Твой

я без тебя просто мусор, вынеси, вымысел

я без тебя с остальными просто коктейль из тел

варежка на снегу, календарик за прошлый год

как алфавит без букв, как нотный стан без нот

словно гитара без струн

словно почтальон без писем

рыба от воды, я от тебя зависим

нет дыма без огня, без тебя меня

Знаете то чувство, когда восхищение человеком буквально ослепляет?

      Именно так Пётр Хазин ослепил Игоря Грома, да так сильно, что, кажется, если сложить все солнечные дни в Питере и умножить на количество лет, сколько живёт сам майор в этом городе, то всё равно не хватит описать тот жар, который приливает к его щекам каждый раз, когда он видит Петю в постели. Тот словно создан из мрамора и выведен скульптором до идеала во времена Возрождения. А его шрамы — это линии, оставленные автором, чтобы подчеркнуть, что его идеальность во всём, даже в этих светлых, почти сливающихся с его кожей, полосах.       Казалось бы, московский мажор, переведённый в отдел Санкт-Петербурга для управления группой по наркоконтролю, не должен был так поражать. Они все там, в Москве, иные… Одеты по последней моде, и причёски у них зализаны назад. Но не у него. У Хазина всё по-другому… Он красив сам по себе… Иначе почему растянутая футболка Игоря делает его ещё красивее? Почему его волосы, которые он вечно поправляет, но делает их только более растрёпанными, так манят и так и хочется зарыться в них рукой и гладить вечно?       То, как он выглядит, поражает Игоря до сих пор. Прошли месяцы, как они вместе, но не было ни дня, когда Гром бы не восхищался. Но это чувство одновременно и стесняет, и тревожит, и скребётся где-то там под футболкой в районе шрамов, ведь именно это останавливает его открыться полностью, довериться любимому человеку. Кажется, что как только Петя увидит его шрамы, то сразу уйдёт, отвернётся от него.

Потому что его шрамы — это не что-то красивое…

      Они получены в драках и многочисленных стычках с преступниками. Как кому-то могут нравиться эти рваные и кривые линии, дыры от пуль и глубокие полосы, занимающие почти всю спину? А обугленные места после финальной драки с Разумовским всё ещё кажутся ему противными пятнами на плечах. Поэтому Игорь совершенно не понимает, что сам Пётр Хазин нашёл в нём — неказистом здоровяке, испещрённом шрамами, в глупой кепке и кожанке.

***

      Сомнения что что-то не так с Игорем, с его Игорем. Тем, кто шутит свои глупые шутки и каламбуры про их отношения и не может устоять перед тем, чтобы каждый раз говорить Пете, во время секса, какой же он красивый и гладить везде где только достанет. Тем, в чьей искренности Петя совершенно не сомневался, потому что, несмотря на то что оба твердолобые бараны, они всё же умеют говорить и признаваться в любви друг к другу: и в постели поздней ночью, и за завтраком, и на прогулке с вкуснейшей шавермой из любимой забегаловки Грома.              Так как же при таких чувствах всё ещё оставалась эта скованность? Скованность майора проявлялась в объятиях, в прикосновениях и в одежде во время секса. Он ни раз не снял одежду полностью. Он мог снять шорты, но футболку никогда. Раньше Хазин бы и не заметил такого, потому что бывал уже во многих отношениях и с девушками и мужчинами раньше.И у многих девушек были комплексы, тело, вес и всё такое. Но ведь Игорь не такой, его тело идеально сложено, потому как футболки хоть и не полностью, но очерчивали тело Грома, показывая его мускулы. У Пети сносило крышу от этого, и каждый раз он хотел снять эти чёртовы футболки и гладить пресс и крепкие мышцы на груди и спине. Знать, что это только его. Его крепкий и надёжный мужчина, тот, на кого можно положиться в любых смыслах…

Но окончательно ввёл в ступор один случай.

