Стальной двор

Сознание возвращалось обрывками. Сначала пришла боль, не цельная, а собранная из отдельных, чётких фрагментов: тупая тяжесть в висках, ноющая ломота в мышцах спины и плеч, и две огненные, пульсирующие точки между лопаток, на месте впившихся электродов. Они напоминали о себе с каждым ударом сердца. Потом пришёл холод. Влажный, пронизывающий до костей холод, исходивший от твёрдой, неподвижной поверхности под ним. Бетон. И наконец, запах. Этот проклятый, въевшийся в подкорку запах ржавого металла, стоячей воды и чего-то сладковато-гнилостного, что всегда витало в самых тёмных углах этого места. Дин открыл глаза. Вверху, в непроглядной темноте под потолком, угадывались знакомые очертания металлических ферм, перечёркнутые случайными лучами бледного света, пробивавшегося бог знает откуда. Цех. Он снова был здесь. Это осознание пришло как удар, а как тяжёлая, неотвратимая волна тошноты, подкатившая к самому горлу. Он медленно, с глухим хрустом в шее, повернул голову. В нескольких футах от него, прислонившись спиной к той самой ржавой трубе, сидел Кастиэль. Его правая нога была вытянута, колено под разорванной тканью брючин распухло и посинело. На лице не было ни страха, ни даже понимания происходящего, только пустота, куда более глубокая, чем раньше. Его зрачки, огромные и тёмные даже в полумраке, были расширены, взгляд сфокусирован где-то внутри, на картинах, которые видеть мог только он. Пальцы на коленях беспорядочно дёргались, мелкая, неконтролируемая дрожь прокатывалась по его тонким плечам. Он дышал ртом, короткими, хриплыми вздохами, будто пробежал марафон, и в каждом вдохе слышался свист, предвестник гипервентиляции. Без своих таблеток он был похож на прибор с сорванной регулировкой, который вот-вот взорвётся от внутреннего напряжения. И Дин видел это. Видел тремор, стеклянный взгляд, неестественную скованность. Он видел место, в которое их поместили: заброшенный, явно используемый не по назначению цех, трубу, к которой приковали подростка, словно животное. Всё это складывалось в картину преднамеренной жестокости, в спектакль, где Кастиэль играл роль сломленной жертвы. Но это было лишь внешнее наблюдение, холодная констатация факта. Его собственный мозг был занят другим. Он не мог сложить пазл. Сэм. Его Сэм, его лучший друг, с его детской улыбкой до ушей и мечтами о звёздах, с которым они прятались в таких же ржавых коробках от своих отцов, и этот голос из динамиков. Это не сходилось. Это не укладывалось ни в какую реальность. Значит, была другая переменная. Кто-то стоит за ним. Давит. Шантажирует. Может, тот самый Кроули. Или кто-то повыше. Может, сам Сэм в такой же ловушке, просто пытается выжить, и эта чудовищная игра его способ передать сигнал, его крик о помощи, зашифрованный в этой жестокости. Мысль казалась единственной соломинкой, за которую можно было ухватиться, чтобы не утонуть в уверенности, что человек, которого он знал лучше себя, исчез. Поэтому Дин проигнорировал трясущегося подростка. Он медленно поднялся, игнорируя протест мышц, и осмотрелся. Цех. Опять цех. Только труба, к которой был прикован Кас, казалась массивнее, а цепь короче. На полу, в луже чего-то маслянистого, лежал лом. Примитивно. Предсказуемо. Он почувствовал не злость, а глухое, холодное раздражение. Его втянули в какой-то дешёвый спектакль, а он даже не видел режиссёра. Голос Сэма разрезал тишину, и в нём не было ничего от того мальчика. Это был голос скулящего, насмешливого и абсолютно пустого куратора цирка уродов. — Ой-ой-ой. Проснулись наши гости. А я уж думал, оба в обмороке зависли. Скучно было бы. Пауза, наполненная