Забвение

ПРОЛОГ

Что мы знаем о жизни? А о смерти? Существуют ли рай и ад? Возможно ли перерождение? Может быть. Но те, кто когда-либо постиг это знание, увы, не поведают его нам. Но почему? Разве человек, проживший одну жизнь, мгновенно забывает её, исчезая в небытие, не оставив ни единого отголоска памяти? Тогда ради чего эта реинкарнация, если нам не даётся ни малейшего шанса исправить ошибки прошлого и прожить новую жизнь хотя бы чуть лучше? Ответ неизвестен. Что же происходит с человеком, находящимся в длительной коме или во время клинической смерти? Где блуждает его душа? Какие сны посещают сознание? Исследования показывают: во время клинической смерти около 5% пациентов описывают яркий «туннель» с ослепительным светом в конце, встречи с умершими близкими или загадочными мистическими фигурами. В отличие от этого, люди в коме чаще переживают длительные, запутанные сновидения — кошмары или видения, которые не отличить от реальности. Говорят о неком пограничье, где душа задерживается перед переходом в мир тьмы и вечности. Но где истина? Что скрывается за этим порогом, за тонкой гранью, разделяющей жизнь и смерть, свет и тьму, шум и тишину, время и вечность? Эти вопросы мучают Осаму уже слишком давно. Настолько давно, что уже невозможно сказать, насколько. Сто сорок раз. Сто сорок раз он искал ответы, испробовал пути, которых никто иной не осмелился коснуться, и всё это, по большей части, до того, как ему исполнилось восемнадцать. Но ни одна попытка не привела к успеху. Кажется, сама реальность смеётся над его стремлением понять то, что скрыто за гранью.                               

***

Солнечный свет хлестнул по глазам, будто удар. В голове стоял глухой, вязкий шум, а телом владела чужая, тяжёлая усталость — такая, словно он был лишь оболочкой, забывшей, как двигаться. Осаму с трудом сфокусировал взгляд. Мир медленно собирался из обрывков света и боли, пока он не осознал: под ним песок. Тёплый, шершавый. А впереди — знакомые скалы Эносимы. Те самые. Отсюда он в сто сороковой раз попытался уйти из жизни. И в сто сороковой раз — потерпел неудачу. «А говорят, сто сорок — число свободы… Я что-то свободным не стал», — пронеслось в голове юноши. Мысль оборвалась внезапно — её словно рассёк голос. Мягкий, девичий, удивительно спокойный. В нём не было тревоги, не было нажима, не было жалости. Он звучал ровно и тихо, но почему-то проникал глубже, чем должен был — не в уши, а прямо под кожу, в само сознание. — Ты как? Живой? Осаму не знал, кто это сказал. Но впервые за долгое время ему показалось, что этот вопрос обращён не к телу, а к тому, что всё ещё упрямо оставалось внутри него. Парень медленно повернул голову и увидел рядом с собой девушку — на вид явно младше него. Она сидела совсем близко, так естественно, словно подобные сцены были для неё обыденностью. Рыжие волосы — длинные, вьющиеся — слиплись от воды и тяжёлыми прядями спадали на лицо, касались мокрого белого летнего платья. Выразительные карие глаза смотрели прямо на него, не отводя взгляда, а на длинных чёрных ресницах дрожали капли воды, ловя солнечный свет. Лицо её оставалось спокойным, почти бесстрастным — и всё же Осаму почему-то был уверен: если она улыбнётся, эта улыбка окажется до безумия прекрасной. Её губы, нос, тонкие черты лица и хрупкое тело словно свидетельствовали о том, что природа вложила в неё всё, на что была способна, — будто создала ангела в девичьем обличии. «На Чую чем-то похожа…» — мелькнула мысль, пока он вглядывался в её силуэт. Осаму несколько раз моргнул, будто проверяя реальность происходящего, затем слабо усмехнулся и наконец заговорил: — Я что, всё-таки умер… и мне явился ангел? Ответ не заставил себя ждать. — Не умер. Но мог, — с тем же ровным, удивительно спокойным тоном произнесла девушка. — Вытащила? — прямо спросил шатен, внимательно изучая её карими глазами. Она кивнула. Между ними на мгновение повисла тишина — плотная, наполненная шумом океана и чем-то невысказанным. — Зачем прыгнул? — спросила она, переводя взгляд на возвышение, откуда он попытался лишить себя жизни. Дазай помолчал несколько секунд и отвёл взгляд к небу. Белизна облаков резала глаза — слишком чистая, слишком живая для его мыслей. — Просто жизнь слишком скучная, — наконец произнёс он, и в голосе прозвучало нарочитое веселье, почти насмешка. — А что, распоряжаться собственной жизнью уже незаконно? — Глупо, — ответила незнакомка без тени ребячества, ровно и сухо. — Что? — с неподдельным удивлением и внезапным интересом переспросил парень, снова посмотрев на неё. — Глупо вот так отдавать себя в объятия вечности лишь от скуки, — она вновь встретилась с ним взглядом. — Ты ещё молод. И я уверена: в этом мире всё ещё есть то, что способно привлечь твоё внимание… и развеять пустоту в твоём сердце. Её слова прозвучали не как утешение и не как упрёк. Скорее — как тихая уверенность. Ему и не пришлось вслушиваться в её слова — они сами достигали его разума. Словно куда бы он ни бежал и как бы тихо она ни говорила, он всё равно услышал бы. В груди что-то едва заметно ёкнуло. Она напоминала ему кого-то. Слишком сильно. «Одасаку…?» — мелькнула мысль. Нет. Не он. Она была другой. И всё же… сказал бы Ода именно так. — Знаешь… может, ты и права… — Дазай усмехнулся, но улыбка вышла кривой, горькой, словно треснувшее стекло. — Как зовут тебя, моя спасительница? — Линс Фуюцуки. — Фуюцуки… Зимняя луна, значит? — он тихо хмыкнул, словно смакуя звучание. — В этом что-то есть. — Дазай наконец сел, ощущая, как тело медленно возвращает себе вес. — А имя? Что оно означает? — Холод. Пишется через иероглиф «Рин», но произносится как Линс. Можно просто Ли. — Как красота? — Вроде того. — Девушка посмотрела на него чуть внимательнее и задала встречный вопрос: — А тебя как зовут? Дазай замер. Давненько никто не знакомился с ним вот так — просто, без цели и подтекста, сидя рядом, в этой странно расслабленной и слегка нелепой обстановке, словно мир на мгновение перестал требовать от него чего-либо. — Осаму Дазай, — произнёс он и протянул руку, будто желая закрепить их знакомство чем-то осязаемым. — Царственно звучит, — хмыкнула девушка, протягивая руку в ответ. — Почему? — парень перехватил её тонкую ладонь и коснулся тыльной стороны её пальцев лёгким, почти галантным