***

      Ремонт был почти закончен. Игорь тогда долго возмущался, но, если честно, и сам был очень доволен результатом, потому как старинная квартира теперь сияла. Обновлённый пол, стены, потолок и покрашенная рама большого окна уже устраивали его. Но Пётр Хазин не был бы собой, если бы не довёл дело до конца. И вот теперь пространство, которое теперь стало их домом, а не одиноким логовом холостяка, сочетало в себе стили строгого классицизма и как назвал его Гром «Не знаю, что это за стиль, считай его моим семейным, потому что у семейства Громовых так было и будет», поэтому верёвка с прищепками хоть и переместилась, но так и осталась в квартире, а ванная комната была обустроена рядом с кухней, но после долгих споров всё-таки огорожена стеной. А ванна так и осталась, лишь обновили эмаль, ибо: «Ты что, такую крепкую и добротную советскую ванну решил выкинуть? Совсем сдурел?! Она ещё наших детей переживёт!».       Петя после этих слов просто вышел и тихо пошёл в спальню ловить истерику от мысли, что Гром хочет с ним детей. Впрочем, в этот момент кризис мыслей о будущем испытывал и Игорь в той самой ванной.       Ну и конечно же, на новоселье пришли тётя Лена с дядей Федей. По-домашнему так Петя начал их называть после того, как Игорь по настоянию привёл своего возлюбленного знакомиться с семьёй.       Ну и, конечно же, Петя сдружился со всеми быстро. Он любил готовить, в отличие от Игоря, и сразу же вызвался тогда помогать на кухне. Ну а с Фёдором Ивановичем они ещё по работе были знакомы и быстро спелись, чтобы давать Игорю больше выходных.

«Игорь, отдыхать ведь тоже надо, а то на уме только работа.»

«Ну Игорь, там билеты пропадают, возьми ты уже отгул, а лучше отпуск, никуда твои бандюги не денутся.»

      Но вот что стало неожиданностью, так это слова Фёдора Ивановича. «Игорёк, а ты чего полностью одет? Ты же всегда дома без футболки ходишь». После чего он повернулся заговорщически к Пете и начал рассказывать, как в юности он всё время ходил без футболки.       «А мне ведь перед женой неудобно, да и подруги её иногда заходили. И ладно подросток, но когда после армии вернулся, уже ведь взрослый парень, а он опять за старое».       После чего, выходя из кухни, в разговор вмешалась и тётя Лена: «Да, помню, он как-то из душа в одних трусах вышел, а к нам соседка тогда зашла, я чуть со стыда не сгорела. Так он просто до комнаты дошёл, вообще не стесняясь ничего. А ты, Петенька, его, видимо, перевоспитал.»       А Петя и не понимал совсем, о чем они говорят. Картинка не хотела складываться: как человек такой вечно закрытый и не желающий даже лишний раз обняться был таким раньше?       То, что он всегда обнимался с тётей Леной, было понятно: с ней невозможно не обниматься, ведь она словно окутывала своим теплом и заботой. Пете лишний раз не хотелось уходить. Ему ведь самому мамы не хватало, очень, но ничего не изменить: она поверила отцу и также записала его во враги родины и семьи.

А за что? За то что полюбил не того, кого они ожидали?

