«Наруто спасает мир, Нацука — терпит и осуждает»

Где-то в глубине леса. Туман уже отступил, уступив место тихому шелесту листьев и редким птичьим голосам. Воздух пахнет сырой землёй и свободой. Забуза шёл, опираясь на плечо Хаку. Его дыхание было тяжёлым, но ровным — дыхание живого человека, а не загнанного зверя. На его одежде не было новой крови — только старая, его собственная. Кровь Гато он оставил далеко позади, на том самом мосту. Он остановился, и Хаку замер рядом, всё ещё насторожённый, всё ещё готовый стать опорой или щитом. Забуза: — Хаку... Давай начнём новую жизнь. В его голосе не было привычной хриплой насмешки.Только усталость и что-то новое, непривычно прямое. Хаку вздрогнул и поднял на него глаза. В них отразилось непонимание, потом — тихая, сдерживаемая волна надежды, такой сильной, что от неё перехватило дыхание. Хаку: — Забуза-сан... Забуза с лёгким, почти неуловимым вздохом, глядя куда-то в кроны деревьев: — Как не хотелось бы это признавать... но это письмо... этот «Кагери»... дал нам шанс, которого у нас не было. Он медленно, почти нерешительно, снял руку с плеча Хаку и вместо этого положил её ему на голову. Не похлопал, не потрепал — просто положил, тяжёлую и тёплую. Это был жест, не принадлежавший ни хозяину, ни наёмнику. Жест, у которого нет названия. Забуза тише: — Ты не орудие. Ты... ты живешь. И я... я тоже жив. Пока что этого достаточно. Будем разбираться с остальным... позже. Хаку не ответил словами. Он просто чуть наклонил голову, прижимаясь к этой тяжёлой ладони, и закрыл глаза. По его грязным щекам, смешиваясь с пылью и ссадинами, покатилась одна-единственная, чистая слеза. Это была не слеза боли или страха. Это была слеза облегчения. Слеза начала. И они стояли так среди деревьев — двое потерянных солдат, чья война наконец-то закончилась. Не победой и не поражением, а выбором. Впереди был не расчётный счёт, не контракт и не мост смерти. Впереди был просто лес, дорога и новая, непривычная тишина, которую предстояло научиться слушать. Забуза снова заговорив, уже более привычным, сдержанным тоном: —;Ладно. Хватит стоять. Нужно найти воду и сменить повязки. И придумать, как жить дальше... без чьих-либо писем. И они пошли дальше, шаг за шагом, уходя вглубь леса и вглубь своего нового, непредсказуемого будущего. Вместе. Флешбек. Утро, за несколько дней до боя на мосту. Тёплый ветерок шевелил листву на краю леса, где Хаку собирал последние лечебные травы для Забузы-сана. В кармане его простой одежды лежали уже собранные коренья — два странных, шумных мальчика из Конохи помогли найти самые ценные из них. Их болтовня о «вере в друзей» ещё отзывалась в его ушах лёгким, непонятным эхом. Именно в этот момент из-за деревьев вылетел камень. Небольшой, гладкий, он со звоном ударился о ствол рядом с Хаку. Не атака — послание. К камню был привязан свёрнутый в трубочку, плотный лист бумаги. Сердце Хаку пропустило удар. Он огляделся — ни души. Только шелест листьев. Осторожно, как сапёр с миной, он подошёл, взял камень и развязал бечёвку. «Здравствуй, Хаку...» Он читал медленно, вначале с настороженным любопытством. Незнакомец знал его имя. Значит, следил. Возможно, враг. Но уже к третьему абзацу лёд стал нарастать у него внутри. «...холодному мосту... твоя жизнь оборвётся...» Его пальцы непроизвольно сжали бумагу. Это была не угроза. Это было... предсказание. Холодное и безошибочное. А потом — слова о Забузе-сане. «Его последние мысли будут не о ненависти... а о тебе. Он назовёт тебя тем, кем он дорожил больше всего...» Воздух словно вырвали из его лёгких. Он отшатнулся, прислонившись спиной к тому же дереву. Сердце колотилось где-то в горле, дико и больно. Этого не мог знать никто. Этого он сам боялся даже надеяться. Это была его самая тайная, самая стыдная и самая дорогая мечта — быть для господина не просто инструментом, а... кем-то важным. Тем, о ком вспоминают в конце. Слёзы навернулись на глаза сами, горячие и предательские. Он прочёл строку про «сломанное орудие» и