Между светом и пламенем

Ночь полнолуния наступила с неестественной, звенящей тишиной. Воздух в ангельских чертогах был натянут, как струна, готовый лопнуть от первого же неосторожного звука. Феликс стоял в своём покое, уже облачённый в лёгкие, удобные для путешествий одежды, а не в церемониальные одеяния. Решение созрело в нём, как тяжёлый, горький плод, и теперь его оставалось только сорвать. Или дать упасть самому, разбив всё вдребезги. Он знал, куда идти. Не на край миров. Слишком пафосно, слишком… окончательно. Он выбрал нейтральное, но не лишённое смысла место — «Сад Разбитых Зеркал», заброшенную ангельскую оранжерею, где магические зеркала, когда-то служившие для наблюдения за другими мирами, давно потускнели и покрылись трещинами. Теперь они лишь отражали обломки прошлого и искажённые фрагменты настоящего. Место, где ничто не было цельным. Идеально для того, что ему предстояло сделать. Сынмин ждал его у северного входа в сады, как они и договорились, для «предсвадебной прогулки при луне». Феликс видел его силуэт в лунном свете — прямой, беззаботный, полный ожидания чего-то простого и хорошего. У Феликса перехватило дыхание от внезапной, режущей боли. Он закрыл глаза на секунду, вобрал в себя этот образ, этот последний миг неведения, и сделал шаг вперёд. — Фели! — Сынмин обернулся, и его лицо озарила привычная, солнечная улыбка. — Я уже начал волноваться, думал, портные замучили тебя окончательно. — Нет, — голос Феликса звучал приглушённо, но твёрдо. — Со мной всё в порядке. Пройдём? Они двинулись по аллее, усыпанной серебристой лунной пыльцой. Сначала Сынмин говорил о пустяках — о новом поставщике конфет, о смешном случае с его младшей сестрой. Феликс молча кивал, впитывая каждое слово, каждый смех, как осуждённый — последние звуки свободного мира. — Ты сегодня какой-то… тихий, — наконец заметил Сынмин, останавливаясь у фонтана, чьи воды отсвечивали в треснувших зеркалах вокруг. — Что-то случилось? Момент настал. Феликс почувствовал, как внутри него всё замирает, а потом срывается в стремительное, неудержимое падение. — Сынмин. Мне нужно тебе кое-что сказать. И… я боюсь, что после этого ты больше никогда не захочешь со мной разговаривать. Улыбка на лице Сынмина не исчезла, но замерла, стала неподвижной, как маска. — Звучит серьёзно. Говори. Мы же всё можем обсудить, правда? «Нет, — подумал Феликс с ледяной ясностью. — Этого обсудить нельзя. Это можно только принять или отвергнуть». — Помнишь демона? Хёнджина? Лицо Сынмина стало каменным. Веснушки резко выделились на внезапно побледневшей коже. — Помню. Как можно забыть этот цирк? Но ты же… мы же договорились, что это кончено. Его выдворили, а мы… мы объявили помолвку. — Он не кончил, — прошептал Феликс, глядя не на него, а на своё отражение в треснувшем зеркале — раздробленное, изломанное. — Он… появился снова. Не для скандала. Он… дал мне время. Чтобы подумать. — Подумать? — голос Сынмина потерял всю свою теплоту, стал ровным и опасным. — Подумать о чём, Феликс? О нём? После всего, что он натворил? После того, как он напугал тебя до полусмерти? — Он напугал меня, да, — согласился Феликс, наконец поднимая на него глаза. В его взгляде стояла такая мука, что Сынмин невольно отступил на шаг. — Но потом… потом он показал мне другую свою сторону. Ту, которой, возможно, и сам не знал. Он не оправдывался. Не требовал. Он… ждал. И пытался. Пытался быть не бурей. — И что? Ты поверил? — в голосе Сынмина зазвучало неверие, граничащее с издёвкой. — Ты поверил демону? Принце Тьмы, который только и знает, что ломать и жечь? Это игра, Феликс! Он играет с тобой, как кот с мышкой! — Возможно, — кивнул Феликс. Его собственная покорность этой мысли пугала его. — Возможно, это игра. Но я… я не могу просто отмахнуться. Потому что то, что я чувствую, когда думаю о нём… это не страх. Уже нет. В саду воцарилась тишина, которую не нарушал даже шёпот ветра. Сынмин смотрел на него, и в его добрых, всегда ясных глазах бушевала буря — гнева, боли, предательства. — А