поцелуем. — Если судить по значениям иероглифов, которыми можно написать твоё имя, оно означает «наводящий порядок»… или даже «правящий миром», — она на секунду задумалась, подбирая слова. — А если переставить их и сложить в ломаную английскую фразу zai osamu dai, она становится созвучной с I wanna die — «я хочу умереть». Удивительно точное совпадение, не находишь? Она продолжила, уже тише, будто рассуждая вслух: — А если взять твои инициалы на английском, их вполне можно интерпретировать как Overdose — передозировка. Я уверена, ты и такой способ не исключал. Учитывая твои слова о том, что тебе скучно жить… всё это выглядит пугающе канонично. — Её губы дрогнули, обозначая лишь намёк на улыбку — не насмешливую и не сочувственную. И да. Как Осаму и предполагал…она была красивой. — А тебе… сколько лет? — спросил он растерянно, сам не до конца понимая, откуда взялось это чувство неловкости. — Шестнадцать. А тебе? — Восемнадцать… — ответил Дазай, разглядывая Линс так, словно она была чем-то нереальным, выбившимся из ткани привычного мира. — Как ты вообще здесь оказалась? Да ещё и так вовремя. — Гуляла, — коротко ответила она, возвращая лицу прежнее бесстрастие. — Люблю места, где мало людей. Кто же знал, что ты решишь спрыгнуть прямо у меня на глазах? Хорошо, что я хорошо плаваю… и что прыгнул ты недалеко. Дазай смотрел на неё так, будто пытался разгадать сложную, упрямо не поддающуюся загадку. Его карие глаза вновь сверлили её — не грубо, не настойчиво, а с лёгкой, почти игривой заинтересованностью. — Ты опасна, знаешь? — произнёс он с ленивой улыбкой. — Красива, умна… ещё и спасаешь психов у воды. Кто следующий? Рыцарь в доспехах, который поблагодарит тебя за доблесть? В голосе звучала шутка, но в глазах мелькнуло что-то тёплое, неожиданно искреннее. Он чуть тише добавил: — А если серьёзно… спасибо, Фуюцуки. За то, что вытащила. Даже если я и дурак — сегодня этот дурак остался жив. — Не благодари, — Ли легко улыбнулась и, словно не придавая этому значения, потрепала его по волосам. Дазай замер. Он почувствовал лёгкое касание её пальцев — простое, почти невинное, — и внутри что-то странно дрогнуло, сжалось. Он тяжело сглотнул, не в силах отвести взгляд. Впервые в жизни кто-то сумел пробить его стену, не прилагая ни малейших усилий. Почти неосознанно он подался вперёд, подставляя щёку под её ладонь, и прикрыл глаза. — Ты точно в порядке? Воды не наглотался? — с лёгкой заботой спросила девушка, опуская руку по его щеке к шее. От её слов Дазай словно очнулся. Реальность вернулась резким, но не болезненным толчком. Он осторожно убрал её ладонь от своей шеи и негромко хмыкнул. — Я в полном порядке, не волнуйся, — ответил он спокойно. — Горло немного дерёт, а так… никаких проблем. Он тихо рассмеялся, заправляя влажные пряди волос за уши. Как всегда, он старался выглядеть легкомысленным — таким, каким привык быть. Словно несколько минут назад не балансировал между жизнью и смертью, словно не тонул в холодной воде. — Вот и прекрасно, — произнесла девушка и медленно поднялась, окинув взглядом свой промокший наряд. Когда она встала, Осаму отметил про себя: ростом она была примерно как его уже бывший напарник — Накахара Чуя. Эта мысль мелькнула неожиданно, но он тут же оттолкнул её. — Встать сможешь? — Фуюцуки протянула ему руку. Он смотрел на неё, словно на что-то драгоценное. Его пальцы осторожно переплелись с её — холодные, но удивительно мягкие. — Если ангел протягивает руку грешнику… — пробормотал он с лёгкой ухмылкой, — как он может отказаться? Дазай поднялся, но в самый последний момент словно потерял равновесие. Его руки сжались на её плечах, и он оказался слишком близко. Он был почти на голову выше неё. Осаму наклонился ближе к её уху и тихо произнёс: — Ты точно уверена, что не с небес? Потому что я начинаю в это верить… Девушка тихо рассмеялась, прикрыв рот ладошкой. От её смеха у Дазая будто отобрали воздух. Он на секунду замер в этой близости, закрыв глаза. Ему слишком нравилось всё: её смех, взгляд, волосы, руки… Когда она прикрыла рот, он аккуратно перехватил её запястье и поцеловал тыльную сторону её пальцев. Его взгляд был серьёзным, почти осознанным, словно он внезапно понял что-то важное. Линс замерла, поражённая этим жестом. — Ты чего? — с лёгким удивлением спросила она. Дазай медленно отвёл её руку, не сводя с неё глаз. Его улыбка тихая, почти задумчивая. — Просто проверил… что ты настоящая. Он сделал шаг назад, будто давая ей пространство, но в уголке губ всё ещё дрожала лёгкая искренность — редкая для него. — А ещё… — тихо добавил он, — мне понравилось, как ты смеёшься. Как будто мир на секунду перестаёт быть таким серым. Он говорил это словно привычное дело, но внутри всё было далеко не спокойно. Его охватило странное, непривычное смущение. Мысль о том, как такая миниатюрная девушка смогла вытащить его из воды, загоняла разум в тупик. Это всё не укладывалось в логику. Возможно, сама жизнь держала его. Возможно, играла с ним, вновь и вновь не позволяя кануть в небытие. Он не знал, что из этого правда. Но одно Осаму чувствовал отчётливо: судьба подарила ему эту встречу не просто так. И, чёрт возьми… он был чертовски рад такой удаче. — Может, поплескаемся у берега? — неожиданно предложила Ли, переводя взгляд на воду, откуда относительно недавно вытащила юношу. — Серьёзно? — удивился Дазай такому внезапному предложению. — А почему нет? Всё равно мокрые уже. Он оглядел себя и девушку — и действительно, они были промокшие до нитки. Не раздумывая, Дазай схватил Линс за руку и рванул к воде. На песке лежали брошенные туфельки — легко было догадаться, чьи они. Ребята вбежали в воду и начали плескаться друг с другом. Побережье наполнилось звонким смехом двух случайных встречных, словно сама судьба решила поиграть с ними в своё летнее веселье. «Прости, Одасаку… но нашу встречу придётся отложить», — промелькнуло в голове Дазая, когда он смотрел на Линс. Смеющуюся, мокрую до нитки, но такую живую, настоящую, словно весь его мир сейчас сосредоточился только на ней. Её смех отзывался где-то глубоко внутри, заставляя сердце биться быстрее, а разум — замедлять ход мыслей. На мгновение прошлое, потери и пустота отступили, оставив лишь это странное, непривычное чувство… тепло и лёгкую тревогу одновременно.

