Может быть

Лето №16

Яхта мягко причалила к мраморному пирсу мыса Бичвуд. Мэтью помог сойти Эйвери с церемонной почтительностью, будто выводил королеву на берег завоеванной земли. Рейчел спрыгнула следом, не вынимая наушников. Дакота поправила взметнувшиеся ветром светлые волосы. Дейзи сошла последней, ощутив под ногами твердые, нагретые досками причала. Воздух ударил в лицо сладким, густым букетом: соль, хвоя, крем для загара. Где-то кричали чайки, а с веранды главного дома доносился безошибочный, раскатистый смех — тот самый, по которому она скучала долгими зимними месяцами. Она поставила ноги на причал, и что-то внутри щелкнуло, встав на место. — Ведите себя прилично, — предупредила Эйвери, бросая через плечо улыбку, в которой светская строгость боролась с материнским пониманием. Дети выпрямили спины, но шаги их не замедлились — они почти бежали по ракушечной тропинке к «Клэрмонту». Дом Синклеров, величественный шале из темного дерева и стекла, стоял, утопая в буйстве гортензий и дикого винограда. Ничего не изменилось. А потом она увидела их. На безупречном газоне перед домом выстроилось все поколение Синклеров. Во главе — Харрис и Типпер, дед и бабушка, столпы клана. Харрис, несмотря на жару, в своей неизменной белоснежной рубашке с закатанными рукавами, стоял прямо, как капитан на мостике. Типпер, в струящемся платье цвета морской волны, смотрела на происходящее с мягкой, всепонимающей улыбкой. Рядом с ними — их дочери. Бесс, статная и гордая, положила руки на плечи своих двойняшек — Либерти и Бонни, стоявших сзади в одинаковых платьях, их медные косы заплетены с безупречной точностью. Кэрри, улыбчивая и чуть более расслабленная, стояла, обнимая за плечи своего младшего, Уилла. А рядом с ней… Рядом с ней был Джонни. И чуть поодаль, как всегда слегка в стороне, — Гат. И он был первым, кто действительно поразил Дейзи. Прошлое лето превратило мальчика в юношу. Он был теперь почти такого же роста, как Джонни, но сложен иначе — шире в плечах, с той скульптурной, четкой мускулатурой, что проступает под темной кожей. Его лицо, всегда носившее отпечаток тихой задумчивости, теперь казалось высеченным из темного ореха — скулы стали выше, челюсть тверже. Он не носил очков, и его карие глаза, обычно прикрытые длинными ресницами, смотрели прямо и спокойно. В своей простой белой рубашке с открытым воротом и темных чиносах он выглядел как инородное, магнетически притягательное тело среди этой блондинистой, выхолощенной элегантности Синклеров и Мейчеров. Индийское наследие, которое он раньше как бы стеснялся, теперь стало его силой, его отличительным знаком. А во главе внуков, чуть впереди Джонни, с безупречной осанкой, стояла Каденс. Первая внучка. Старшая из всего поколения, ей шел семнадцатый год. Она держалась с той особой, чуть усталой ответственностью, что ложится на плечи самого старшего ребенка в большой семье. В своем платье-рубашке стального цвета, с волосами, собранными в тугой, низкий пучок, она казалась одновременно и частью этой семейной картины, и ее строгим куратором. Ее пронзительный взгляд скользнул по подходящим Мейчерам, аналитический, всевидящий. — Они… уже фотографируются? — прошептала Дакота. — Каждый год в первый же вечер, — вздохнула Рейчел. — У нас в последний, у них — в первый. Не меняется. Дейзи замерла. И в этот миг взгляд Каденс встретился с ее взглядом. В нем не было простой радости — там была проверка, мгновенная оценка. Ты все та же? Что привезла с собой в этом году? А потом взгляд Каденс смягчился, почти незаметно. И только тогда Дейзи позволила себе перевести дух и посмотреть на Джонни. Он уже смотрел на нее. Его голубые глаза светились такой немой, безудержной радостью, что щеки Дейзи залились