что ты чувствуешь, когда думаешь обо мне? — спросил он тихо, и этот шёпот был страшнее крика. Сердце Феликса сжалось в комок ледяной боли. — Я чувствую теплоту. Безопасность. Дружбу. Любовь… но такую спокойную, Сынмин. Такую… привычную. Как тёплый плед в холодный день. И я так благодарен тебе за это. Благодарен всем сердцем. Но… — Но тебе этого мало, — закончил за него Сынмин. Его голос был мёртвенно-спокойным. — Тебе нужны его бури. Его драмы. Его яды. Ты хочешь, чтобы тебя ломали, разбивали и собирали заново, вместо того чтобы просто… быть счастливым. С обычным парнем. Со мной. — Это не так! — воскликнул Феликс, но тут же остановился, потому что это было неправдой. Отчасти это было именно так. — Я не знаю, чего я хочу! Но я знаю, что если я выйду за тебя, не разобравшись в этом… я предам нас обоих. Ты заслуживаешь того, кто будет любить тебя всей душой, без сомнений и теней в сердце. А я… я уже не могу дать тебе такую любовь. Во мне поселилась тень, Сынмин. И я должен либо принять её, либо изгнать. Но я не могу привести её в наш дом. Сынмин отвернулся. Его плечи вздрогнули. Когда он снова заговорил, его голос был надтреснутым. — Так это и есть твой выбор? Между «тенью» и мной? После всего, что было между нами? После всех этих лет? — Я не выбираю между вами, как между вещами! — голос Феликса сорвался. — Я выбираю… какую правду себе рассказать. Твоя правда — это свет, покой, дом. Его правда… это бездна, риск, неизвестность. И часть меня… большая часть, чем я думал… хочет шагнуть в эту бездну. Просто чтобы узнать, что там. Даже если это убьёт меня. Он сделал паузу, пытаясь собрать в кучу разлетающиеся осколки своих мыслей. — Я не прошу тебя понять. Я не прошу прощения. Я лишь говорю тебе правду. Потому что ты заслуживаешь правды больше, чем кто-либо. И потому что я… я не могу жить во лжи. Не с тобой. Сынмин долго молчал, глядя на свои руки. Когда он поднял голову, в его глазах уже не было ни гнева, ни боли. Была лишь бесконечная, всепоглощающая усталость. — Что теперь? Ты отказываешься от помолвки? Прямо сейчас, за день до официального оглашения всему свету? — Да, — выдохнул Феликс, и с этим словом с его плеч словно свалилась тонна камней, оставив лишь ледяную, пустую лёгкость. — Я не могу идти на церемонию. Это было бы кощунством. — И что ты будешь делать? Побежишь к нему? В объятия своего разрушителя? — Не знаю, — честно признался Феликс. — Сначала… сначала я должен поговорить с ним. Окончательно. Без иллюзий. Сынмин кивнул, медленно, как будто его голова была сделана из свинца. — Хорошо. — Он сделал шаг назад, создавая между ними невидимую, но непреодолимую дистанцию. — Тогда давай закончим это здесь. Я не буду тебя отговаривать. Не буду умолять. Ты сделал свой выбор. Как бы он меня ни ранил. — Сынмин, прости… — Не проси прощения, — резко оборвал его Сынмин. В его глазах блеснули слёзы, но он не дал им упасть. — Прощение ничего не изменит. Ты выбрал свою драму. Я… я выберу своё достоинство. Наша помолвка расторгнута. По твоей инициативе. Я позабочусь, чтобы новость распространилась с минимальным ущербом для твоей репутации. Ради старых… ради нашей дружбы. Он повернулся, чтобы уйти, но на последнем миге задержался. — И знай, Феликс. Если он сломает тебя… не приходи ко мне склеивать осколки. У меня не получится смотреть на них, не вспоминая, почему они разбились. И он ушёл. Не побежал, не разбив вдребезги ближайшее зеркало. Просто ушёл, растворившись в лунной дымке аллеи, оставив за собой тишину, полную обломков их общего прошлого. Феликс стоял один посреди Сада Разбитых Зеркал. Его тело била мелкая дрожь, но внутри была странная, выжженная пустота. Он сделал это. Он причинил невыразимую боль самому доброму человеку в своей жизни. И теперь ему некуда было отступать. Оставался только путь вперёд. В ту самую бурю. Он вздохнул и посмотрел на полную, холодную луну. Время иллюзий кончилось. Теперь оставалась только суровая реальность выбора. И тот, кто ждал его, чтобы услышать окончательный ответ.