***

Когда солнце клонилось к закату, Осаму проводил её домой. Мокрые, но счастливые, они шли узкими улицами Фудзисавы, где вечерний свет обволакивал всё мягкой золотистой дымкой. Дойдя до улицы Косигоэ, где располагался частный сектор, они остановились перед небольшим двухэтажным домиком. Он был аккуратным, скромным, но с характером: светлые стены, покатая крыша с тёмной черепицей и деревянные ставни на окнах, слегка приоткрытые, словно дом дышал вместе с его жителями. Двор окружал невысокий забор из белого дерева, а по центру дорожка из ровно уложенных камней вела к крыльцу. С двух сторон — зелёный газон, подстриженный ровно, словно выверенный линейкой, а возле крыльца — аккуратная клумба с яркими цветами, где расцветали ромашки, колокольчики и низкие кустики с тёмно-зелёной листвой. На газоне расставлены фонарики, а между ними — маленькие фигурки гномиков и сказочные декоративные элементы, будто кто-то специально захотел добавить месту нотку волшебства. Вечерний свет отражался в стеклах окон, создавая ощущение, что дом светится изнутри, приглашая войти. Даже стоя на улице, Осаму ощущал уют и тепло, исходящие от этого места, словно оно было создано для того, чтобы в нём отдыхать и чувствовать себя в безопасности. — Спасибо, что проводил, и… приятно было познакомиться с тобой, Осаму… — Линс слегка смутилась и подарила ему едва заметную улыбку. Его словно ударило током. «По имени… ко мне обращаются по имени…» — оно прозвучало так просто, так лично, что Дазай растерялся. Он ощутил странное тепло в груди и лёгкое дрожание в пальцах. — Куда тебе дальше? — с заботой спросила она. — Не далеко идти? Дазай перевёл взгляд на пустые улицы, уходящие в вечерний сумрак. И вдруг понял: идти ему, по сути, некуда. После смерти Одасаку он ушёл из Портовой Мафии. Мир, который казался знакомым, растворился, оставив пустоту и странное чувство потерянности. — Знаешь… — тихо сказал он, голос дрогнул, — идти мне некуда. Линс мягко улыбнулась, не спеша, как будто это было естественно. — Тогда… можешь зайти ко мне, — сказала она спокойно, но с лёгкой теплотой, словно это было приглашение не просто в дом, а в пространство, где его могли понять. Дазай приподнял бровь: — А родители? Не будут против? Она на мгновение замерла, потом тихо произнесла: — Родителей у меня нет. Они погибли. — Её голос был мягким, без упрёка и жалости, но с лёгкой грустью, почти незаметной. Дазай замолчал. Впервые за долгое время он почувствовал, что куда-то идти действительно можно. И чувство это было одновременно пугающее и приятное — как будто впервые за долгие месяцы кто-то протянул ему настоящую руку. Он посмотрел на Линс, и в её глазах увидел что-то тихое, но сильное, что словно обещало: здесь он сможет быть собой, здесь можно будет доверять. И, чёрт возьми… наконец-то за долгое время он почувствовал, что жить может быть интересно. — Тебе не кажется, что ты слишком уж добра ко мне, рыжеволоска? — с лёгкой усмешкой сказал он. — Ты даже не знаешь, что я за человек… Ли мягко улыбнулась, и эта улыбка была как солнце, почти тёплой. — Знаешь, Осаму… мне кажется, что ты не плохой, — спокойно сказала она. — Плохой человек убьёт сотни, а то и тысячи людей, но никогда не тронет себя. А судя по количеству шрамов и бинтов на твоём теле, ты делал себе больно не единожды. — Тебе говорили, что ты слишком добрая для этого мира? — Разве? — она слегка пожала плечами. — Я обычная. Дазай резко замолк. Казалось, что кто-то ударил его по сердцу. Он медленно повернул голову к ней, встретил её карие глаза — и на мгновение весь мир замер. — Ли… — голос его стал тише, почти шёпотом. Он не отводил взгляда. — Ты спасла человека, который сам себя не хотел спасать. Ты пришла к скалам не для того, чтобы быть героем… ты просто была рядом. Он чуть улыбнулся — искренне, без маски шутника, за которой так долго прятал настоящие чувства. — Если это не доброта… тогда я больше никого доброго в жизни не встречал. Девушка улыбнулась, переводя взгляд на закат. Дазай наблюдал за ней в профиль: как солнечные лучи окрашивали её волосы в золотой цвет, как мягко свет падал на черты её лица. Он тихо вздохнул и чуть наклонился ближе, почти шепотом: — Закаты здесь каждый день… но сегодня впервые кажется, что он — для нас. В этот момент на нос девушки села белая бабочка, чем-то напоминающая её саму. Линс аккуратно сняла её и положила на ладонь Дазая. — Она прекрасна… правда? — сказала она, смотря на мотылька, словно на что-то хрупкое. Осаму смотрел лишь на девушку. Она завораживала его. — Да… прекрасна. Даже слишком, — тихо улыбнулся он, не отводя взгляда. — Я ведь говорила: в мире столько всего прекрасного… — её глаза встретились с его, и она снова подарила ему мягкую, нежную улыбку. Дазай прищурился на закате, не отрывая взгляда от её лица. В оранжевом свете её волосы словно пылали, губы едва дрожали в улыбке, и он подумал, что она напоминает божество. — Я не сомневался в тебе, красивая девочка, — сказал он тихо. — Ты видишь мир совсем иначе… А меня научишь? Я хочу видеть его так же. — Конечно, — без малейших колебаний ответила девушка. Дазай стоял, всё ещё заворожённый и немного обескураженный событиями этого дивного, почти нереального дня. Слишком многое произошло за слишком короткое время. — Линс… я могу спросить?.. — Слушаю. Между ними повисла пауза — тонкая, почти прозрачная. — Ты… — он запнулся, словно подбирая слова, которые никогда раньше не произносил вслух. — Ты встречала когда-нибудь любовь? Голос его стал тише, почти шёпотом. Он и сам не знал, какого ответа ждёт — и готов ли вообще его услышать. — Она повсюду, Осаму, — легко ответила Линс, отпуская бабочку, которая мягко взмыла в воздух. — Да, но… — он отвёл взгляд, затем снова посмотрел на неё. — Я имею в виду… ты любила? Тишина между ними стала плотнее. — Все мы кого-то любим, — спокойно сказала она. — Родителей. Друзей. Знакомых. Даже домашних питомцев. Привязанность, забота, умение дорожить — всё это тоже формы любви. Она посмотрела на него прямо, без тени смущения: — Так что да, Осаму. Я любила. Ответ был логичным. Слишком логичным. Слишком зрелым для девочки её лет.