теплом. Но прежде чем он успел пошевелиться, первым движение сделал Гат. Он не бросился вперед, а лишь слегка, почти неуловимо кивнул ей через лужайку. Тихое, солидарное приветствие того, кто тоже всегда чувствовал себя здесь немного посторонним. — Дейз! — крикнул Джонни, и его голос прозвучал громко, звонко, нарушая тихую гармонию семейного портрета. Он сорвался с места, крупно зашагав с газона. Смех вырвался из груди Дейзи сам собой. Она сделала шаг навстречу, и вот он уже перед ней. Его объятие было крепким, пахнущим солнцем, морем и шестнадцатью годами абсолютной дружбы. — Ты здесь! — прошептал он ей в волосы, и его шестнадцатилетний голос звучал уже почти как у мужчины, но в нем еще звенел знакомый мальчишеский восторг. — И ты, — выдохнула она, смеясь. — Меня привезли под конвоем. Позади них фотография была испорчена, но Типпер лишь добродушно покачала головой. Харрис сделал вид, что хмурится, но не смог скрыть улыбку в углу рта. Мэтью уже пожимал ему руку. — Надеюсь, ты привезла с собой хоть каплю терпения, — раздался ровный, чистый голос. Каденс подошла, слегка опережая Миррен, которая уже сияла в ожидании. — Этому балбесу, — она кивнула на Джонни, — его явно не хватило на зиму. — А у тебя, как вижу, запас сарказма только увеличился, — парировала Дейзи, обнимая Каденс. Объятие было быстрым, костистым, но искренним. Каденс была старше, мудрее, и в ее присутствии Дейзи всегда чувствовала себя чуть более собранной, чуть более острой. — К семнадцати годам это обязательный навык, — сухо ответила Каденс, отступая и оглядывая Дейзи. — Ты выглядишь… целой. Хорошо. Затем на нее налетела Миррен — ослепительная, шумная, шестнадцатилетний вихрь в салатовом бикини-топе. И, наконец, Гат. Он подошел последним. — Дейзи, — сказал он просто, и его низкий, спокойный голос был полон тепла. Он обнял ее, и она снова ощутила эту новую, взрослую твердость его объятий, этот запах сандала и океана. — Гат, — улыбнулась она ему. — Ты стал… внушительным. — Стараюсь, — он улыбнулся в ответ, и его карие глаза блеснули. И вот они. Пятеро. Все по шестнадцать, кроме Каденс, которая в свои почти семнадцать была их негласным капитаном, их совестью и одновременно их самым опасным критиком. Они сбились в свой хаотичный круг — Лжецы. Джонни с его безрассудной жизнерадостностью, Миррен с ее ослепительным эгоцентризмом, Гат с его тихой, всевидящей мудростью, Каденс с ее стальным интеллектом и Дейзи… Дейзи, которая была их центром и их тайной одновременно. Джонни положил руку ей на плечо, и его прикосновение, знакомое до боли, вызвало в ней целую бурю чувств — радость, ностальгию, щемящую нежность и что-то еще, острое и тревожное, что она отогнала прочь. — Итак, — сказала Каденс, окидывая их всех взглядом. — Шестнадцатый. Год совершеннолетия для большинства из вас, если не считать мою древнюю персону. Какие у нас планы на катастрофы? Все засмеялись. И в этом смехе, под кронами сосен, в начале их шестнадцатого, самого важного лета, казалось, что возможно все. Было легко забыть, что прошлое лето закончилось не просто так. Что у каждой игры есть правила, а у каждой лжи — последствия. Но сейчас, в этот совершенный момент, они были просто детьми, вернувшимися домой. И лето растягивалось перед ними, бесконечное и полное обещаний. Она не знала, кто начал бежать первым. Может, это был Гат. Может, в его темных, спокойных глазах мелькнула та самая искра — электрический импульс неповиновения, который всегда толкал его к неожиданным поступкам, будто весь мир был для него вечным, молчаливым вызовом. А может, это была Каденс. Возможно, она внезапно вскрикнула — коротко, отрывисто — и сорвалась с лужайки, как будто от невидимой погони. Или, может, это была сама Миррен, которая, не