Призрачные тоннели

      Они идут по техническим тоннелям, переговариваясь от скуки. Хан рассказывает невероятные истории из своей невероятно долгой жизни. Ульман слушает и смеется, не веря ни одному слову. Клацает ствол винтовки по подсумкам на поясе, тихонько бренчат алые бусы и почерневшие цепочки на шее — спартанец слышит даже сквозь собственный смех, потому что тишина в тоннеле — хоть ложкой ешь, каждый звук, который они издают, рикошетит от тюбингов и рассыпается электрическим треском.       Мозг бойца постепенно тонет в эхе от болтовни и ритмичном клацании, разговор становится глуше и застревает в темноте, запутывается в заросших паутиной проводах на стенах. Чернота, едва разрезаемая светом двух налобных фонарей, начинает зловеще противно дышать в лицо и щипать за затылок. Пальцы немеют, по шее пробегает холод, как будто кинули снежок за шиворот. Хочется поежиться, но тело перестает слушаться. Голос Хана ушел в черноту, только шаги еще отдаются вибрацией в рельсах. Ульман останавливается, тупо уставившись на десяток шпал, мелькающих перед ним в эпилептическом моргании сбоящего фонаря. Плотная до этого момента тишина наполняется неприятным назойливым шепотом, неразборчивым и некомфортным, как будто лежишь при смерти а вокруг шепчется толпа людей. Слишком громко, чтобы игнорировать, но слишком тихо, чтобы разобрать. “Может с нами поделитесь?” — выдает еле цепляющийся за реальность мозг Ульмана классическую фразу школьной учительницы из далекого довоенного прошлого.       Сознание заполняет не страх, но удушающая неопознанная тревога, и если бы он мог шевелиться, его бы, наверняка, трясло, как старый дизельный генератор. Спартанец замер в ступоре, тело будто парализовало, стопы прилипли к шпале, мышцы напряжены до боли, пополам с шепотом в ушах шумит кровь. Руки висят вдоль тела и по ощущениям заледенели. Шпалы в мелькающем свете расплываются, превращаясь в туманные еле различимые полосы. Шепот набирает громкость, но не становится разборчивее.       Что-то мельтешит перед глазами, вспыхивает ярким рыжим огоньком. Непонятное тепло касается его щеки и плеча, и Ульман отшатывается пытаясь сбросить прикосновение. Огонек перестает мельтешить, но тепло не уходит, оно растекается по холодной ладони правой руки, щекотно поглаживая тыльник потертой перчатки. Тепло тянет руку вперед и заклинившее тело снова отмирает, подается за ним. Ульман делает шаг, промахивается мимо шпалы и запинается. От неожиданной встряски мышцы расслабляются, отпуская боль, пальцы, вернувшие возможность двигаться рефлекторно сжимают тепло. Тоннель снова обретает очертания, шепот становится тише и уже не так навязчив, тьма как будто растворяется в свете маленького огонька зажигалки. Философ ведет его сквозь отступающий мрак и расходящиеся в стороны рваные тени, немного напоминающие людей.       Ульман сжимает чужую руку сильнее, чувствуя как согревается собственная, и, не отрываясь, следит за успокаивающим огоньком.