***

С того дня прошла неделя — и это была лучшая неделя в жизни Осаму. Он говорил. Много. О том, о чём раньше не говорил никому. В первые два дня он рассказал Линс об Оде Сакуноске — о его смерти, ещё слишком свежей, слишком болезненной. Рассказал о Накахаре Чуе — ненавистном напарнике, который, как оказалось после ухода Дазая из Портовой Мафии, был не таким уж ненавистным. Он говорил о Мори Огае, о самой Мафии, о том, как туда попал и какое место занимал. О Анго, который согласился скрыть его грехи прошлого. Он рассказал о своих поступках. О количестве убийств. О детстве. Об отсутствии родителей. О каждой попытке уйти из этого мира — и о причинах, что толкали его к краю снова и снова. Линс слушала. Всегда. И никогда не осуждала. Она не оправдывала — она понимала. Находила объяснение даже там, где он сам видел лишь тьму. И Осаму за долгие годы почувствовал то, чего так отчаянно искал: спокойствие. В ответ Линс рассказала о себе. О том, как полгода назад потеряла родителей и осталась под опекой двоюродной сестры отца, которая вскоре была вынуждена уехать во Францию по работе, оставив её одну. В один из вечеров они сидели в комнате Ли. Час назад за окном гремел гром, дождь бил по стеклу, наполняя воздух тревожной, почти гнетущей атмосферой. Сейчас же постепенно буря стихала. — Ли… — начал Осаму после паузы. — Мне вот интересно… — Да? — она обернулась от окна и посмотрела на него. — Почему ты тогда спасла меня? — спросил он тихо. — Ты ведь могла просто пройти мимо. Линс не ответила сразу. А потом сказала спокойно, без пафоса: — Потому что не хотела, чтобы ты погиб. Ты молодой, Осаму. У тебя впереди целая жизнь. Не стоит отдаваться вечности лишь потому, что что-то не получилось или ты стал заложником своих ожиданий от самого себя. Мир велик. Где-то в нём обязательно найдётся место и для тебя. Она сделала паузу, её голос стал тише: — А смерть… это бездна. Там нет ни времени, ни пространства. Просто тьма. И поверь мне… там очень страшно и одиноко. А здесь есть свет. Есть люди. Есть мечты. Осаму забыл, как дышать. Несколько секунд он смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова. — Спасибо… — наконец выдавил он. — Не за что, — беззаботно ответила Линс и снова повернулась к окну, наблюдая, как ветер раскачивает деревья. Дазай поднялся и подошёл к ней. Она обернулась, и их взгляды встретились. — Ты ведь не исчезнешь? — спросил он, и в его глазах появилась надежда, почти детская. — С чего такой вопрос? — удивилась она. — Просто подумал… — он слабо усмехнулся. — Ангелы ведь такие… сегодня есть, а завтра — нет. — Но я не ангел, — мягко перебила его Линс. — У меня даже крыльев нет. — Ты просто их не видишь, рыжеволоска, — тихо сказал он, потрепав её по кудрявым волосам. — А я вижу. Так что…? не исчезнешь? — Кто знает, Осаму, — с лёгкой иронией ответила она. — Жизнь — штука сложная. Интересная, но сложная. Кто знает, что будет завтра. Вдруг кто-то снова решит утонуть, а я полезу его спасать…а сил не хватит. И мы пойдём ко дну вместе. Он хмыкнул, но в карих глазах мелькнула тревожная искра. Он стоял слишком близко — почти касаясь её тела своим. И почти неосознанно провёл пальцами по её щеке к виску, аккуратно заправляя прядь волос за ухо. — Какая ужасная перспектива… — Разве? — мягко возразила Линс. — Как по мне, вполне естественно попытаться спасти того, кто в этом нуждается. Знаешь, Осаму… люди, которые пытаются умереть, на самом деле не хотят не жить. Они хотят жить — но не так, как живут. А иногда перемены кажутся страшнее самой смерти. Он слушал её, не отводя взгляда. Дазай не шевелился — ни пальцем, ни дыханием. Каждое её слово врезалось в него глубже, чем бинты на его теле. В карих глазах мелькнуло нечто редкое — понимание. Настоящее. — Ты… читаешь меня, как книгу, — тихо сказал он. Из груди вырвался короткий смешок — без иронии, без привычной маски. В нём была лишь уязвимость. — Я боюсь перемен… — признался он. — Но боюсь и продолжать так же. Пауза повисла между ними. — А ты… — голос стал тише, — всё ещё хочешь быть рядом?.. — Каждому из нас нужен кто-то, кто придёт на помощь в тяжёлый момент, — ответила она спокойно. — Так что да. Я обещаю быть рядом. Он медленно взял её за руки — бережно, словно впитывал это обещание кожей. В его взгляде не было шутки, не было иронии. Только глубокое, почти болезненное облегчение. — Тогда… — тихо произнёс он, — я тоже кое-что пообещаю. Он наклонился ближе — так, что их дыхание смешалось в тишине комнаты. — Больше не буду прыгать в океан. — Он улыбнулся. — Раз уж теперь у меня есть ангел-хранитель… стоит жить ради него. — Ангел без крыльев… как иронично, — заметила Линс с лёгким сарказмом. «Она говорит, как он иногда… стоп… а кто — он?» — Осаму попытался ухватиться за мысль, но она ускользнула. «Забыл? Но кого? Неважно». — Может, у тебя и нет крыльев, — мягко сказал он, — зато есть доброе сердце. А у тех, кого мы привыкли называть ангелами, не факт, что оно вообще есть… или когда-то было. — Разве ангелы не возносятся на небеса за добрые деяния при жизни? — с улыбкой спросила Линс, переводя взгляд в окно, к едва звёздному небу. Он смотрел, как она вглядывается в темноту, и тихо вздохнул. — Возможно, — ответил он. — Тогда, может, не все ангелы взлетают сразу? — А как считаешь… я когда-нибудь смогу? — Нет. — Почему? Он не отвёл взгляда. — Потому что если ты однажды взлетишь — ты оставишь меня. А я этого не хочу. — В этих словах не было эгоизма. Только страх потерять то единственное, что удерживало его на земле. Фуюцуки посмотрела на него и, нежно улыбнувшись, сказала: — А вот ты, Осаму, будешь прекрасным ангелом. Он замер. На его лице не появилось ни ухмылки, ни привычной шутливой тени. Только искреннее удивление — будто он впервые слышал такие слова в свой адрес. Чистые. Без насмешки. С верой. — Я?.. Дазай тихо рассмеялся — почти как отголосок в лесу. Смех был лишён маски, лишён защиты. — Скажи это моим шрамам… — добавил он, — они сочли бы это обманом. Пауза. Он медленно поднял взгляд к небу, где тучи начинали расходиться, пропуская всё больше звёзд, а затем снова посмотрел на неё — и уже не отвёл глаз. — Но если ты видишь во мне ангела… — его голос стал тише, — тогда я постараюсь быть достойным этого взгляда. — Не шрамы решают, кем мы станем и кем мы есть, — мягко ответила Ли, дослушав его. — Шрамы, Осаму, — это неотъемлемая часть жизни. Мы падаем, поднимаемся, совершаем