тихим, почти слышимым дыханием где-то в динамике. — Ну что, мальчики, поиграем? В старую добрую игру. Только правила я немного упростил. Для наглядности. Тон стал сладким, ядовитым, полным фальшивой заботы. — Видите ломик? Прелесть, правда? Такой… настоящий. Вот вам задание на сплочённость. Возьмите его и сделайте друг другу больно. Ну, знаете, для разминки. Сломайте что-нибудь. Чтобы пискнуло, хрустнуло, разорвалось. У вас пять минут. А потом… потом я сам начну скучать. А мне скучать нельзя, я тогда злюсь. Слова, как раскалённые иглы, вонзились в Кастиэля. Его дыхание, и без того частое, оборвалось на высокой ноте, превратившись в серию коротких, судорожных всхлипов. Глаза закатились, он вцепился пальцами в собственную грудь, как будто пытался вырвать оттуда сжимающуюся петлю. Воздух перестал поступать, легкие судорожно хватали пустоту. Паническая атака накрыла его с головой, волной физиологического ужаса, против которого не было лекарств. Он закашлялся, захлёбываясь собственным страхом, и потерял равновесие, тяжело рухнув на бок, цепь звякнула, волочась по бетону. Он лежал, согнувшись, давясь беззвучными рыданиями, тело билось в мелкой, беспорядочной дрожи. Дин наблюдал за этим краем глаза, не прерывая осмотра стены. Его лицо было непроницаемо. Жалкое зрелище. Беспомощное. Предсказуемое. Его не волновали чужие страхи. Он искал слабину в системе, а не в её жертвах. Кастиэль, сквозь пелену паники, услышал тиканье невидимых часов. Он увидел лом. Инстинкт выживания, искажённый ужасом и химическим хаосом в мозгу, заставил его двигаться. Он пополз, волоча за собой непослушное тело, схватил холодный металл дрожащими, мокрыми от пота пальцами. Лом был невероятно тяжёлым. Он встал на колени, потом на одну ногу, опираясь на лом как на костыль. Его лицо было залито слезами и слюной, дыхание свистело. Он сделал шаг, потом ещё один, приближаясь к Дину, который стоял к нему почти спиной. Кастиэль занёс лом. Движение было медленным, неуклюжим, лишённым какой бы то ни было силы или решимости. Это был не удар, а жалкая попытка, жест отчаяния, а не агрессии. Лом едва коснулся воздуха рядом с плечом Дина и с глухим стуком выскользнул из ослабевших пальцев, упав на пол. Кастиэль сам рухнул следом, сдавленно ахнув от удара об бетон. Он лежал на боку, судорожно ловя ртом воздух, который не хотел заполнять лёгкие, его всего трясло в немой истерике. Дин даже не пошевелился. Он лишь слегка повернул голову, чтобы убедиться, что неудачный удар не был частью какой-то хитрости. Убедившись, что нет, он снова уставился на стену. — Ну и что это было? — голос Сэма стал притворно-огорчённым, обиженным. — Я же просил постараться. Это даже не тянет на тройку с минусом. Разочаровали. Пауза, и в ней повисла тихая, липкая угроза. — Ладно. Похоже, нужен толчок. Разбудим нашу спящую красавицу. Раздался негромкий, сухой хлопок, похожий на лопнувший воздушный шар. Кастиэль дёрнулся, как под ударом кнута, и издал странный, сдавленный звук, не крик, а скорее хриплый выдох, когда воздух вырвался из легких от неожиданности. Он схватился за левое плечо, и между его пальцев тут же проступило тёмное, влажное пятно. Истерика словно оборвалась. Он затих, съёжившись, загнанная тишина сменила бурю. Теперь он просто лежал, прижимая рану, и тихо, почти беззвучно всхлипывал, слёзы катились по грязным щекам сами по себе. Шок и новая, жгучая боль вытеснили панику, оставив после себя лишь опустошённую, дрожащую оболочку. Дин наконец обернулся. Он взглянул на пятно крови, на побелевшее лицо мальчика, и его глаза оставались пустыми. Театр, промелькнула мысль. Всё