Мать моего друга

«Неизвестные коэффициенты необходимо определить так, чтобы левая и правая части равенства были равны друг другу при любом значении X…» Олег в сердцах потирает виски и с крайне тягостным вздохом прислоняется к ближайшей стене родного — уже почти три месяца как — «Политеха». «Спасибо, что не шарага», — флегматично, без особых восторгов заявила матушка, увидев в списке поступивших его фамилию. Андреев. И вроде бы обычная вполне себе фамилия: десятки, а то и сотни людей спокойно гуляют с такой по Питеру. Но нет… Лоб щекочет противная испаринка — выступившая не то от духоты, не то от не самых приятных дум. Олег предпочитает немедленно её нейтрализовать. Нет. Нет ему ни счастья, ни свободы, ни покоя. Ведь он — внук самого Юрия Андреевича Андреева, автора многочисленных научных монографий (в области физики, филологии и ещё чёрт знает чего) и просто некогда безумно уважаемого в их городе человека! Дедушка умер, когда Олегу едва исполнилось одиннадцать. Мальчик запомнил его строгим, выдержанным, прямым — живущим по чётко выстроенному в собственной голове своду правил, которым непременно должны были подчиняться все вокруг. А он, Олег, — в первую очередь. Так всегда говорила мать. Впрочем, сама она сына частенько щадила: про тройки в дневнике дедушке Юре не рассказывала и на «легендарные» семикилометровые променады по морозу с ним не отпускала — категорически. Наверное, это и можно было считать той самой материнской любовью. На лицо просится тёплая, невольная улыбка. Нет, мама у него, безусловно, хорошая. Подумаешь — «кнутом» пару раз прилетало. А «пряники» доставались не так часто, как хотелось бы. Олег почти не сердился. Понимал — с годами лишь по-настоящему начал понимать, — как нелегко ей приходится. Папа-то уже много лет как покинул белый свет, оставив мать одну разбираться со всеми тяготами. И она разгреблась. Не сломалась. Бизнес свой завела — в области комиссионных магазинов и ломбардов, — сына вырастила хорошего, умного… вроде бы. Сдать бы ещё этот вышмат грёбаный — и вообще можно было бы вешать на доску почёта. — Я ему говорю: это говно, а не провод! Если ты его подключишь — со всеми, блять, родственниками в раю повидаешься! Вызывающе громкий — не смех даже, а гогот — сперва доносится до сознания. А уже мгновением после, Олега едва не сшибает с ног тощее, высоченное, нечто — перепачкавшее жиром от бутерброда все его, твою мать, так старательно печатавшиеся на протяжении всей этой долгой ночи билеты. Часть их, издав робкий, извиняющийся шелест, красиво и фатально летит на бетонный пол. — Блять! — сокрушённо, сквозь массу хлеба и дешёвой колбасы во рту, констатирует «столб», кажущийся сейчас невероятно грозным — то ли из-за роста, то ли из-за явно не первого года, проведённого в этих стенах. — Заебала мелочь пузатая! Ловко сунув остатки «непревзойдённого кулинарного шедевра» в руки стоящему рядом товарищу, парень в мгновение ока опускается на корточки и — к великому удивлению Олега — принимается своими длиннющими, будто способными обнять весь белый свет, руками сгребать разлетевшийся ворох в небрежную общую кучку. — Держи! Он торжественно передаёт билеты также опустившемуся на корточки Олегу. И только теперь тот замечает за «недосягаемой», казалось, высотой роста улыбку — широкую, лучезарную, почти ребяческую. А впрочем, кто ещё в его-то юные годы успел обрасти наждачной чешуёй напускной взрослости? И всё же в этой улыбке было что-то особенное — то, чего Олег не замечал у своих одногруппников, слишком рьяно задирающих нос и отчаянно пытающихся казаться важнее, чем они есть на самом деле. Впрочем… возможно, им просто нужно время? — Вышмат родимый? — «столб», как оказалось, успел даже окинуть взглядом билеты. — Зеленский читает, да? Жив ещё старикашка? Он смеётся — кажется, совершенно искренне забавляется, — протягивая руку к отрешённо стоящему рядом товарищу. Невысокий парень-очкарик, чем-то похожий на маньяка, лишь извиняюще разводит руками: не знаю, мол, как вышло. — Саков, ты охуел? Смерти, что ли, моей хочешь? — Стипуха придёт — всё отдам, чего ты? — аки красная девица моргает очкарик. — Не, ну ты видел, какая тварь? — он вновь поворачивается к Олегу, всё это время предусмотрительно не вмешивавшемуся в диалог. — А всё из-за тебя, между прочим. Грозит пальчиком — без особой агрессии, поглядывая на билеты в руках Андреева. — Ещё один, блять… ботаник! — Ничего я не ботаник! — громко возмущается Олег. Не хватало ему ещё и здесь такой клички. — Залесский меня чуть с пары не выгнал, между прочим, — твёрдо говорит и ведь почти не врёт. Разве что не договаривает, что местами впадающий в маразм на фоне профессиональной педагогической деформации старик принял бумажку, валявшуюся под партой, за шпору. — На зачёте теперь три шкуры сдерёт… — О, ты поэтому так обложился? Только тебе это вряд ли поможет, — он подходит, кладёт руку Олегу на плечо — обречённо, почти трагически. — Нет… — А что… ну… поможет? — у Андреева аж в горле пересыхает от напряжения. — Ну… есть один вариант. Они уже шагают по длинному, полумрачному, кишащему бесконечными студенческими криками коридору. — Залесский у нас, пиздец, какой прагматик. Он теорию не любит. Он задачки любит, — наклоняется, а у самого глаза горят озорным, демоническим огоньком. — А задачки у меня в методичке. А ответы… Думаю, мы с Саковым, — он кидает взгляд в сторону, — сможем организовать за одну сосиску в тесте и компотик из нашей столовой! — Одну… а Саков? — на автомате произносит Андреев, лишь секундой позже понимая, в какую ловушку, блять, угодил. Вот говорила же мама со «старшаками» не связываться! — Обойдётся твой Саков! — в сердцах машет рукой невольный «помощничек», стремительно утаскивая Олега в сторону столовой.