ошибки, взлетаем, снова падаем, влюбляемся, обжигаемся, идём тернистыми путями… Он слушал её — и чувствовал, как внутри открывается что-то, что годами было заперто за высокими стенами и тяжёлыми замками. Её слова звучали тихо, но в них было больше силы, чем в криках. Он снова коснулся её лица — едва ощутимо, будто она была сделана из тончайшего стекла, способного разбиться от одного неверного движения. — Я падал слишком много раз… — произнёс он, сжимая губы. — Иногда нужно разбиться, чтобы собрать себя заново, — ответила она. — Собрать и укрепить. Знаешь, Осаму, неважно, как выглядит человек. Главное — что у него здесь. Ли коснулась его груди, там, где билось сердце. — У тебя там тепло… доброта, мечты. Я слышу, как бьётся твоё сердце. Оно горит. Горит к жизни. На мгновение он остался неподвижен, вслушиваясь в себя. Под её пальцами сердце и правда забилось чаще — будто отзывалось на её слова, будто звало его обратно. Дазай прикрыл глаза, тихо прикусил губу, а затем медленно провёл пальцем по её ладони, лежащей на его груди. — Оно… всегда горело, — прошептал он. — А теперь… просто стало теплее. Он едва заметно усмехнулся и вновь поднял взгляд — уже не в небо, а на неё. — Главное — вера в себя, Осаму. И какие бы прегрешения ты ни совершал, я уверена: ты сможешь это исправить… и однажды поймёшь, зачем нужно жить. — Если я скажу, что устал… ты не будешь осуждать? В его голосе вновь проскальзывает лёгкая ироничная нотка, но глаза выдают куда больше, чем слова. Дазай ведёт пальцем по её ладони к запястью, а затем медленно сжимает её пальцы — так, словно держит нечто хрупкое и бесконечно ценное. Он слегка наклоняет голову, всматриваясь в её лицо, и в его взгляде появляется нечто новое — робкая, осторожная надежда. — Мы все иногда устаём, — мягко отвечает Ли. — В этом нет ничего постыдного. Порой нужно остановиться, сделать передышку. Посидеть. Полежать. Но важно понимать, ради чего ты трудился, почему сейчас отдыхаешь и что будешь делать, когда снова наберёшься сил. Он слушает её, не отрывая взгляда. Дазай чувствует, как внутри распускается цветок — холодный, забытый, но всё ещё живой. Он медленно опускает голову на её плечо: лёгкое касание, почти шёпот прикосновения. — А ты… всегда такая мудрая? — Голос тихий. Усталый. Но живой. — Знаешь… — он делает паузу, — я думал, что просто хочу исчезнуть… Его пальцы сжимаются сильнее. — А сейчас… мне хочется остаться, — выдыхает он. — С тобой. — Ты здесь, Осаму. Со мной, — Линс аккуратно гладит его по волосам. — Просто будь собой. Люби, живи, смейся, когда хорошо — плачь, когда больно. Говори о том, о чём хочется. И тогда, оставаясь собой, ты обязательно обретёшь тех, кто примет тебя целиком. Дазай медленно заключает её в объятия, осторожно, словно боится спугнуть. Он утыкается лицом в её макушку, вдыхая тёплый, едва уловимый запах волос. — Скажи честно… — его голос почти растворяется в тишине. — Как ты видишь меня? Линс не отвечает сразу. Она не отстраняется, не торопится — будто прислушивается не к словам, а к самому его дыханию. — Ты заблудшая душа, — наконец говорит она тихо. — Та, что сбилась с пути, исколов ноги о тернии. Душа, потерявшаяся в лесу переживаний, чужих забот и ожиданий. Ты слишком долго пытался угодить всем и забыл, какой ты на самом деле. Она делает паузу. — Ты ищешь выход, но с каждым шагом в этом лесу становится темнее. И всё же… где-то там мерцает маленький огонёк. Иди за ним — и он приведёт тебя к свету. Дазай замирает. Его руки чуть сильнее сжимаются вокруг неё. — Ты… мой огонёк, — произносит он почти неслышно. Он отстраняется совсем немного — не чтобы уйти, а чтобы видеть. Его взгляд не ищет её глаза — он будто пытается заглянуть глубже, туда, где прячется душа. — Ты часто спасаешь таких, как я? — В его голосе нет ревности. Нет упрёка. Только осторожный интерес. — Я не знаю… — Линс слегка улыбается. — Никто ни разу, кроме тебя, не говорил мне: «ты спасла меня». Так что я не вправе называть себя спасителем. Дазай медленно качает головой. Его пальцы находят её руку и крепко сжимают — как якорь. — Тогда я скажу это снова. Он смотрит прямо в её глаза. Не прячется. Не шутит. Его голос становится твёрдым и удивительно чистым. — Спасибо тебе. За то, что вытащила меня из воды. За то, что не ушла. За то, что осталась… когда я был почти пустым. Пауза. Тишина между ними дрожит. — Ты спасла меня, Линс. Он произносит её имя так, словно это молитва. Девушка улыбается и слегка кланяется, с тихой, почти детской игривостью: — К вашим услугам. На мгновение Дазай выглядит удивлённым, а потом его губы расплываются в искренней, лёгкой усмешке. Он тихо хмыкает, качает головой — и снова притягивает её к себе, уже крепче. Не отпускает. Утыкается лицом в её макушку, вдыхая её тепло. — Ты… та ещё шутница, знаешь? — Разве? — спросила Ли, прижимая его к себе в ответ. Дазай тихо хихикнул, уткнувшись носом в её волосы, а затем слегка отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. Лицо его стало серьёзнее, но губы всё ещё хранили лёгкую улыбку, а взгляд заметно потеплел. Он осторожно сжал её талию и наклонился ближе, и в его голосе проскользнула игривая нотка. — Тебя слишком сложно понять. — Ты сначала себя пойми, — серьёзно ответила Линс, но в словах всё же мелькнула улыбка. — А остальное приложится. Они постояли так ещё несколько мгновений, словно не спеша отпускать тепло, а затем всё-таки отстранились друг от друга — не резко, не неловко, а спокойно, будто оба знали: это не прощание. — Может, чаю? — предложила Ли. — А не отравишь? — со смешком спросил Дазай, приподняв бровь. — А вот это мы и проверим, — с лёгким озорством подмигнула она и направилась к лестнице, ведущей на кухню. Дазай остался стоять на месте ещё секунду, глядя ей вслед, и поймал себя на мысли, что ему некуда спешить — и это было приятно. Он усмехнулся возникшему соображению и занял место на татами рядом со столиком. Вскоре Линс вернулась, неся в руках поднос. На нём стояли две чашки ромашкового чая и тарелка со сладостями — простыми, домашними, будто здесь всегда кого-то ждали. Дазай молча принял у неё чашку. Несколько секунд он просто смотрел на светлую поверхность чая, будто пытался прочесть в ней что-то важное, а затем тихо хмыкнул, поднося чашку к губам. Чуть погодя он отставил чашку на столик и снова посмотрел на неё, слегка наклоняя голову набок, не сводя взгляда. — Хочешь услышать