резко вытер лицо рукавом, но они текли снова. Эти слова били прямо в самую глубокую трещину его души. «Ты не орудие, Хаку. Ты — ребёнок, который заслуживает жизни.» Он закрыл глаза, сжимая письмо так, что бумага хрустнула. Кто бы ты ни был, Кагери... зачем ты это делаешь? Зачем даёшь такую надежду и тут же рисуешь такую ужасную картину? Он дочитал до конца. До предложения предать Гато первыми. До призыва спасать жизни. До шанса. Мгновение он просто стоял, пытаясь перевести дух. Мир вокруг — солнечный, зелёный, пахнущий травами — вдруг показался ему хрупкой декорацией перед тем самым «холодным мостом». Хаку шёпотом, в пустой лес: — Забуза-сан... Он... он назвал бы меня...? Он не мог в это не верить. Слишком много деталей было верно. Слишком больно было это читать. Это было похоже на правду. Самую страшную правду. Он медленно, с невероятной осторожностью, разгладил смятый лист, сложил его и спрятал за пазуху, прямо у сердца. Там, где уже поселился ледяной ком страха и жгучее пламя новой, опасной надежды. Его решение созрело мгновенно, твёрдо и безоговорочно. Хаку вслух, уже тише, но с непоколебимой решимостью: — Я должен показать это ему. Я должен. Даже если он разгневается... даже если накажет. Он должен знать. О предательстве. О... о мосте. Обо всём. Он взял свою корзину с травами, но его мысли были уже далеко. Он шёл обратно не как послушный сборщик, а как вестник, несущий самую важную весть в своей жизни — весть об их возможной гибели и, парадоксальным образом, об их возможном спасении. Лицо его было ещё влажным от слёз, но в глазах, обычно таких печальных, теперь горел новый огонь — огонь того, кто внезапно увидел выбор там, где раньше видел лишь судьбу. Ночь. Лагерь в лесу. Забуза сидел, прислонившись к дереву, забинтованные руки лежали на коленях. Боль отступила до терпимого фона, оставляя место усталой ясности. Хаку молча поднёс ему чашку с отваром, и в его движении была непривычная осторожность, почти робость. — Господин, — тихо начал Хаку, не поднимая глаз. — Сегодня утром... когда я возвращался... мне передали кое-что. Он протянул не чашку,а смятый лист бумаги. Забуза взял его с привычным недоверием, развернул. Первые строки вызвали лишь презрительную гримасу. «Кагери»... Фантазёр. Шпион. Но чем дальше он читал, тем тяжелее становился воздух вокруг. «...холодному мосту...» «...твоя жизнь оборвётся...» Губы Забузы искривились в беззвучном ругательстве. Глупость. Дешёвая попытка запугать. А потом он дошёл до слов о себе. «Его последние мысли будут не о ненависти... а о тебе. Он назовёт тебя тем, кем он дорожил больше всего...» Всё внутри Забузы сжалось в ледяной, яростный ком. Это была атака. Не на его жизнь, а на его гордость, на его самое уязвимое место. На ту тихую, непризнанную связь, о существовании которой он сам себе боялся думать. Кто-то видел. Кто-то знал. И использовал это как оружие. — Чушь, — хрипло вырвалось у него. Он смял письмо в кулаке. — Ложь! Блеф! Чья это ловушка, Хаку? Конохи? Гато? Говори! Хаку вздрогнул, но не отступил. В его глазах, полных мольбы и того самого страха, который Забуза только что прочёл на бумаге, не было лжи. — Я не знаю, господин. Его не было видно. Но... но как они могли знать... о... — ЗАТКНИСЬ! — рявкнул Забуза, вскакивая. Раны дёрнулись болью, но адреналин ярости был сильнее. — Ты что, поверил в эту детскую сказку? В эти слюнявые сантименты?! Ты — орудие! Моё орудие! И ничего больше! Он отшвырнул смятый комок в темноту леса и, тяжело дыша, отвернулся. Молчание повисло густое, как смола. Он не видел лица Хаку, но чувствовал его взгляд на своей спине — взгляд, полный той самой веры, которую только что пытался растоптать. Через некоторое время. На опушке, вдали от лагеря. Забуза стоял один, под бледным полумесяцем. Его силуэт, угловатый и напряжённый, резко вырисовывался на фоне ночной чащи. В руке он сжимал не кунай, а тот самый, скомканный лист, который сам же и выбросил. Он не мог выбросить это из головы. «Этот жадный человек