      Тогда это сильно ударило по нему. Но Игорь был рядом, поддерживал так, как только он умеет: укладывал к себе на колени и мягко перебирал волосы пальцами, а сам говорил обо всём, о чём только мог.       О том, как на работе его достали эти тупые следаки из наркоконтроля, которые улики опять перепутали или на допросе задавали не те вопросы, да и не тем вовсе, потому что: «Ну кто наркоманов приводит в качестве главных свидетелей? Они же там обдолбанные отца родного не узнают. Там, пока тебя не было, вообще такой бардак, Петь. Я скучал сильно, не могу я вообще твоих подчинённых терпеть». А Хазин лишь улыбается на это, думая о том, как разъярённый Гром сдерживается, чтобы не избить там всех.        И после новоселья он решил, что нужно поговорить и узнать, что не так. Но для начала нужно немного последить: вдруг он просто надумал себе всякого и на самом деле Гром действительно просто решил изменить старые привычки. Он же на самом деле изменился с приходом Пети.       Стал лучше питаться… Ну конечно, как можно отказаться от вкусной еды, приготовленной любимым человеком.       Стал одеваться более разнообразно, чем в несколько однотонных футболок и свою излюбленную кожанку… Чего только стоит их парный аутфит в новогодних свитерах. У него до сих пор есть фото с Нового года, проведённого у семейства Прокопенко.       Но по истечении недели выводы были неутешительны, и больше всего тревожило то, что он не замечал этих моментов раньше. Это начало грызть его ещё сильнее. — Игорь никогда не переодевался при нём. — После душа с работы одевался всегда в туалете сразу. — После прогулок первым шёл в спальню и успевал переодеть футболку ещё до появления Хазина в комнате и всегда на вопрос «Как ты так быстро переодеваешься?» отвечал лишь простым «Армия. Привычка.»       А он верил в это, словно это не было чем-то странным и тревожным. После всех замеченных звоночков за неделю и секса в будни, когда Игорь снова отказался снимать футболку под тупым предлогом: «Ты окно в зале открыл, мне дует».

И когда наступили выходные и ужин был почти готов, Хазин решил осуществить свой хитрый план.

      «Горь, помоги с соусом, а то у меня мясо подгорит». Игорь хоть и повозмущался, что он так-то готовить не умеет и не хочет всё испортить, всё же сдался после слов о том, что тут надо всего-то томатную пасту со специями смешать. Но вот только когда Гром открывал банку с пастой, Петя неуклюже отошёл от плиты, и содержимое вылилось майору на футболку.       «Вот чёрт, прости, это же твоя любимая, надо застирать сейчас же, а то потом не отстирается. Снимай. Надо быстро, пока не засохло.»       Но Игорь уже не слышал: паника включила сигнализацию в его мозгу, и громкая сирена со словами «Покиньте помещение, иначе вам и вашим отношениям конец!» заглушила последние слова. Глаза быстро забегали по комнате, а язык словно прилип к нёбу.       Петя это увидел, но отступать было поздно. Он выключил плиту, мясо было уже готово минут 5 как, но ему нужна была отмазка, чтобы осуществить задуманное. Потому он повторил: «Игорь, снимай футболку»       Но стало ещё хуже: паника застилала глаза, и руки больше не держали. Оттого уже наполовину разлитая банка со звонким звуком выпала из рук, и остатки разлились ещё и на ноги. Но это уже совсем не волновало. Дышать стало сложнее, и лишь слова, набатом звучащие в голове, заполнили всё вокруг, словно сжимая пространство.

Даже не думай снимать.

Ты ему такой не нужен.

Он произведение искусства, а ты словно побитая собака с помойки.

Лучше уж сразу уйди, чем видеть этот презрительный взгляд.

Ему точно сразу станет противно от твоих шрамов.