один интересный факт? — Хочу, — спокойно ответила Ли, занимая место рядом. Уголки его губ приподнялись — почти незаметно. — Ты знаешь, каким было моё первое впечатление, когда я тебя увидел? Он снова сделал глоток и аккуратно поставил чашку. — Каким? — С интересом спросила Фуюцуки. Дазай медленно поднял взгляд, тихо усмехаясь. — Я подумал… что это сон. А когда ты протянула мне руку — решил, что умер и попал не в ад… а в самое тихое место на свете. Он улыбается, но голос слегка дрожит от искренности. — А теперь вот сижу у тебя в комнате. Пью ромашковый чай… с девушкой, которая спасла меня одним взглядом. Пауза. Их взгляды встречаются. — Странно, да? — Вполне нормально, — ответила Линс. Он тихо посмеивается, качая головой. — Ты всегда такая спокойная? Даже когда почти незнакомый человек сидит напротив и говорит такие вещи…— Он на секунду замолчал рассматривая её. — Может, ты и правда какая-то сверхъестественная? — Кто знает… — загадочно ответила рыжеволосая отпивая свой чай. — Ты странная. — Констатировал Осаму. — Почему? — Фуюцуки одарила его вопросительным взглядом. — Я рассказал тебе, кем был, что делал. А ты просто сидишь рядом и пьёшь со мной чай. Ты совсем не боишься меня? Линс слегка склонила голову. — У меня к тебе тот же вопрос. Почему ты так спокоен рядом со мной? А что, если я разрушу твою жизнь? Он на мгновение замирает, а затем тихо смеётся — без насмешки. В этом смехе есть грусть, тепло и благодарность. — Потому что, Ли… — он пододвигается ближе. — Если кто и может разрушить мою жизнь, так это я сам. А ты… Пауза. Он смотрит ей прямо в глаза. — Ты первый человек, который пытается её собрать. — Вот ты и ответил и на свой вопрос, и на мой, — мягко сказала она. — Каждый из нас что-то нашёл друг в друге. Возможно, не сразу понимаем, что именно. Но нас тянет. Что-то такое, о чём даже в сказках не пишут. Он молчит несколько мгновений, переваривая её слова. В груди медленно разливается тепло. Дазай проводит пальцами по столу, не сводя с неё взгляда. — Возможно… Но знаешь ещё кое-что? — Что? Он наклоняется чуть ближе и почти неощутимо касается её руки. — Я… впервые за очень долгое время хочу верить в чудеса. Его пальцы сжимают её ладонь чуть крепче. Дыхание сбивается. — Потому что ты… — тихо добавляет он. — Ты моё чудо, Линс. Девушка мягко улыбается. Как всегда. Она слушает его с пониманием, не осуждая, говорит так, будто живёт не первую жизнь. И от этого становится невероятно тепло. Он смотрит на неё и чувствует, как внутри будто что-то щёлкает. Как ключ, который долго искали, наконец найден. Дазай чуть прикрывает глаза, слушая её дыхание, и ощущает странное спокойствие — тишину в голове. — Иногда мне кажется… что ты вообще не из этого мира. — Тихо шепчет Осаму. Он открывает глаза. Улыбается — не резко, не с издёвкой, а мягко. — А может… просто я наконец попал туда, где должен был быть давно? — Куда именно? — Её голос — спокойный, ровный, словно колыбельная, в которой наконец можно уснуть без страха. Дазай медленно ведёт пальцем по её ладони, не отрывая взгляда. — Туда… где не нужно притворяться. Где можно просто быть. И где кто-то скажет: «Я вижу тебя» — и останется рядом. — Он чуть наклоняется, почти касаясь лбом её лба. — Это место… называется у тебя на втором этаже. — А что, если я лишь мираж? Или сон? — Её голос как обычно спокойный, ровный, нежный… Он не отводит взгляда. Только медленно сжимает её пальцы — крепко, почти больно. — Тогда пусть я буду спать всю оставшуюся жизнь. — Голос тихий, хриплый, как шёпот перед рассветом. — Потому что если ты сон… значит, впервые за всё это время мне не страшно закрывать глаза. — Но разве тебе не захочется их открыть? Он тихо смеётся, мягко, почти беззвучно. Потом наклоняется ближе, так, что его дыхание касается её щеки. — А если открыть… и ты исчезнешь? — Он делает паузу. Голос становится почти молитвой. — Я лучше не буду просыпаться… чем снова очнусь один. — А что, если тебя ждут… там, на другом краю вселенной? — Она спросила это так, словно они говорят о погоде. Он замирает. Повисает тишина, нарушаемая лишь ровным биением их сердец. Через несколько секунд Дазай медленно поднимает голову. В его взгляде мелькает что-то уязвимое. — Никто… не ждёт меня. — Почему ты так уверен? Он молчит. Слишком долго. Его пальцы всё ещё обвивают её руку — теперь сильнее. Как будто боится, что стоит разжать — и он снова провалится в пустоту. — Ты… о чём? — С чего ты взял, что тебя не ждут? Потому что ты никогда никого не ждал? — Вопрос не резкий, но от чего-то Осаму от него не по себе. Тишина становится почти осязаемой. Дрожь в его голосе едва заметна, но её точно ощущает тот, кто сидит слишком близко к нему. — Потому что не было тех, кто хотел бы, чтобы я вернулся. Потому что я просто… не нужен. — Ты нужен. — Убедительным тоном сказала девушка. Он смотрит в её глаза, сжимая её руку ещё крепче. Внутри всё переворачивается — странно, непривычно. На мгновение он прикрывает глаза, а потом снова поднимает взгляд — уже будто спокойнее. Губы слегка тянутся в лёгкой улыбке, как обычно, но руки не отпускают её. — Ты… всегда такая беззаботная? — Возможно, — Линс пожала плечами и улыбнулась, отпивая чай. Он смотрит на её улыбку, слегка наклонив голову набок. В эту минуту он ощущает нечто похожее на лёгкость. Затем снова тихо хмыкает, сжимая и разжимая её ладонь в своих пальцах. — Это одновременно очаровательно… и глупо. — Глупо? — спрашивает она. Дазай смеётся чуть громче и наклоняется ближе. Теперь их лбы почти соприкасаются. Уголки его губ едва заметно дёргаются вверх. — Мало кто способен оставаться таким спокойным и уравновешенным рядом со мной. Он делает короткую паузу, будто подбирая слова. — Ну и, знаешь… — Губы подрагивают в лёгкой усмешке. Взгляд становится теплее. — Это очаровательно глупо. — Глупо, Осаму, — спокойно отвечает Линс, — верить в собственные убеждения об одиночестве. Он замирает. Слова бьют точно, как молния — без грома, но прямо в сердце. Улыбка медленно гаснет. Взгляд темнеет, становится глубже, будто он впервые позволяет себе задать вопрос: «а правда ли я один?.. — Ты… слишком уверена. Линс берёт его лицо в ладони, мягко, но настойчиво заставляя смотреть ей в глаза. Она улыбается так же нежно, без тени осуждения. — Осаму… мир устроен так, что пока ты сам убеждаешь себя в своём одиночестве — ты действительно один. Ты заставляешь себя в это верить. Ты становишься