпинэ прищурился:       — Я не мог, ты не можешь, у Алвы мориски покою не дают. Талигойю умело поджигают, эр Алан. Как раз к Излому, на котором мы будем слепы, как котята, — Впрочем, речь не об этом. Совет Меча будет сегодня вечером. Надеюсь, мы сумеем что-нибудь решить.       ***       Кабитэла томила тоской и тягостным запахом приближающегося конца. Словно с древней страны окончательно слетела позолота и осыпались потускневшие стразы, которыми последнюю половину столетия прикрывали неумолимо рассыпающиеся стены.       Великолепнейшая победа Рамиро Алвы на поединке с Марагонцем лишь подтвердила это с ужасающей ясностью.       Как его эр исхитрился сдержаться и не вылезти на поединок с Франциском, Патрик ещё мог понять: тан Надора всегда отличался на диво трезвой оценкой собственных способностей. Хотя зубы сжимал так, что выступали желваки, а стиснутые пальцы чудом не хрустели под напором, открывая побелевшие костяшки. Уже потом, помогая эру застегнуть наручи перед боем, Патрик заметил ещё и кровавые полукружья на ладонях, повторяющие лунки вжатых ногтей.       — Мессир, как вы?       Герцог поджал губы.       — Живой пока, Рик. Ты помнишь, что обещал?       Патрик кивнул.       — Мессир, я жизнью клянусь…       — Не надо, — эр сухо перебил его, потом тяжело и хрипло раскашлялся, прислонившись к каменной кладке, — Не надо, я тебе верю.       Два месяца назад, когда из оставленного практически без защиты Надора вместе с отрядами Рокслея прибыла семья герцога, эр Алан впервые на памяти Патрика напился до полубеспамятства. А в ответ на слабую попытку вытащить его из-за стола, вцепился в куртку оруженосца и неожиданно внятно выдохнул:       — Если я здесь сдохну, спаси их.       У Патрика дыхание перехватило. К незаметной поддержке эра, позволившей одинокому мальчишке продержаться в мути последних лет, прибавилось ещё и необъяснимое, совершенно незаслуженное доверие.       — Мессир, я… — выдавил он.       — Знаю, — в мутных глазах проступила виновато-обреченная осознанность, — Знаю, ты тоже не бессмертный. Но обещай, что постараешься. Обещай!       — Конечно, — зашептал Патрик, — Я все сделаю, мессир, клянусь.       Голод подобрался незаметно. Вечный друг осады и холодов, он за девять месяцев окончательно сломал жителей Кабитэлы, отрезанных от страны все прибывающим войском Марагонца. Талигойя трещала по швам последний десяток лет накануне Излома. Эрнани был хорошим человеком, но слабым и опрометчивым королем. Великие герцоги могли бы удержать окраины, но страна надломилось изнутри, в столице, с нарастающей ненавистью к агарисским крысам, с беспросветным голодом и громкими обещаниями Оллара.       Окончательно безнадёжность охватила Патрика, когда обычно неуязвимый к любым хворям эр Алан свалился в горячке в дождливые и холодные дни осеннего Излома. Было страшно видеть, как скручивает от кашля этого сильного человека, как он тяжело дышит и мечется в лихорадочном бреду по постели. Он просидел рядом с ним почти сутки, сменяя похудевшую от тягостных предчувствий Женевьев и удерживая подальше от любимого отца девятилетнего Дика. Через шесть дней эр встал на ноги. Затолкал болезнь и слабость куда-то далеко под ребра, не дал им прорваться наружу. Кашлял только сильнее с каждым днём и почти перестал спать.       Все вернулось ему сторицей уже после, перед самой казнью.       Патрик никогда не забудет. Никогда, Создатель, просто не сможет забыть изможденную фигуру на эшафоте и руки, красные от сплюнутой крови. Оллар, быть может, и имел высокомерие думать, что казнил герцога Надора, но его оруженосец знал: Алан Окделл убил сам себя. Убил в тот самый момент, когда пронзил кинжалом оказавшегося невиновным человека, когда в горячке боя и боли понял, что потерял страну, за которую готов был отдать по капле всю кровь, когда позволил себе перестать бороться и впустил подстерегавший его недуг.       ***       В день поединка кэналлиец отличился дважды, а Придд, разумеется, сел в лужу прямо по жабры. Стены они отбили, и во всем этом бою не было ничего хоть сколько нибудь привлекательного. Кровь, крики, смерть — как и всегда. Как всегда больно. Патрик был удивлен другим, гораздо более необычным событием. Рамиро Алва подошёл к эру Алану. Подошёл первым, что в случае герцога Надорского имело первоочередное значение. Тан вообще не отличался общительностью, говорил мало, скупо, как будто с трудом выцеживая слова. Невыразительная мимика и вовсе превращала его в каменюку серую обыкновенную, да ещё и льдом сверху опитую. Разве что с семьёй он оживал, оттаивал и покрывался мшистой мягкостью, словно нагретый солнцем и напоенный дождем. Патрику тоже доставалась эта живая теплота. Он стал младшим оруженосцем в тринадцать лет, — сирота, сын мелкого барона Эвана Леннокса, героически павшего в одной из стычек с Каданой, — во время осады Кабитэлы отметил семнадцатилетие. За без малого четыре года службы он успел увидеть герцога в битве и на пиру, в родовом замке и в безумном марш-броске через заснеженный перевал, счастливого, пьяного, раненого, больного… И мертвого. На эшафоте. Красное на сером, кровь и сталь.       Дурацкий полупоклон палачам, нервическое издевательство от человека, никогда не умевшего толком ни шутить, ни смеяться, ни шаркать расшитыми туфлями по дворцовым паркетам. Захлебывающийся кашель, сплюнутый на деревянный настил алый сгусток.       Отец был всегда далёкий, грубый, с пьяной яростью, девками и безумной храбростью. Эр Алан же спокойный, сильный… Он казался Патрику непоколебимым. Вечным.       У вечности оказался слишком быстрый конец.       Патрик видел, как хохотали, прислонившись к стене, южанин и горец, видел, как вышла к ним белокурая жена кэналлийского герцога. Видел, как эр раздумчиво улыбается:       — Хоть кто-то здесь верит в победу.       — Вы не верите? — Патрик даже голову наклонил, разглядывая его усталое, сероватое лицо с засохшей ссадиной на виске.       — Я буду драться до конца. Но я никогда не был ни оптимистом, ни гением полководческой мысли. Если у Алвы хватит красноречия заставить Эрнани сдать Кабитэлу, я поддержу его.       — Эпине он не послушал.       — И не послушает. Тогда он ещё надеялся отстоять столицу, а теперь — просто сдался. Да и план у Шарля больше похож на безумие. Нас слишком мало, чтобы дойти до Ноймаринен, даже если удастся прорвать кольцо. Хотя, знаешь, Рик…       — Мессир?       — Лучше умереть в настоящем бою, а не в этой крысоловке, — герцог сжал зубы, — Совет полагает, что сдать столицу для людей Чести — немыслимо. У Рамиро все же есть преимущество.       — Он не человек Чести, — Патрик почти бездумно закусил губу, снова ободрав полупрозрачный струп, слизал кровавую каплю.       — Да, — В голосе эра отчётливо мелькнула горечь пополам со стыдом, — Король восхищён им. И заслуженно. Он выслушает, а мы поддержим почти любой план.       Потом они шли молча, плечом к плечу. Патрику очень хотелось сказать, что все будет хорошо. Сделать что угодно, лишь бы Создатель услышал и каким-нибудь чудом вернул их в Надор, к скалам, песням, весенним вылазкам и тренировочным поединкам. К холмам, на которые они выезжали верхом, прихватив с собой маленького Ричарда и герцогиню, всегда невозмутимую, но отменно держащуюся в седле. Самые его счастливые два года.       Тан Надора дал ему счастье, Патрик бы расплатился жизнью.       