      И слова звучали лишь громче, отчего хотелось закрыть уши и упасть без сознания. А это случится совсем скоро, если не вдохнуть. Но организм словно разучился это делать. А рваные вдохи причиняли лишь адскую боль в лёгких.       Петя уже пожалел, что всё это затеял. Он сделал Игорю больно и совершенно не знает, как сейчас помочь, что сделать или сказать. Но точно что-то нужно, иначе тот просто задохнётся от паники сейчас.       «Игорь, посмотри на меня, пожалуйста.» Ничего, словно и не слышит вовсе, лишь прислоняется к столешнице и тяжело, отрывисто дышит.       «Горь, прошу тебя, посмотри на меня, дыши со мной». Взгляд цепляется за знакомую фигуру, и лишь начинает махать головой, словно беззвучно говоря: «Не надо… не надо… не надо…»       И от этого Хазин уже заплакать готов — как же так получается, что лишь пара слов принесла столько боли? Почему Игорю так плохо? Больно видеть, что его любимый такой беспомощный сейчас, держащийся на грани сознания и готовый заплакать в любой момент.       «Горь, дыши вместе со мной, прошу тебя, нужно дышать» В этот момент он не придумывает ничего лучше, как положить свою руку Игорю на грудь, а его руку себе. В этот момент сердца стали биться как одно, а лёгкие словно открылись, чтобы воссоздать чужое дыхание и впустить тот желанный вдох, хоть после этого и последовал кашель, и стало ещё больнее.              У Грома больше не осталось сил, и ноги подкашиваются, не в силах больше удерживать владельца, но Петя не даёт ему упасть и берёт на руки, донося до дивана. Кладёт себе на колени и начинает перебирать волосы, как когда-то Игорь делал ему. И решает тоже начать говорить обо всём, чем только может, ведь помнит, что тогда это помогло ему не опуститься на дно грызущих мыслей.

Возможно, сейчас это единственное, что нужно Грому…

Возможно, это то, что будет помогать им обоим в переломные моменты, ведь они — две израненные души, у которых годы страшных картин с работы за плечами, детские травмы и неопределённое будущее…

      «Спи, милый, а я посторожу твой сон и мы сможем поговорить, когда ты проснешься»