раздумывая, вцепилась в руку Дейзи и рванула вперед, увлекая ее за собой в вихре смеха, пока Джонни наступал им на пятки, и его смех, громкий и беззаботный, звучал так, будто само лето только что взорвалось у них в крови. — Гат, попробуй догони! — крикнула Каденс через плечо, мчась к воде с грацией и яростью загнанного зверя. Позади них голоса взрослых растворились, стертые ветром, собственным учащенным дыханием и ритмичным стуком пяток по мокрой от вечерней росы траве. Они неслись к причалу. Как всегда. Как будто времени не существовало. Как будто ничего не изменилось и не могло измениться. Они выстроились на самом краю потертых временем и солью досок, плечом к плечу, еще задыхаясь, с волосами, взъерошенными ветром. Переглянулись. Улыбки. Молчаливое соучастие, сверкающее в каждом взгляде. Один и тот же импульс, бивший в висках у всех пятерых. И затем, не сговариваясь, не считая до трех, они прыгнули. Вместе. В одежде и в сандалиях, со смехом, застрявшим в глотках. Они бросились в прохладную, темную воду, будто та была убежищем, обещанием, единственно верным ответом на все вопросы. Гат, Миррен, Каденс, Джонни и Дейзи — с сердцами, колотящимися в унисон, и улыбками, замерзшими на лицах в момент падения. Как будто этим прыжком они пытались отменить само взросление. А потом один за другим они начали всплывать. Первым появился Гат, вынырнув с шумным, захлебывающимся смехом, который разорвал водную гладь. За ним — Миррен, фыркая струйкой воды и издавая неразборчивые победные крики. Каденс всплыла молча, зажмурившись, подставив лицо угасающему солнцу, словно впитывая в себя каждый последний луч. Джонни возник тут же рядом, мотая головой, как мокрая собака, и отправляя брызги во все стороны. И, наконец, Дейзи. Она разбила поверхность с громким вдохом, и ее грудь вздымалась, будто барабан, запертый в шкатулке из соленой воды. Каденс поплыла к лестнице причала, где Гат уже подтягивался, чтобы выбраться. Они взобрались по скользким ступеням и рухнули на горячие от солнца доски, позволяя воде стекать с одежды тяжелыми каплями. Их смех смешивался с тихим плеском волн, а слова текли легко — ни о чем и обо всем сразу. — Я нарисовала тебя, — внезапно сказала Миррен, переворачиваясь на спину в воде рядом с Дейзи. Та резко повернула голову, мокрые пряди прилипли к ее щекам. Глаза ее широко раскрылись — в них смешались удивление и что-то беззащитное, детское. — Что? — переспросила она с недоверием. — Не может быть… Миррен кивнула, и в ее улыбке промелькнула неожиданная застенчивость. Она откинула со лба мокрый каштановый локон. — Ты запостила фото в Instagram пару недель назад. В фиолетовом топе. Ты улыбалась, но взгляд был где-то далеко… Мне понравился свет. И это выражение — рассеянное, но счастливое. — А, да… — лицо Дейзи озарилось улыбкой воспоминания. И тогда, не думая, она набросилась на Миррен в воде, обвивая ее мокрыми руками в крепком объятии. — Я так тебя люблю. Спасибо. Правда, спасибо. Миррен ответила объятием с той интенсивностью, на которую способен только человек, слишком долго тосковавший по родной душе. — Я так по тебе скучала, — выдохнула она, словно наконец позволив себе сказать это вслух. — Я тоже. Ужасно, — призналась Дейзи, и ее глаза заблестели от влаги, на этот раз не только от морской соли. — Так здорово снова быть вместе. — Знаю, — улыбнулась Миррен с легкой меланхолией. — Лето без Мейборта и Бичвуда… было бы невыносимо скучным. — Так чем занималась все эти месяцы, что мы не виделись? — оживилась Дейзи. — Кроме рисования гениальных портретов? — Рисовала. Много рисовала… И переписывалась с одним старшеклассником, — призналась Миррен, издавая драматический вздох и частично погружаясь под воду. Дейзи фыркнула