Если бы смог.       Да что там жизнь, кровь по капле под самыми страшными пытками отдал бы, лишь бы только не видеть, не знать, не нести эту тяжесть. Не вытаскивать из памяти свой самый страшный Закат, чтобы потом разбирать по крупицам полуправду Талига и полуложь Агариса. Искать истину — не ради себя, ради его сына, лишённого дворянства, земель и титула торкского теньента Ричарда Окделла.       ***       Совет Меча был бы достоин предпоследней главы их трагедии, если бы не казался таким отвратительным фарсом. Ещё неделю назад эр Алан говорил, что они будут прорываться к Гальтаре. Ещё вчера он пообещал сыну рассказать о Повелителях и кошках, ещё вчера Патрик почти поверил, что у них есть надежда выжить, именно выжить, а не сложить головы на прорыве или передохнуть среди озверевших истинников в готовой взбунтоваться Кабитэле.       — Буду царствовать, но не править, — чуть ироничным, и оттого особенно странным голосом сказал герцог.       — Мессир! — возмущённо вскинулся Патрик, и уже спокойнее, но резче добавил, — Не говорите так.       — Зато правда, Рик. Я в этом плане действительно годен лишь на ширму, и то не слишком хорошую. Сам знаешь.       Говоря откровенно, знал оруженосец только одно — его эр был достоин чего угодно, только не этих, явно процитированных слов. Герцог Надора был беспощадно прямолинеен, честен с собой и с другими. И он тогда заслужил правду.       От Эпинэ, Алвы, фок Варзов — от всех заговорщиков, красиво сдавших столицу. От Эрнани, за смерть которого он убил, и который был жив — жив! — и его жизнь не стоила и капли крови Алана Окделла.       На Совете король назвал Придда.       Патрик стоял за спинкой кресла Надорского тана и видел его напряжённые плечи, сжатые пальцы рук, выступившие на запястьях вены. Он не ждал — ни голосования, ни арбалетов, ни удара в спину.       Он верил Рамиро Алве. После спасения сына от истинников — верил безоговорочно, прямо, как умел верить только он, северный вепрь, тверд и незыблем в вере своей до конца.       Пока не столкнулись две верности.       Впрочем, этого Патрик не видел.       Надорцев наполовину разбили, наполовину взяли под стражу войска Марагонского бастарда.       Эр Алан убил Рамиро. Кинжалом.       Рамиро убил Эрнани и сдал город.       Казнь назначена через три дня.       Алан Окделл лишён всех земель и титулов.       Алану Окделлу запрещено встречаться с семьёй.       Казнь через три дня.       Казнь.       ***       Его вызвали в камеру накануне. Последнее желание осуждённого — игра Марагонца в милосердие, ведь сыновей и жену так и не пустили, — видеть Патрика Леннокса и Первого маршала Талига.       Он бросился к эру, едва открылась дверь камеры, и замер, в ужасе разглядывая умирающего.       — Брось, Рик, все не так и плохо, — герцог едва разомкнул покрытые коркой губы, — Я очень рад, что ты жив.       — Мессир… Эр Алан! Вы… Завтра. Я не… Мессир, пожалуйста!       — Успокойся, — на Эпине герцог подчеркнуто не взглянул, — Рик. Если сможешь, скажи Женевьев, что я тоже всегда любил её — жаль, что так редко говорил. Если сможешь, понял? Живи. Служи своей стране, название не имеет значения. Я прошу тебя об этом. И ещё об одном, — он чуть повернул голову, цепи звякнули, — Господин первый маршал Талига, закройте двери и расскажите мне правду. Хотя бы сейчас. Мне и рыцарю Ленноксу.       И Патрик слушал. Стоял и слушал, цепенея от ярости. О выборе Эрнани, о приказе, отданном Рамиро, о письменном отречении, переговорах с Марагонцем, о завещании и о способности Франциска сделать для страны то, что не смогли Ракан и люди Чести.       