для зрителя, для того, кто держит его на прицеле. Он снова повернулся к стене, продолжая своё методичное обследование. Звуки за его спиной стали просто частью фонового шума. Он искал слабину в системе, микрофон, камеру, щель, через которую можно было бы докричаться до того, кто на самом деле стоит за этим. Шло время. Дин обследовал периметр их импровизированной клетки. Он почти перестал замечать Кастиэля. Тот сидел, сгорбившись, прижимая окровавленную руку к груди. Его тело временами вздрагивало в остаточных спазмах. Он был тих, слишком тих, погружён в состояние, граничащее с кататоническим ступором. Именно это в конце концов заставило Дина остановиться. Не жалость. А холодный, практический расчёт. Полностью отключившийся свидетель был бесполезен. Парень что-то знал. Он вёл своё расследование, у него были схемы, он видел узоры. Он мог знать что-то о Сэме, о том, что на самом деле произошло в этом городе, о силах, которые всё это затеяли. Мёртвый или сошедший с ума источник информации был хуже, чем никакой. Кроме того, в его собственном, искажённом кодексе существовало одно негласное правило: беспомощных не добивают, если в них есть потенциальная польза. Это была не добродетель, а логика. Он подошёл к Кастиэлю не как спаситель, а как техник, устраняющий неполадку в инструменте. С тяжёлым, раздражённым выдохом он грубо отдернул окровавленную, безвольно лежащую руку Кастиэля и порвал ткань куртки на плече. Рана была неглубокой, рваной. И в её центре, уже частично размокшей от крови, торчала не металлическая пуля, а белая, спрессованная гранула. Соль. Дин фыркнул. Дешёвый трюк. Болезненный, пугающий, но не опасный. Чистая психология. Настоящие профессионалы не стреляли солью. Это была игра. Жестокая, извращённая, но игра. Он достал из внутреннего кармана куртки мультитул: плоскую, потёртую пластиковую пластину с набором инструментов, зашитую в подкладку под левой подмышкой ещё в первые годы его «карьеры». Старая привычка, которая не раз спасала ему жизнь или, как сейчас, облегчала положение. Удивительно, но его не обыскали тщательно. Вероятно, Сэм или его люди посчитали, что после шокера и наручников он не представляет угрозы, либо это была намеренная уловка — оставить ему ложное чувство возможности, чтобы наблюдать, как он будет её использовать. Дин раскрыл пинцет. Без предупреждения, быстрым и точным движением он ввёл его в рану, нащупал размокающую гранулу и вытащил её. Кастиэль всё-таки вскрикнул, коротко и глухо, его тело напряглось в дуге от внезапной, острой боли, а потом обмякло. Дин отшвырнул окровавленный комок соли в сторону, сорвал с подкладки своей куртки клочок ткани и туго, с силой, прижал его к ране. — Не умрёшь, — сказал он голосом, в котором не было ни утешения, ни сочувствия, только констатация. — Просто будет болеть. Он поднялся и отошёл, не глядя на лицо Кастиэля. Помощь была оказана не мальчику, а устранению помехи и сохранению потенциального источника информации. Теперь, однако, он краем глаза заметил, что дыхание парня постепенно выравнивается. Пустой взгляд медленно вернулся в настоящее, уставился на повязку, потом на спину Дина. В этом взгляде не было благодарности. Был шок, глубочайшее замешательство и леденящая неуверенность. Почему сейчас? Но паника отступила. Инстинкт выживания понемногу возвращал контроль. Голос Сэма больше не звучал. Но молчание, которое воцарилось в цеху, было теперь иным. Оно было густым, заряженным невысказанными вопросами и тяжёлым, неразрешённым напряжением между двумя пленниками. Первый раунд окончился патом. Дин стоял, глядя в темноту за пределами их ржавой