предаст вас...» — вот это. Вот это звенело в ушах правдой, грязной и циничной, в которую он верил куда больше, чем в предсказания о смерти. Гато был мусором. И мусор имеет привычку липнуть к ботинкам и предавать. Он с силой разжал пальцы, разгладил бумагу на колене, снова пробежался по строчкам. Злоба и ярость кипели в нём, но под ними, как холодное дно под бушующей поверхностью, шевелился страх. Не страх смерти — он смотрел ей в лицо слишком часто. А страх того, что в этих строчках может быть правда о нём самом. О том, что он чувствует. О том, что он может потерять. — Чёрт! — прошипел он сквозь зубы так яростно, что даже ночные птицы смолкли на миг. — Что за чушь собачья! Его кулаки сжались снова, до хруста в костяшках. Глаза, полные этой гремучей смеси ярости, ненависти и непрошенного страха, горели в темноте, как угли. Он ненавидел это письмо. Ненавидел того, кто его написал. Ненавидел правду, которую оно вскрыло. Но больше всего в этот момент он ненавидел саму мысль о том, что «холодный мост» может оказаться не метафорой, а местом, где сбудется самая слабая, самая человеческая часть его самого — та часть, которая дорожила мальчиком с печальными глазами больше, чем когда-либо осмелилась бы в этом признаться. В такой напряжённой, бурлящей тишине, под взглядом безразличной луны, ночь медленно, но неумолимо подходила к концу. А с рассветом должна была прийти битва. И теперь Забуза шёл на неё не только с мечом, но и с призраком чужого пророчества, засевшим у него в голове. Идеально. Это логичный переход — им нужен был отдых для ран, а потом — движение, чтобы уйти подальше от любых возможных преследователей. Вот этот короткий, но важный эпизод.

___

Несколько дней они провели в глухом уголке леса, в полуразрушенном охотничьем домике, который нашёл Хаку. Время текло медленно, наполненное тишиной, прерываемой лишь шорохом перевязок, потрескиванием костра и редкими, короткими словами. Забуза восстанавливал силы. Его раны, хоть и не смертельные, были серьёзны. Хаку ухаживал за ним с привычной, безмолвной преданностью, но теперь в его движениях не было отчаяния «орудия», боящегося сломаться. Была спокойная забота. Они не говорили о будущем. Будущее было слишком хрупкой, новой вещью, к которой нужно было привыкнуть. Они просто существовали. Забуза молча размышлял, глядя в потолок, а Хаку ловил рыбу в лесном ручье и впервые за долгое время замечал, как свет играет на воде. Но задержка не могла быть вечной. Мир за пределами их маленького убежища не стоял на месте. Чужие ниндзя, охотники за головами, просто любопытные — кто угодно мог наткнуться на их след. На четвёртое утро, когда первые лучи солнца пробились сквозь туман, Забуза поднялся с самодельных носилок и потянулся, хрустнув костяшками пальцев. Боль была уже глухой, фоновой. Забуза без предисловий, глядя на Хаку, который уже собрал их скудные пожитки: — Всё. Отлёживаться больше нельзя. Пора в путь. Хаку кивнув, протягивая ему посох, срубленный с молодого дерева: — Куда мы пойдём, Забуза-сан? Вопрос был не о направлении на карте, а о чём-то большем. Забуза взял посох, оперся на него и посмотрел в глубь леса, куда не вела ни одна тропа. Забуза бросив короткий взгляд через плечо, туда, где остался мост и их прошлое: — Туда, где нет мостов. А там... посмотрим. «Маленький шаг к новой жизни», как говорилось. Шагать — так шагать. И они пошли. Не бежали, не крались как дикие звери, а просто пошли. Два силуэта, растворяющиеся в зелёной чаще, унося с собой груз прошлого и зыбкое, но настоящее семя будущего, которое они теперь должны были вырастить сами. Так в письме было эти слова которые получил Хаку. ^« Здравствуй, Хаку. Неважно, кто я, но можешь звать меня Кагери. Я пишу тебе, зная о тебе чуть больше, чем должна. Как и откуда — не важно. Можешь считать, что я просто всё о вас прочла. Прошу, дочитай до конца. Верить или нет — решать тебе. Я, возможно, знаю, что должно случиться. Ты — мальчик с добрым сердцем и печальными глазами, обладающий