и игриво ткнула ее локтем. — Флирт в переписке? И ты мне ничего не сказала, предательница! — она брызнула на нее водой. Миррен отплыла, но не настолько, чтобы перестать ее слышать. — Ну а я… ничего такого интересного. Уроки французского, фортепиано, теннис… Потому что мама сказала «надо». Миррен закатила глаза с полным пониманием. — Звучит как наказание. — И было, — кивнула Дейзи. — Еще пару недель встречалась с парнем, но это определенно не мое. Слишком… предсказуемо. Миррен рассмеялась, запрокинув голову. — «Предсказуемо»? Это на тебя похоже. Ты же всегда ищешь кого-то с искрой. — Абсолютно, — Дейзи снова нырнула, чтобы брызнуть на нее. — Мне нужен кто-то, кто держит в тонусе, а не усыпляет на первом же свидании. Миррен стрелой подплыла к ней. — Что ж, я все еще в этом своем вечном поиске, — призналась она, бросая на Дейзи многозначительный взгляд. — Хотя, между нами, иногда все, чего хочется — это остаться дома с пинтой мороженого и не двигаться с дивана. — И это звучит идеально, — вздохнула Дейзи, откинувшись на спину и глядя в небо. — Кому нужна драма, когда есть сериал и никто не сторожит твое расписание? — Вот именно, — согласилась Миррен. — Но пока что я выбираю летнее безумие. Поездки на остров, спонтанные планы, истории, в которые потом сами не верим. — Значит, миссия на это лето: найти любовь? — предложила Дейзи, прикрывая ладонью глаза от солнца. — Договорились, — широко улыбнулась Миррен. — Миррен… Дейзи собиралась что-то ответить, но тут почувствовала. Твердые, холодные пальцы вцепились в ее лодыжки из глубины. Резко, неумолимо. Она успела издать короткий, захлебывающийся вскрик, прежде чем Джонни выдернул ее из равновесия и с силой погрузил под воду. Мир превратился в вихрь тишины, тьмы и обжигающего холода. Вода хлынула в рот и нос, вырывая из легких пузырьки воздуха. На секунду она не думала. Просто чувствовала. Панику, затем — узнавание. Джонни. А потом она вынырнула. Дейзи всплыла, отчаянно кашляя, выплевывая соленую воду, с волосами, липнущими к лицу, а сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Она подняла глаза и увидела его: Джонни, в паре метров от нее, с той самой широкой, бесстыдной ухмылкой и озорным блеском в голубых глазах, который она знала слишком хорошо. Вода стекала с его подбородка, с плеч, с ресниц. — Джонни, ты идиот! — прохрипела она, обиженная и рассмеявшаяся одновременно. Вот и все! И, не раздумывая, она ринулась на него. Она схватила его за голову обеими руками и потянула под воду, смеясь сквозь брызги. Джонни отбивался, пытался вырваться, но Дейзи вцепилась в его мокрые темные волосы мертвой хваткой, заливаясь смехом, пока они барахтались. Вода вздымалась вокруг них фонтанами. Миррен, наблюдавшая с безопасного расстояния, давилась от смеха. Когда Джонни наконец вырвался, отплевываясь и отряхиваясь, он прищурился на нее. — Ого, не ожидал такого напора, — сказал он, и уголки его губ поползли вверх. — Хочешь войну, Мейчер? Дейзи отпрыгнула назад и шлепнула ладонью по воде, отправив новую волну ему прямо в лицо. — Давай, Синклер, покажи, на что способен. Джонни приподнял бровь, принимая безмолвный вызов. Он приблизился с той небрежной, уверенной грацией, которая была присуща только ему. Дейзи видела его движения, но ей было плевать. Она все еще ликовала от маленькой победы. — Боже, Джонни! — успела выкрикнуть Дейзи между приступами смеха, как раз когда почувствовала, как его руки обхватывают ее талию. Но было уже поздно. Одним ловким, почти отрепетированным движением Джонни поднял ее и отшвырнул. Дейзи на миг полетела по воздуху — солнце ударило в лицо, руки беспомощно взметнулись вверх — а затем шлепнулась в воду с оглушительным всплеском, разбрызгав все вокруг. С другого