пленником собственных убеждений. Тишина между ними становится почти священной — не пустой, а наполненной смыслом и возможностью. Он позволяет себе утонуть в её руках — чувствует это прикосновение: мягкое, тёплое, почти невесомое. Дыхание сбивается, сердце на миг будто пропускает удар. Никто… никогда не прикасался к нему так. На мгновение его взгляд теряется. Потом снова находит её. — Ты слишком мудра… для своего возраста. — Я глупа… — тихо отвечает она. Он едва заметно качает головой, уголок губ трогает слабая улыбка. — Нет. Просто… слишком добра. И слишком искренна. — Голос слегка дрожит, но взгляд остаётся спокойным — открытым. — Ты говоришь то, о чём другие, наверное, думают… но не решаются сказать. — Я голос тех, кто не смог? — осторожно спрашивает Линс. Дазай медленно кивает. — Да. Не знаю, как это объяснить, но…ты произносишь вещи, которые другие хотели бы сказать, но у них не получалось. А ты говоришь их так просто… будто даже не задумываешься, что это может быть странно. — Он делает короткую паузу, выдыхая. — Всё это… так непривычно. И так чертовски хорошо. Впервые Линс не отвечает. Она просто замирает — с мягкой улыбкой на губах и тем самым нежным взглядом. Осаму замечает это: её молчание, это короткое замирание, хрупкость момента. Медленно, почти трепетно, он проводит пальцем по её щеке, кончиками пальцев касается её губ, не отводя взгляда. — Я… хочу запомнить этот момент, — шепчет он. — Потому что ты сейчас выглядишь так… будто и правда из другого мира. — А что, если это действительно так? — тихо спрашивает она. Парень чуть усмехается и наклоняется ближе. Теперь их губы почти соприкасаются — дыхание смешивается. — Тогда я хочу попасть в этот мир, — говорит он негромко. — В тот, где живёшь ты. Чтобы видеть, как ты улыбаешься. Чтобы слышать твой голос. Пауза. — …И быть рядом. — А если этот мир не так прекрасен, как ты думаешь? —- Едва слышно шепчет Линс. Тишина снова обволакивает их — не пугающая, а живая, полная ожидания. — Я уверен, — тихо говорит он, — там, где ты… всегда светло и спокойно. — Ты ведь начал этот разговор не просто так, верно? — Линс немного отодвигается, внимательно вглядываясь в него. — Ты, как всегда, проницательна, — Дазай легко усмехается, а затем глубоко выдыхает. Улыбка тает. — Тебя что-то тревожит? — мягко спрашивает она. — Ты можешь мне рассказать. Он отворачивается медленно, будто боится столкнуться с собственными мыслями лицом к лицу. — Иногда… мне кажется, что я что-то забыл. Что-то важное. А может… — он на секунду запинается, — не забыл, а просто боюсь вспомнить. Пауза затягивается. — И каждый раз, когда я смотрю на тебя, это чувство исчезает… Но потом оно возвращается — тихо… как шаги по гравию ночью. Ты их не видишь, но знаешь: они где-то рядом. — Может, ты просто начинаешь отпускать прошлое? — осторожно произносит Ли. — То, что так долго связывало тебя по рукам и ногам. Его пальцы сжимаются в кулаки. И впервые он не уходит от ответа. — Возможно… — тихо говорит он. — Я и правда пытаюсь отпустить. Но прошлое не исчезает просто так, Ли. Оно цепляется за тебя… бинтами, шрамами, ночными кошмарами… А иногда кажется, что чем дальше я иду вперёд, тем громче оно кричит мне в спину. Дазай проводит ладонью по лицу, словно стирая усталость. — Поэтому мне так хочется увидеть мир, в котором живёшь ты. — Мой мир? — она мягко качает головой. — Я ведь не раз говорила тебе, Осаму… мой мир не такой прекрасный, как ты себе представляешь. — Так какой он, Ли? — голос Дазая звучит чуть громче, чем прежде. — Я хочу понять. По-настоящему. — Не спеши туда, где тебе ещё не место… — Линс тяжело вздыхает, поднимается и медленно проходит по комнате. — Я спасла тебя именно для того, чтобы ты не узнал это слишком рано. У тебя ещё есть время. Время познать многое другое. Внутри Дазая что-то сдвигается. Не страх — скорее предчувствие. Он ощущает: в её словах скрыта трещина, но ухватить её смысл не может. — А что будет… когда время кончится? — тихо, почти неслышно спрашивает он, следя за её шагами. Фуюцуки останавливается. Оборачивается. Её лицо снова становится тем самым — бесстрастным, отрешённым, каким оно было при их первой встрече. — Тишина. Пустота. Темнота. И одиночество, — ровно произносит она. — Одиночество? — он хмыкает, будто услышал нечто обыденное. — Это всё? — Да, — твёрдо отвечает она. — Но то, что ты называешь одиночеством, Осаму, даже близко не стоит к истинному смыслу этого слова. Он хмурится. Её слова сбивают его с толку. — Тогда… что такое настоящее одиночество? Линс не сразу отвечает. — На краю вселенной, — наконец говорит она, — там, где жизнь передаёт тебя в руки смерти… Там так тихо, что эта тишина давит. Там темно. И ни единой души вокруг. Сколько бы ты ни шёл — ты не найдёшь никого. Никогда. Ему хочется возразить. Сказать, что она ошибается. Даже если это правда. Но он не может. Потому что где-то глубоко внутри он знает: однажды он сам окажется там — в этой бесконечной тишине. Слова застревают в горле и выходят лишь сиплым шёпотом: — Это… звучит ужасно. — Это и есть ужас, Осаму, — мягко, но без тени сомнения отвечает она. — Поэтому я прошу тебя: не торопись туда. И не пытайся умереть вновь. Он резко поднимает голову. В глазах — не ярость, а страх, обнажённый и живой. — Ты… просишь меня жить, — голос дрожит. — А кто тогда будет просить тебя остаться?.. Тишина между ними сгущается. И в этой тишине возникает вопрос, которого он раньше не смел задать. Линс усмехается.