***

— То есть сам ты с Украины? — Андреев скорее не спрашивает — обречённо констатирует, флегматично наблюдая за тем, как Влад (а именно так попросил называть себя новый знакомый) за обе щеки уплетает купленное на его, Олеговы, деньги угощение. Сам же Олег ничего здесь заказывать не осмелился: парочка заветренных булочек, явно встретивших не один рассвет на этом прилавке, вызывала скорее тошноту, нежели аппетит, да и к тому же обещала незамедлительно раствориться в бездонном чреве новоиспечённого приятеля. Впрочем, удивляться было нечему. Парень все три долгих года учёбы проживал в общаге, перебиваясь с «Доширака» на горелые пельмени — которые, как выяснилось, при «правильной» прожарке становятся «просто блюдом от шефа». — Беженец, что ли? — Ага. Из родительского дома, — прихрюкивает новый знакомец, не переставая жевать. — Там пиздец был, конечно. Он отряхивает руки и залпом вливает в себя остатки компота — не оставив, как позже выяснится, ни капли. — А тут неплохо, в принципе. Стипуху, правда, хотелось бы побольше. Но ничего — выживаем как-то сообща. Даже прикольно. — Да уж… — Олег поджимает губы. Ему внезапно становится жгуче, невыносимо стыдно: за свои дорогущие кроссовки Nike, вполне обыденно подаренные бабушкой на день рождения; за новый телефон — не айфон, конечно, но тоже весьма крутой, купленный за деньги, отложенные со стипендий; за то, что он, по правде говоря, без проблем мог бы купить Владу хоть десять таких сосисок в тесте — но не станет этого делать. «С такими ребятами осторожнее быть надо», — говорила на ушко маленькому Олегу мама, проходя мимо песочницы, где копошился его приятель Павлуша — сын соседа, уже несколько лет как отбывающего срок в местах не столь отдалённых. — «Дружить можешь, делиться конфетами можешь, но как только почувствуешь, что конфеты для него важнее тебя стали, — уходи. Отрывай. Даже грубо, даже если не хочется. Никогда, никому не позволяй ездить на себе. По согнутой шее, знаешь ли, дурак только не ударит». Олег услышал — и принял это правило как руководство к действию. И честно пытался следовать ему по жизни. Даже если иногда это было ой как непросто. — Как фамилия твоя? — спрашивает он отнюдь не из праздного любопытства. — В «друзья» добавь меня, чтобы потом ответы скинуть. Если, конечно, вы их найдёте. — Да как нехуй делать! — улыбается чёрт — всё так же открыто, обаятельно, ярко. Так, что хочется поверить. И Олег решает поверить. И решает не зря: утром третьего дня, когда Андреев почти утрачивает надежду, в его личные сообщения прилетает синий вордовский файл — плюс голосовое сообщение. «Тут почти все ответы. Ты главное сам посмотри, чтобы хоть малёха быть в теме — Степаныч тоже ведь не дурак». «Спасибо огромное, блин!» — отправляет Олег короткий благодарственный смайлик, ощущая прилив странной, невыразимой, поистине «пацанской» радости — той самой, что бывает у подростка, которого неожиданно приняли в свою «взрослую» тусу. «Если возникнут ещё вопросики — обращайся. Сосискам в тесте мы рады всегда!» Удивительно, но ответы оказались вполне годными. Да, не все из них совпадали с теми, что позже закинули одногруппники в общий чат, и вовсе не факт, что они были правильными на сто процентов, но… Олегу удалось вынести из этой «солянки» что-то более-менее адекватное — и вполне благополучно сдать зачёт. Андреев вполне допускал, что большая часть того, что Влад сбросил ему в том файлике, могла быть откровенной лажей, — но всё равно был от всей души благодарен Череватому. Благодарен Вселенной за то, что у него появился такой взрослый, весёлый, смекалистый друг — который и про преподов всю подноготную выдаст, и по билетам что полезное подскажет, и даже затащит на крутую университетскую тусовку под многообещающим названием «Экватор».