конца мелководья за ними наблюдала Миррен. Ее глаза следили за парой с тихой усмешкой и еще более тихой, непроизнесенной нежностью. Она едва заметно улыбнулась, когда Дейзи снова появилась на поверхности, отплевываясь и отряхивая мокрые волосы с лица. Джонни же делал вид, что плывет прочь, совершенно непричастный. Дейзи, конечно, не собиралась так легко отступать. Она настигла его сзади с решимостью мстительной русалки, вцепилась в спину, пытаясь утянуть под воду. Они нырнули вместе, в клубке брызг и смеха, борясь не всерьез, а просто ради упоения самой схваткой, ради удовольствия быть рядом, толкаться и пихаться, словно им снова было по двенадцать, и время еще не осмелилось оставить на них свой отпечаток. Миррен следила за ними, ее взгляд был мягким. Там было что-то большее, чем просто игра. То, как они смеялись, даже не говоря ни слова. То, как Дейзи нападала, а он — позволял. То, как они искали друг друга в зеленоватой морской мгле, будто каждый был для другого и самой большой опасностью, и самым надежным убежищем. Им не нужно было давать этому имя. Достаточно было просто смотреть. Когда Дейзи наконец сдалась, с уставшими мышцами и учащенным дыханием, она поплыла обратно к лестнице причала. Облокотилась на теплые деревянные перила, задыхаясь, волосы липли ко лбу, а кожа горела от солнца и соли. Но она улыбалась — широко, по-дурацки, будто в мире все было на своих местах. Джонни последовал за ней, все еще смеясь, его дыхание сбивалось, а взгляд неотрывно был прикован к ней, будто против его воли. — Ты ненормальная, — пробормотал он, подплывая ближе. — А ты идиот, — ответила Дейзи, показав ему язык, прежде чем с разбегу плюхнуться обратно в воду, и эта ее беззаботная грация заставила Джонни только покачать головой и ухмыльнуться еще шире. А со своего места Миррен, ничего не говоря, подумала, что некоторые дружеские связи светятся ярче, чем любой роман. Или, может, самые настоящие романы начинаются именно так — без громких слов, с одной лишь тихой уверенности, что этот человек всегда будет рядом. В радиусе смеха, взгляда, совместного всплеска. Примерно через полчаса они втроем выбрались на берег. Шли по песку медленно, мокрая одежда тяжело обвисала, смех еще висел в воздухе, как мыльные пузыри, не желающие лопаться. Джонни с преувеличенным драматизмом отряхивал волосы, специально обрызгивая всех вокруг, а Дейзи толкала его и шлепала по плечу, перемежая толки нежными оскорблениями. Миррен шла между ними, обняв себя за плечи, и наблюдала за ними со спокойствием, которое бывает только тогда, когда ты находишься именно там, где должна быть. На причале Гат и Каденс уже сидели, свесив ноги над водой. На голове у Гата было накинуто белое полотенце, напоминающее тюрбан, а в руках он вертел что-то — то ли мокрый камешек, то ли ракушку. Каденс наблюдала за их приближением и приветственно подняла руку. — Наконец-то. Я уж думала, вы в морскую капусту превратитесь, — сказала она с полуулыбкой, той самой, что она берегла только для них — наполовину насмешливой, наполовину радостной. Но сцена, ожидавшая их, когда они наконец выбрались из воды, была далеко не такой дружелюбной. На самой сухой части причала, там, где солнце уже успело высушить доски до белизны, выстроились матери. Как строгий приемный комитет. Со скрещенными на груди руками, с приподнятыми бровями. В воздухе висела плотная смесь неодобрения и покорности судьбе. Бесс держала по полотенцу в каждой руке, словно дежурная медсестра. Пенни беспокойным взглядом выискивала, не осмелился ли кто из детей нырнуть в одежде. Кэрри что-то бормотала с виноватой улыбкой, явно меньше озабоченная выговором и больше — самим зрелищем. Но среди них, как центр этого ледяного фронтона, стояла