Эр Алан не перебивал. Потом кивнул, будто в ответ на свои мысли. И тихо, хрипловато заговорил, не отводя от лица Эпине ледяных глаз цвета серого камня:       — Вы не оставите без помощи свою сестру, бывшую герцогиню Окделл, господин первый маршал?       — Конечно, — выдохнул тот, — Алан, мне так жаль.       — Мне тоже, — отозвался герцог, — Мои сыновья будут служить Талигу, а не агарисским крысам и королеве Бланш.       — Алан…       — Шарль, меня завтра казнят. Единственное, что я теперь хочу от тебя услышать — это обещание защитить моих сыновей и моего воспитанника.       У Патрика защипало глаза, за ребрами пульсировало ледяное отчаяние.       — Я обещаю, — сглотнул Эпине.       — Спасибо. Рик, ты сможешь рассказать Дикону правду? Я хочу, чтобы он узнал от тебя. Нед тоже, если это будет нужно. Это моя последняя к тебе просьба.       — Я клянусь, эр Алан, я обещаю!       — Я же говорил, я тебе верю. Без клятв. Господин первый маршал, оставьте нас наедине, прошу вас.       Эпине развернулся и вышел. Лязгнула дверь.       — Не плачь, пожалуйста, Рико. Я очень тобой горжусь, знаешь?       Но Патрик всё-таки расплакался.       Эр Алан хрипло, сдавленно кашлянул и притянул его к себе, уткнув лбом в плечо:       — Прости меня, оруженосец, что я так и не посвятил тебя в рыцари. Прости, что свалил на тебя это дерьмо.       Патрик захлебнулся рыданием. Сполз на пол, на колени, уткнувшись лицом эру в ладонь, зашептал невнятно:       — Не извиняйтесь, пожалуйста, не извиняйтесь, только не передо мной, только не вы…       Эр Алан молча гладил его по макушке.       Больше никто и никогда его так не коснется. Та девушка, в торкской таверне четыре года спустя, так и не поняла, отчего страстная ночь любви завершилась глухим воем в подушку. Даже когда стала женой. Не получалось сказать. Но теперь, когда обещание, данное эру, раскаленной кочергой переворошило всю боль заново, у него, быть может, наконец-то найдутся слова, чтобы избавить их семью от последнего недопонимания. Чтобы тень казённого человека отпустила, оставив только тепло нагретых солнцем гор. Тепло глаз цвета серого камня.       В дверь грубо постучали, напоминая о времени.       — Иди, Рико. Не приходи на казнь. Патрик поднял голову:       — Мессир, об этом и не просите. Вы не умрете один. Я клялся, что буду рядом. До конца.       — Спасибо. Иди.       Приступ нахлынул внезапно, на губах герцога выступила кровь. Патрика оттащили, над скрученным телом склонился тюремный врач.       И на эшафоте, перед тем, как сложить голову на плаху, его эр отыскал глазами Патрика и одними губами прошептал одно слово:       — Спасибо.       На отрубленной голове мертво блестели открытые глаза.       Серый камень.       А слез уже не было.       Больше не было.       ***       — Я не буду мстить дяде Шарлю за ложь. Просто не смогу, Патрик. И остальным тоже, но уже по другим причинам. И Рамиро. У меня мать замужем за Лараком, я люблю сестер. Мой брат мертв.       Ричард сидел в палатке, глядя на касеру пустыми глазами.       — И не надо, — Патрик, напротив, отхлебнул, чтобы заполнить пустоту в голове, — Просто он хотел, чтобы ты знал.       — Оллара бы я, конечно, заколол, только смысл?       — И вряд ли выйдет, — эхом отозвался Рик.       Он чувствовал себя стариком. А ведь ему недавно исполнилось двадцать пять, — Он хотел, чтобы мы защищали страну. И жили.       — А мы и защищаем, — Ричард отложил флягу, — И пока живы. Торка, снег, мороз, касера. Что ещё надо для счастья? Слышишь, отец? — ему явно перехватило горло, — Я люблю тебя, слышишь?..       В семнадцать лет люди ещё умеют плакать. И если есть кто-то рядом, от слез даже становится легче.       А глаза у Ричарда были его.       Цвета серого камня.