клетки, но видел не трубы и тени. Он видел другой двор, другой мрак. Тогда пахло не ржавчиной, а пылью, дешёвым виски и страхом. Он, пятнадцатилетний, шёл через пустырь к их заброшенному сараю-убежищу, услышав приглушённые крики и один-единственный, оглушительно-громкий хлопок, который не был похож ни на что знакомое. Он вбежал внутрь. Замер. Сэм, тринадцатилетний, сидел, прислонившись к стене. Лицо белое, как мел, рот открыт в беззвучном крике. Его отец, Рэндалл Кэмпбелл, стоял в пяти шагах, в руках у него дымился охотничий ружьё. От шерифа пахло перегаром и дикой, животной паникой. На полу между ними валялась разбитая бутылка. Вероятно, он целился в неё. Вероятно. — Он… он подскочил… — бубнил Рэндалл, не глядя на сына, его глаза были остекленевшими от ужаса перед тем, что он натворил. Потом он просто развернулся и, пошатываясь, выбежал в ночь. Бросил его. Истекающего кровью и шоком. Пуля, срикошетив от кирпича, задела Сэма, прошла навылет через мягкие ткани предплечья. Это было не смертельно, но ужасно, грязно и больно. Крови было много. Сэм не плакал. Он дрожал мелкой, неудержимой дрожью, уставившись в дыру в собственной плоти, как будто не понимал, откуда она взялась. Дин не помнил, что говорил. Помнил только действия, отточенные инстинктом старшего, того, кто всегда должен был быть щитом. Он сорвал с себя футболку, туго перетянул рану выше места кровотечения, используя ручку от сломанной лопаты как закрутку. Его руки не дрожали. Он говорил что-то ровным, тихим голосом: «Всё нормально, Сэмми. Всё в порядке. Я здесь. Держись. Смотри на меня». Он заставил Сэма смотреть ему в глаза, отрывая тот шоковый, ушедший в себя взгляд от раны. Он утешал, бормотал бессмысленные успокаивающие слова, в то время как его собственный разум холодно констатировал: его отец выстрелил в него. Его собственный отец выстрелил в него и сбежал. Позже, когда рану кое-как зашили в подпольной приёмке у знакомого фельдшера, и Сэм, под действием укола, наконец уснул, Дин сидел на крыльце и смотрел на звёзды, которых почти не было видно из-за городской гари. Внутри него что-то сломалось и перекристаллизовалось. В той тишине родилось правило, чёткое и ясное, как прицельная сетка. Мир был полон таких, как Джон Винчестер и Рэндалл Кэмпбелл. Пьяных, жестоких, непредсказуемых, опасных ублюдков, которые ломали жизни просто потому, что могли. Закон их не касался. Часто они и были законом. Кто-то должен был наводить порядок. Другой порядок. Тихий. Окончательный. Он не хотел стать таким, как они. Он хотел стать инструментом, который их устраняет. Чтобы больше никакие дети не сидели в темноте, истекая кровью и тишиной, брошенные теми, кто должен был их защищать. И вот теперь, в этом цеху, его взгляд упал на Кастиэля. На бледное, осунувшееся лицо, на огромные, полые глаза, на дрожь в пальцах, сжимающих повязку на плече. Та же беспомощность. Та же брошенность миром. Тот же тихий, всепоглощающий ужас, который не может вырваться наружу. Только сейчас по другую сторону уравнения стоял не пьяный отец-неудачник, а его собственный лучший друг, превратившийся в нечто необъяснимое. И Дин, глядя на Кастиэля, ловил себя на мысли, что не понимает ровным счётом ничего. Ни того, что случилось с Сэмом. Ни того, как эта сломанная тишина мальчика вписывается в его чёрно-белую схему мира, где есть только жертвы и монстры. Он пришёл сюда, чтобы разобраться с призраком прошлого, а оказался в ловушке, где прошлое и настоящее сплелись в тугой, неразрешимый узел. И единственная ниточка, которая у него оставалась, дрожала и затихала у ржавой трубы, в десяти шагах от него.