Эйвери. Она замерла посреди причала, словно статуя из самого холодного мрамора Мейборта. Руки скрещены. Линия гут напряжена до предела. Едва Дейзи ступила на мокрые доски, как мать перехватила ее. — Дейзи Мейчер, — произнесла Эйвери тихо, но с той режущей сталью в голосе, которую дочь узнавала безошибочно. — Объясни мне, что, черт возьми, творится у тебя в голове? Прыгать в океан в платье? Дейзи наклонила голову, вся мокрая, дрожащая от холода и адреналина, с волос струилась вода. Но она не опустила глаза. — Привет, мам, — сказала она с невинной улыбкой, пытаясь проскользнуть мимо и схватить полотенце из рук Бесс. — Не дури, — отрезала Эйвери, делая шаг вперед, блокируя путь. — Я и не дурачусь, — парировала Дейзи, уже закутываясь в полотенце. — Это просто вода. — Дейзи, это безответственно. Мы здесь меньше дня, а ты уже… промокла до нитки. — Да ладно, мам, это же Бичвуд, — Дейзи пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал легче. — Разве не для этого мы сюда приезжаем? Но Эйвери не сдавалась. Сдержанная ярость тлела в ее ледяных глазах. — Нет, Дейзи. Не для этого. Я просила тебя вести себя прилично. Подавать пример. Дейзи сжала губы, чтобы не рассмеяться. Миррен наблюдала за ними краем глаза, балансируя на грани истерики. А Джонни, стоявший рядом, тихо тронул ее локоть. — Беги, — прошептал он, и в его голосе прозвучала не шутка, а приказ. Этого было достаточно. За долю секунды Джонни схватил Дейзи за запястье, и они рванули по причалу, поскальзываясь на мокрых досках. За ними, словно по команде, кинулись Миррен, Гат и Каденс — маленькая армия сбежавших подростков. Голоса матерей растворились в воздухе, поглощенные взрывом общего, неудержимого смеха. Рейчел и Дакота, сидевшие поодаль с картами в руках, наблюдали, как промокшая ватага проносится мимо в облаке брызг и криков. Миррен что-то выкрикивала, Джонни грохотал смехом, а Дейзи визжала, словно спасалась от конца света. Капли с их одежды летели во все стороны, оставляя темные следы на сухих полотенцах и пустых шезлонгах. — Даже не думайте бегать в мокром! — донесся сзади голос Эйвери, но он уже терялся в расстоянии. Они высыпали на пляж, ноги вязли в теплом песке. Берег расстилался перед ними, огромный и пустой, золотой на закате, будто расстеленный специально для их побега. Джонни первым рухнул на спину, раскинув руки, тяжело дыша. Мокрое полотенце болталось у него на плече, как знамя капитуляции перед летом. Дейзи упала рядом, на колени. Песок прилип к ее мокрым ногам. Она завалилась на бок, смеясь так, что смех сотрясал все ее тело, вырываясь наружу судорожными, счастливыми вздохами. — Не знаю, что было страшнее, — сказала Каденс, прислонившись к стволу высохшего дрейфующего дерева, — ледяная вода или твоя кипящая мать. — Однозначно мать, — пробормотрел Джонни, не открывая глаз, с блаженной улыбкой на лице. Рядом плюхнулась Миррен, все еще мокрая насквозь. Волосы липли к вискам, мокрая ткань футболки облепила торс. Она вытерла лицо уголком полотенца, затем запрокинула голову и смотрела в небо. Их было пятеро. Мокрые, выдохшиеся, с легкими, полными соленого воздуха, и сердцами, все еще трепещущими от смеха. Какое-то время никто не говорил ни слова. Только дыхание выравнивалось, только волны шептали что-то вечное у самого края берега. Шестнадцатое лето началось. По-настоящему. И где-то в глубине, под восторгом и усталостью, Дейзи чувствовала первый, почти неосязаемый укол тревоги. Словно этот идеальный момент был не началом, а последним вздохом перед прыжком в неизвестность. Но она отогнала эту мысль. Закуталась в полотенце потуже. Посмотрела на Джонни, который приоткрыл один глаз и подмигнул ей. Пока что это было просто лето. Их лето. И этого было достаточно..