***

      Когда Игорь открывает глаза, за окном уже поздняя ночь, а спина затекла и тело словно не хотело слушаться. Он оглянулся по сторонам и понял, что лежит у Пети на коленях и сам он тоже задремал. Воспоминания потихоньку возвращались, а вместе с ними и тревожность тоже. Он облажался, конечно же. Сейчас Хазин просто хотел его успокоить, а когда проснётся, то начнёт расспрашивать, и Грому точно не отвертеться, и их отношениям придёт конец. Мысли снова начали уносить его всё дальше от реальности.       «Ты слишком громко думаешь». Петя попытался улыбнуться, но получилось лишь устало приподнять уголки губ.       «Петь, я… Я просто от работы устал… Перемкнуло… Прости…». Игорь сел и начал поспешно оправдываться. И было видно, как тревожно он сжимал губы, а глаза так ни разу и не посмотрели любимому в глаза.       «Горь, посмотри на меня, пожалуйста. И прекрати ты уже оправдываться, я же знаю, что ты мне нагло лжёшь. Причём ты уже долго это делаешь, а я не понимаю, что сделал не так. Почему ты мне не доверяешь?».       В этот момент Гром просто словно выпадает из реальности на пару секунд. «ЧТО? С чего ты это решил? Я доверяю тебе! Я костьми за тебя лягу!»       «Ой, Дядь, не надо мне тут лясы точить. Я же заметил, что ты никогда не переодеваешься при мне. Ни разу я не видел тебя без футболки. Да ты даже во время секса всегда в ней! И часто не разрешаешь к себе прикасаться. Я не пойму, что я не так сделал, ведь раньше, по словам дяди Феди и тёти Лены, ты чуть ли не голым по квартире расхаживал.»       И сейчас Игорю стало больно. Он даже не думал, что его любимый может винить себя за то, что Гром такой. Как он мог думать, что дело в нём? Он резко опомнился, что нужно что-то сказать, и взял Петю за руки, немного помолчал и после начал сдавленно говорить, потому что боялся, что голос начнёт дрожать.       «Милый, как ты мог подумать, что дело в тебе? Я… Понимаешь… Ты идеален, а я… Ну это я. Потрёпанный и побитый, неопрятный и громоздкий, словно старый шкаф в парадной. А ты… Ты — скульптура, стоящая в зале у всех на виду, на которую можно смотреть вечно.»       И теперь настало время Пете смотреть на Игоря, не скрывая шока и даже чуть ли не с открытым ртом. «Ты что несёшь? Совсем с ума сошёл? Какой нахер шкаф и скульптура? Ты серьёзно сейчас?». В конце он стал серьёзным и смотрел, не отрывая взгляда с майора.       «Ну да…» Гром стушевался, поднимая тревожные глаза на Хазина, который судя по всему был готов уже наорать на Игоря. Но тот лишь зло выдохнул и набрав побольше воздуха начал свою тираду.       «Не знаю, какой чуши ты себе напридумывал, но ты даже не представляешь, насколько красив. Если я скульптура, то ты греческий бог. Ты же Аполлон во плоти. Твои мышцы заводят меня с полоборота. Твои волосы, особенно когда отрастают в кудряшки, хочется трогать беспрестанно. А рост и широкие плечи делают тебя статным мужчиной, за которым, чего уж греха таить, мне хочется встать и чувствовать ту самую безопасность, которой мне так не хватало. И поэтому мне больно слышать, как ты отзываешься о себе. И судя по всему ты какую-то там херню себе надумал. Ты сам знаешь, я уже не тот мажор с Рублёвки. Ты сделал из меня человека. И я не собираюсь тебя как-то менять, ты тот самый человек, который не выделывается, и даже с твоей этой дурацкой кепкой ты выглядишь лучше всех этих московских хлыщей и в кожанке ты смотришься чертовски горячо.»       К концу своей пламенной речи его голос стал спокойнее, а пыл потихоньку спал, и осталась лишь усталость и тревога за самого близкого человека, который так долго думал о себе лишь худшее.       В это время шестеренки в голове майора крутились с бешеной скоростью, и лишь поглаживания Пети не давали ему сойти с рельс. Он не понимал, что чувствует и что дальше делать и говорить. Может он всё же не отвернется от него. Или он так говорит только потому что не видел шрамы.       «Игорь, посмотри на меня пожалуйста и расскажи мне всё, не держи в себе, я выслушаю и поддержу, чтобы это ни было»       «Я… Ты правильно заметил, я никогда при тебе не снимал футболки. Потому что… Потому что моё тело полностью усыпано шрамами, и они отвратительны. Я просто не хотел видеть твой взгляд отвращения, и я не хотел, чтобы ты уходил. Прости… Я эгоист… Но я люблю тебя… Прости, пожалуйста, я покажу тебе, а там сам решай. Я и так долго скрывал, знал ведь, что долго не скрою. Но я как будто поверил, что и дальше смогу, и мы будем вместе подольше… Прости.»       Игорь отвёл глаза, боясь посмотреть и увидеть презрение в глазах Пети.       А у Пети в этот момент сердце сжимается так, будто все шрамы и боль Грома, его сильного и мужественного мужчины, передались Хазину, и он проживает в секунду всё, что Игорь скрывал все эти месяцы: его личную тревогу и страх неизбежности. И в этот миг он переместил руки на его лицо.       «Любимый мой, родной, посмотри на меня, прошу… Я буду любить тебя любого, ты же мой. Мой весь и целиком, а я твой. Мы тот самый отшибленный дуэт, и, конечно, с нашей работой у нас будут шрамы. У меня ведь тоже есть шрамы…»       «Есть, но у тебя это белёсые полосы на твоём прекрасном теле… А я как пёс — весь в рубцах, кривых полосах и ожогах.»       «Но это не делает тебя отвратительным псом, как ты себя назвал. Ты прошёл столько всего и сделал для этого города всё, чтобы другие не испытали того же. Я всё ещё считаю, что это несправедливо и у вас просто отдел бездарей, которые просиживают штаны, пока ты сломя голову носишься за преступниками. Но ты прекрасен, и я не смогу испытывать к тебе отвращение ни в коем случае. Прошу тебя… Откройся мне…»       Игорь всё ещё чувствовал, будто он спит и это нереально. Или что сейчас Хазин всё же увидит всё и отвернётся от него. Но как бы страшно ни было, он хотел ему открыться, он устал бояться. А Петя заслуживает всей правды и возможности самому решать. И тогда он быстро снимает с себя футболку, чтобы уже сорвать этот пластырь, и будь что будет.       А Петя не ожидал, что Гром не преувеличивает, и, не успев сдержаться, громко втягивает воздух и задерживает дыхание в страхе. Шрамов много… Очень… Ножевые, от пуль и странные неровные ожоги на плечах, такие что страшно прикоснуться, но хуже всего становится, когда он видит большой рубец, тянущийся с правого бока куда-то на спину.       «Можно я?» И лишь жестом показывает, что хочет его коснуться и посмотреть сзади. А Игорь чуть вздрагивает, но все же поворачивается спиной. Пете больно, как будто это его кожа, и он чувствует это на своей спине.       «Тебе же противно… не нужно всего этого… Я слышу, как ты втягиваешь воздух, и чувствую твой тяжёлый взгляд.»       «Игорь. Нет. Мне не противно. Мне больно. Больно за тебя… Я смотрю и словно мне режут те же шрамы, и всё что я сейчас хочу это обнять тебя и поцеловать каждый шрам, лишь бы тебе не было больно»       «Они уже не болят, только иногда ноют от воспоминаний», — отвечает он на автомате, но потом слова партнёра резко доходят до него, и он оборачивается и ошеломлённо смотрит на него: «Что ты сказал?».       «Что мне тяжело осознавать, сколько раз тебе делали больно и мне уже хочется убить всех тех, кто это делал»       А до Игоря наконец доходило, что его любимый не отвернулся от него всё ещё сидит с ним рядом, и готов поубивать всех его обидчиков. «И тебе правда не противно?»       «Игорь, ещё раз скажешь, что мне противно и я тебя врежу, будет у тебя ещё в коллекции синяк от меня». На что Игорь лишь рассмеялся. «Ну я предпочитаю, чтобы синяки оставались только после твоих засосов». За что все-таки получает лёгкий удар в плечо.       Но, вернув взгляд, Петя приблизился к Грому почти вплотную. «Можно я коснусь?» И, получив одобрение в виде кивка, мягко целует его шрам от пули почти рядом с сердцем. А Игорь замирает на долю секунды, но после тихо шепчет: «Погоня. Ещё чуть-чуть, и не было бы меня тут. Врачи сказали, что это чудо.» А Хазин даже и думать об этом не хочет, ведь тогда они бы не встретились, и кто знает, сколько ему жить было бы в этой мрачной Москве, отлавливая дилеров.