Но впервые эта улыбка — горькая, почти отчаянная. Она молча подходит к выключателю. Щелчок — и комната погружается во тьму. Единственный источник света теперь — луна, пробивающаяся сквозь окно. Её бледного сияния недостаточно, чтобы рассеять мрак: тени ложатся густо, и Линс почти сливается с ними, застыв в углу у двери. Комнату наполняет тихий вздох. — В этом нет смысла, Осаму… — звучит её голос из темноты. Нежный, но надломленный. — Меня некому было ждать. Некому удержать. Некому сказать, что делать дальше. Наступает пауза — тяжёлая, вязкая. Затем в темноте раздаются шаги. Медленные, осторожные. Лунный свет скользит по полу, и постепенно фигура девушки выходит из тени, обретая очертания. Когда девушка полностью оказалась в лунном свете, Осаму застыл. Сияние проходило сквозь неё. Её силуэт был чётким, но полупрозрачным — словно она существовала лишь наполовину, удерживаемая между здесь и нигде. — Я знаю, что тогда ты не хотел умирать… — её голос оставался спокойным, но теперь звучал иначе: отстранённо, словно доносился издалека, эхом скользя по комнате. — Ты звал на помощь. И этот зов вытащил меня из того мрака, в котором я блуждала неизвестно сколько времени… Я не могла позволить умереть тому, кто молил о спасении. Дазай смотрел молча. Слова застревали в горле, мысли рассыпались. Он был сбит с толку — и одновременно заворожён происходящим. — Там, на другом краю вселенной, тебя ждут, — продолжила она тем же ровным голосом, в котором теперь отчётливо звучала забота. — И ты уже готов вернуться к ним. Чем дольше ты остаёшься здесь, тем больше забываешь. — Я… — он судорожно вдохнул. — Я хочу остаться. — Нельзя, — твёрдо сказала она. Осаму смотрит на неё — взгляд дёрганый, беспокойный. Грудь тяжело вздымается, пальцы сжимаются в кулаки. Внутри будто ледяной ком сдавливает сердце, и с каждым вдохом воздуха становится всё меньше. — Почему?.. — Потому что, Осаму, тебя там ждёт не один человек. А если ты останешься здесь, со мной, тьма рано или поздно разлучит нас. — Она делает паузу. — Если ты останешься, тебя потеряют те, кому ты действительно дорог. Здесь ты не станешь свободным. Этим миром правит тьма… и она поглощает всех, кто принимает свою участь. — Но кому я дорог?.. — он пытается вспомнить, но разум пуст. Ни одного имени. — Чуя Накахара. Анго Сакагучи, — тихо подсказывает она. — Кто это?.. — имена кажутся знакомыми и одновременно чужими. — Я… не помню. — Вот видишь. — В её голосе нет упрёка. — Ты забываешь. И потому тебе пора. Дазай поднимается и делает шаг к ней. Ноги ватные, дыхание сбивается, будто лёгкие отказываются работать. — Если это сон… — хрипло шепчет он, — я не хочу просыпаться. — Не говори так, Осаму… — мягко отвечает она. — Тебе уже пора. Ты научился любить и ценить жизнь. А остаться здесь — значит отказаться от всего этого. Я не хочу для тебя такой судьбы. Он подходит вплотную и дрожащей рукой касается её лица. Кожа холодная. Но осязаемая. — Значит… нам пора прощаться?.. — в его голосе — надежда услышать «нет». — Увы… — она вздыхает, а затем улыбается. Ладони ложатся на его щёки, заставляя смотреть ей в глаза. — Ты не один, Осаму. Помни это. Если станет трудно — просто остановись и отдохни. Но не беги навстречу вечности… ведь кто знает — в следующий раз я могу не услышать… Он кивает и заключает её в объятия. — Мы встретимся вновь?.. — едва слышно шепчет он, утыкаясь лицом в её волосы. — Моё место здесь… и мне уже не покинуть его. Но я всегда буду оберегать тебя. Ты не сможешь меня видеть — но знай: я рядом. Всегда. Ты только живи, Осаму… Грудь сдавливает. Голос дрожит так, будто вот-вот сорвётся на крик. Он прижимается губами к её волосам и, едва подавив всхлип, глухо шепчет: — Я буду скучать… — Я тоже…

***

Дазай приходит в себя резко — словно выныривает из глубины, где слишком долго не было воздуха. Свет больно режет глаза. Потолок — белый, чужой. В груди тяжесть, в висках гул, будто океан всё ещё шумит где-то внутри него. Он пытается пошевелиться — тело слушается с трудом, словно не принадлежит ему. «…тебя ждут…» — Голос. Обрывок. Тихий, почти ласковый. Дазай замирает, вслушиваясь, но слова ускользают, рассыпаются, как сон сразу после пробуждения. — Очнулся? — раздаётся рядом незнакомый мужской голос. Он медленно поворачивает голову. У кровати сидит мужчина — высокий, спокойный, с проницательным, внимательным взглядом. В его присутствии нет суеты, только сдержанная уверенность и тишина. — Где я…? — голос Осаму хриплый, будто он не говорил целую вечность. — В больнице, — отвечает мужчина. — Ты был без сознания довольно долго. «Долго…» — Слово странно звенит в голове, будто откликается эхом. — Сколько?.. — выдыхает Дазай. Мужчина чуть прищуривается, словно оценивает, готов ли тот услышать правду. — Семь месяцев. Ты провёл в коме семь месяцев. Слова падают тяжело. Семь месяцев. Пустота, в которой он был… или не был? — Я нашёл тебя у скал Эносимы, — продолжает мужчина ровным голосом. — Ты спрыгнул в океан. Удар о воду был сильным — почти смертельным. Тебе повезло. Волной тебя выбросило на берег. Дазай слабо усмехается. — Повезло… — эхом повторяет он. — Что странно, — добавляет мужчина после короткой паузы, — в тот день был полный штиль. Ни ветра, ни волн. А та волна… была слишком сильной. В голове снова вспыхивает отголосок того самого голоса: «Тебя ждут…» Дазай морщится, пытаясь ухватиться за воспоминание, но оно ускользает, оставляя после себя лишь смутное чувство утраты. — Меня зовут Фукудзава Юкити, — представляется мужчина. — Когда ты поправишься, я хотел бы предложить тебе работу. В детективном агентстве. Дазай долго смотрит на него. Внутри что-то откликается — тихо, настойчиво, словно это предложение было его предназначением. — Детективном?.. — тихо переспрашивает он. Фукудзава кивает. — Думаю, тебе подойдёт.

***

Прошло время. Дазай выписался из больницы — худой, в бинтах, с тем же пустым взглядом, в котором теперь иногда мелькает нечто новое: осторожное желание остаться. Первым делом он идёт на кладбище. Могила Одасаку — тихая, строгая. Он стоит перед ней долго, молча, словно подбирая слова, которые всё равно не будут услышаны. — Я… всё ещё здесь, — наконец говорит он. — Похоже, нам ещё рано встречаться. И знаешь… в последнее время у меня появилось странное чувство свободы. Не потому, что я ушёл из Мафии… А будто я понял что-то важное, пока спал… В ответ — только ветер. На обратном пути он шел между рядами могил, не глядя по сторонам, и вдруг остановился. Что-то потянуло его взгляд в сторону — необъяснимо, настойчиво. Надгробие. Свежее. Фотография юной девушки. Сердце сжалось так резко, что на миг перехватило дыхание. Лицо кажется знакомым. До боли. И одновременно — совершенно чужим. — …странно… — шепчет он. Дазай подходит ближе, вчитываясь в надпись. Линс Фуюцуки Дата смерти — за несколько недель до его попытки самоубийства. Возраст — шестнадцать лет. Осаму замер. В голове вспыхнули обрывки: свет луны, тишина, голос, прикосновение, слова о жизни, о том, что его ждут… «— Я рядом.» — звучит нежно, почти ласково. Но стоит ему сделать шаг навстречу этому воспоминанию — и оно рассыпается, оставляя лишь щемящую пустоту. — Кто ты…? — едва слышно произносит он, глядя на фотографию. Ответа нет. Только тихий ветер между надгробий и странное, невыносимо тёплое ощущение — будто кто-то стоит рядом.