***

— Ну что, Алех… Музыка противно, непривычно долбит по ушам. Нет, Андреев определённо не потащился бы сюда, если бы не эта нагло ухмыляющаяся физиономия напротив, которая в эту минуту собирается «впустить в себя» первый шот. — Да прибудут с нами халява и повышенная стипендия! Резковатая жидкость, отозвавшаяся на языке чем-то цитрусовым и горьким, огнём обжигает горло. Олег никогда не понимал, как людям может нравиться пить. Но сегодня, видимо, так решила Вселенная. И Саков, свинтивший куда-то с новой, неожиданно появившейся девушкой. Остаётся надеяться, что Владос оценит его благородный порыв — и зауважает после этого дня ещё сильнее. И, быть может, даже перестанет называть «пузатой мелочью». Хотя… тут, пожалуй, Олег всё-таки погорячился.

***

— Адрес… Адрес свой говори, алкота! — скорее требовательно, нежели возмущённо, хлещет по щекам младшего товарища Владислав, почти силком выволакивая его на улицу. — Знал бы, что так будет, — взял бы с собой Сакова. И пусть бы с новой девкой — она и то, небось, держит алкогольный удар лучше, чем… Ай! Январский холодный воздух Влад вдыхает жадно, еле держится на ногах и, кажется, вот-вот блеванёт. И за что ему такое наказание? Мысль, пришедшая в относительно затуманенную алкоголем голову, казалась удачной ровно до тех пор, пока воображение не дорисовало образ отвратно воняющей, во все стороны брызжущей слюной вахтёрши, обещающей пропускать в общежитие «всякую шушеру» исключительно «через её труп». Но трупов Череватому сейчас совершенно не хотелось. Хотелось сплавить уже куда-нибудь эту тушу, чем-нибудь перекусить да завалиться спать без задних ног. Но… Как же, блять, Олег? Бросить — как-то не по-товарищески. Хороший он друг. Дорогой. Мать бизнес, кажись, какой-то сумела построить — не то что его всю жизнь рыготину за алкашом-папашей убирала. Ай. Не хочется даже вспоминать… — Ну скажи уже адрес, будь ты, блять, человеком! — Череватый едва ли не воет волком на луну, как назло удачно выглянувшую на ночном небосводе. Олег тяжело, почти трагически опускается на колени. Лопочет что-то невыразительное. И наконец выдаёт: — Варшавская… дом восемнадцать… квартира сорок один… Дорога проходит почти без происшествий. Олег, конечно, пару раз выплёскивает всё содержимое своего желудка наружу — в целлофановый пакетик, великодушно одолженный водителем, — под шквал его же возмущений, матов и обещаний высадить прямо в сугроб. — Разорюсь я, нахуй, с тобой! — ворчит таксист, пересчитывая последние, оставшиеся в кармане копейки. — Пятихатку теперь торчишь мне, понял? Череватый крайне грозно тычет пальцем в Олега, который уже дрыхнет аки младенец у него на плече. — И за обратный путь — тоже. Андреев лишь лепечет что-то невнятное и всё равно не просыпается. — Вставай давай, жертва пары шотов текилы! На горбу, что ли, я тебя тащить