А у Игоря на уме лишь одна мысль

«Я ему нужен. Любым. А значит они точно были предназначены друг другу.»

      И возможно у них ещё много шрамов, которые нужно поцеловать и принять. И на это уйдёт вся ночь или несколько. Может недели или месяцы, ведь в будущем их будет ещё больше, потому что Грома не изменить, она будет лезть на рожон, потому что он такой. За свой город он будет бороться, а за близких порвёт всех.       Но с этим теперь они будут справляться вместе. Может даже Пётр Хазин станет напарником Игоря Грома и они возглавят следственный комитет города Санкт-Петербург. Хоть Гром и будет возмущаться, что вообще то ему и простым опером было хорошо, а теперь бумажной волокиты слишком много и не слушая никого всё еще будет возглавлять особо важные операции. Но в эти случаи и Хазин тоже рядом, чтобы не допустить, что его Игорь-я-без-тормозов-и-инстинкта-самосохранения-Гром не убился там ненароком.       Потому что ни смотря на упрямость обоих, на собственные загоны и замашки, они нужны друг другу. Они дополняют друг друга. И несмотря ни на что они пойдут дальше.

Только вместе.

я просто твой до самой макушки и до молекул

в этой истории я принадлежу человеку

принадлежу человеку

принадлежу человеку

я просто твой до самой макушки и до молекул

в этой истории я принадлежу человеку

принадлежу человеку

принадлежу человеку