удивительной силой, но не знающий, куда её приложить. Ты веришь, что твоя ценность — в том, чтобы быть орудием в руках другого человека. И этот путь приведёт тебя к холодному мосту, где твоя жизнь оборвётся, защищая того, кого ты называешь своим господином. Твой господин, Забуза Момоти, тоже умрёт на том мосту. Его последние мысли будут не о ненависти к этому миру, а о тебе. Он назовёт тебя тем, кем он дорожил больше всего, и пожалеет, что не сказал этого раньше. Ваша связь — это не связь орудия и хозяина. Это связь отца и сына. Разве орудие плачет по хозяину? Разве хозяин плачет по сломанному орудию? Нет. Так плачут только по близким. Ты не орудие, Хаку. Ты — ребёнок, который заслуживает жизни. Твоя сила — это дар, чтобы защищать жизни, а не отнимать их. Твоя доброта — это сила, которая куда ценнее любой техники. Я предлагаю тебе и Забузе выбор. Страна Волн обречена, если вы продолжите служить Гато. Этот жадный человек предаст вас, как предавал всех до этого. Вместо этого — начните новую жизнь с чистого листа. Где-то, где вы сможете жить обычной жизнью. Ваш путь был трудным и тернистым, так разорвите эти старые связи и начните строить новую жизнь. Не заставляй Забузу прожить свои последние мгновения в одиночестве и сожалении. И не обрекай себя на судьбу «сломанного орудия». Ваша судьба — в ваших руках. Вы можете быть лучше. Совершите доброе дело — сделайте маленький шаг к новой жизни, спасая другие жизни. Оборвите связь с Гато, который предаст вас в любой момент, и ответьте ему тем же, оставив всё на том самом мосту. Судьба даёт вам шанс. Воспользуйтесь им. Тот, кто верит в ваше лучшее будущее, Кагери.»

.....

(Так а то как он его получил то так.) Флешбек. День отъезда Наруто в Страну Волн. Незадолго до того, как команда 7 должна была собраться у ворот, Нацука создала клона-тень. Он был замаскирован под сгорбленного старика с безобидным лицом и тростью. Клон дождался момента, когда Наруто один подходил к месту сбора, и засеменил навстречу. Старик клоун, хриплым, старческим голосом: — Внучок, постой! Я тут послушал, вы едете в Страну Волн? Наруто настороженно, но без злобы: — Да, а что? Старик притворно вздыхая, доставая из-за пазухи аккуратно сложенный лист: — А такое дело... Там, на опушке у большого озера, живёт мой внук. Красивый такой, с длинными тёмными волосами. Он собирает лечебные травы. Если судьба вас сведёт — просто отдай ему это письмо. А если нет — и ладно, не ищи специально. Мы с ним... давно не виделись. Поссорились. Он гордый. Может, подумает, что письмо с неба упало. Пусть думает. Не обязательно, чтобы знал, что это от старого дурака. Наруто покосился на конверт, потом на старика. Его лицо выражало лёгкое недоумение, но в глазах не было подозрения — только привычное любопытство. Наруто: — Ладно, старик, будь по-твоему. Если увижу — передам. Не за что! Он взял письмо и сунул его в свой потрёпанный оранжевый рюкзак. Старик кивая, уже отворачиваясь: — Спасибо, внучок... Доброго пути. Клон зашагал прочь и,свернув за угол, растворился в клубе дыма от чужой трубы. Нацука дома, у окна, наблюдая за тем, как команда 7 уходит за ворота: — Если моё первое письмо сработало... то это — что, письмотерапия? Как у Наруто его «Нарутотерапия»? — Она тихо усмехнулась про себя. — Да, это же классно. Писать красиво я умею, это точно. И подбирать слова — тоже. Куда лучше, чем болтать. В прошлой жизни я всегда любила писать больше, чем говорить. Она отвернулась от окна, её мысли уже бежали вперёд. —Это же второе письмо будет. А если сработает и в этот раз... может, нужно будет написать третье. О том, что будет на экзамене... Хотя... может, и нет. Он уже старый, этот Третий. Да и Цунаде... Чтобы она вернулась, нужно, чтобы мы с Сакурой стали сильнее. Чтобы было ради кого возвращаться... Ладно. Пора. (А письме Наруто отдал так, просто в тот день когда встретил Хаку он и не думал кто он но вспомнил старика и создал клоуна и отправил его за его след привезла к камню письмо и кинул в Хаку и исчез.)