должен? Впрочем, «на горбу» так и выходит. Спасибо, что Олег хоть как-то помогает ногами — усилием воли обоих они всё же доковыливают до второго этажа. — Сейчас, сейчас закончатся наши страдания, — успокаивает скорее себя, чем вновь выпавшего из реальности товарища, Владислав, нажимая на звонок изящной, со вкусом отделанной металлической двери. Дверь открывается почти сразу. И Череватый видит её. Невысокую, тёмненькую, не толстую и не худую — лет сорока или около того. Растрёпанную, растерянную, даже напуганную. Красивую, блять, настолько, что захватывает дух. И у него захватывает. И у прекрасной незнакомки, наверное, тоже — от аромата разлагающейся алкогольной продукции, исходящего от любимого сыночки непередаваемым амбре. — О Господи… Не говоря больше ни слова, женщина затаскивает Олега в квартиру, тем же уверенным, безапелляционным движением усаживая его на стоящую возле двери банкетку. — Олег, ты слышишь меня? Ты пил? Она обхватывает его дурную, патлатую голову ладонями, пытаясь выловить ответ во взгляде, застланном пеленой алкоголя. Забавная. — «Пил» — это слишком громко сказано, хозяйка! — усмехается Владислав, опираясь о косяк всё ещё открытой двери. — Так, пару шотов опрокинул. Ну совсем не умеет пить! — Да что же это такое-то?! — продолжает сокрушаться женщина, опускаясь на корточки и принимаясь спешно стягивать с сыночки обувь. — А ты тоже! Хорош, дружочек! Её большие, изумрудные — на первый взгляд такие безобидные и растерянные — глаза неожиданно впиваются в молодого человека с неистовым, яростным, поистине адовым огнём. И этот огонь уже разливается где-то ниже пояса приятной, весьма недвусмысленной лавой. — А то знаю я вас! — продолжает она. Череватый решает помочь и живо опускается рядом. Краешком глаза — совершенно случайно — отмечает волнующую прелесть её обнажённых (по крайней мере, до колен) ножек в этом дурацком цветастом халатике, удивительно похожем на тот, что таскает дома, в Старобельске, его мама. — Небось, рюмку ему через край наливал, да ещё и подначивал. Любите вы порядочных, умных мальчишек на сторону б…блудства затягивать! — Блять! — сидящий на корточках Череватый едва ли не плюхается на твёрдый и явно недешёвый паркет. — Извините, хозяйка, а что это за сторона такая? Интересно вот теперь там побывать… — Молодой человек! Она поднимается на ноги, и Владислав получает чистейшее эстетическое удовольствие, разглядывая эту женщину снизу вверх. Но мычащие, крайне подозрительные звуки, раздавшиеся совсем рядом, не позволяют ему в полной мере насладиться открывшимся видом. — В ванную его — быстро! — Сейчас всё будет, хозяйка, — озорно подмигивает Череватый, ловким движением закидывая друга на плечо. Женщина тут же ориентируется, подхватывает сынулю под другую руку. — Потерпи, потерпи ещё немного, Олег. Мать хоть пожалей… и паркет.