Нулевое правило - не влюбляйся

Тишина комнаты была обманчивой. Под тонким одеялом реальности клубился сон — плотный, тёплый, лишённый привычных границ. Она не поняла, как оказалась в пустом тренировочном зале. Воздух здесь был другим: густым, влажным, прогретым, как в парной. И он был здесь. Джекс. Он стоял в нескольких шагах, и между ними не было насмешливой ухмылки, только тихое, заряженное ожидание. Он сделал шаг. И ещё один. Не для атаки. Его движения были медленными, намеренными, как у хищника, знающего, что добыча уже в ловушке. Помни хотела отступить, но ноги не слушались, будто вросли в мягкий, упругий пол. Он остановился так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло, смогла разглядеть мельчайшие детали: капельку пота, скатившуюся по его виску, тень ресниц на скулах, напряжённую линию сжатых губ. Затем он наклонился. Горячее дыхание коснулось сначала её лба — лёгкий, почти неосязаемый ветерок, от которого вздрогнули мелкие волоски на коже. Дыхание спустилось ниже, к закрытым векам, заставив их непроизвольно задрожать. Оно обожгло щёку, скользнуло вдоль линии челюсти к самому уязвимому месту — подъёму шеи, где бешено стучала жилка. Она задышала чаще, грудь тяжело поднималась и опускалась под тонкой тканью её костюма. Его дыхание, как невидимая кисть, скользило по её ключице, обрисовывая её хрупкую дугу, затем опустилось ниже, к впадине у основания горла. Каждое прикосновение этого невесомого, обжигающего потока воздуха было ярче и реальнее любого физического касания. Оно будило кожу, заставляло её гореть, оставляло после себя след — невидимый, но отчётливый, как память о боли. Он молчал. Звуком был только его ровный, чуть сдавленный выдох и её собственное, сбившееся дыхание. Его лицо было так близко, что она видела сужение его зрачков, полную, абсолютную концентрацию на процессе — будто он читал карту её тела по этим невидимым линиям тепла. Дыхание задержалось на миг над местом, где костюм образовывал небольшой вырез. Помни почувствовала, как её собственное тело выгнулось навстречу этому теплу в немом, стыдном вопросе. И тогда он наклонился ещё чуть-чуть. Губы. Не поцелуй. Не страсть. Первое, самое первое, едва уловимое прикосновение. Сухие, чуть шероховатые губы коснулись её кожи ровно там, где секунду назад было его дыхание — в той самой впадине у основания горла, над ключицей. Контакт длился доли секунды. Но в этой доле сконцентрировалось всё: шок от нарушенной дистанции, обжигающая теплота, текстура, мягкость, реальность. Это было не сновидческое, размытое ощущение. Это было ясно, чётко, остро — как укол. И этого оказалось достаточно. Сон, этот хрупкий, перегретый пузырь, лопнул. Тишину комнаты разорвал резкий, сдавленный вскрик, и Джекс, уже полчаса как сидевший на своей кровати, бродя по просторам интернета, оторвался от экрана. Помни, словно от электрического разряда, вырвалась из сна, подняв туловище. Глаза её были широко раскрыты, полны не сонного тумана, а дикого, животного испуга, смешанного с чем-то ещё. Щёки пылали таким румянцем, что казалось, её освещает изнутри аварийная сигнальная лампа. Она судорожно схватилась за голову, впиваясь пальцами в волосы. Мысли, обрывочные, жаркие и стыдные, хлынули лавиной, не давая опомниться. - "Что это было? Горячее дыхание на шее… Его руки, но не для захвата… Свист канатов, превратившийся в шум прибоя… Его улыбка без насмешки, а с… нет, нет, нет… Это же сон! Что за бред?! Дура! Дура! ДУРА! С Джексом… ЧТО?!" Она зажмурилась, пытаясь стереть живые, тактильные воспоминания сна. Открыла – и тут же встретилась с чьим-то пристальным взглядом. Джекс сидел напротив, откинув телефон. Его глаза, холодные и аналитические, будто сканировали её с головы до ног, читая каждый сдвиг мышц, каждый оттенок краски на лице. В уголках его губ играла знакомая усмешка, но в глубине зрачков плескалось недоумение и острое любопытство. – Помни? Боже, что случилось? – она присела на край кровати, положив руку на её вздрагивающее плечо. – Неприятный сон приснился? Слово «сон» прозвучало как обухом по голове. Помни вздрогнула, и румянец, вместо того чтобы сойти, разлился по шее и ушам. Она почувствовала, как взгляд Джекса становится ещё тяжелее, ещё проницательнее. – Всё… всё хорошо, – выдавила она, голос сиплый от невыспанности и смущения. – Просто… кошмар. Глупость. Она резко, почти грубо, стянула одеяло и собралась встать, чтобы бежать в ванную, смыть этот позор с лица холодной водой. И в этот момент в комнате раздался тихий, но отчётливый смешок. Негромкий, сдавленный, но насквозь пропитанный язвительным пониманием. Помни застыла на полпути, чувствуя, как спина становится каменной. Затем, не оборачиваясь, она зашагала к двери ванной, хлопнув ею с такой силой, что задребезжала перегородка. Из-за двери она уловила приглушённые голоса. – Чего ржёшь, кретин? – это был возмущённый, резкий шёпот Рагаты. – Не твоё дело, рыжая, – парировал голос Джекса, ровный, но с опасной игривой ноткой. – Может, ей сны снятся, от которых даже у меня уши горят. Интересно, кто там главный герой? – Заткнись, Джекс! – прошипела Рагата. Помни прислонилась лбом к прохладной плитке, пытаясь унять бешеный стук сердца. «Главный герой…» Мысли снова понеслись в запретном направлении, и она с силой ткнула кнопку душа, обдавшись ледяными струями. Когда она вышла, уже облачённая в свой чёрный, облегающий, как вторая кожа, комбинезон, в комнате царило напряжённое перемирие. Рагата собирала волосы в тугой хвост, бросив на подругу озабоченный взгляд. Лео что-то жевал у окна. Джекс, стоя спиной ко всем, натягивал майку. Но в момент, когда она появилась в дверном проёме, он, будто почувствовав её, обернулся. Его взгляд, быстрый и цепкий, скользнул по ней сверху вниз, задержавшись на долю секунды на линии бёдер, на напряжённых икрах. В его глазах не было утренней насмешки, только холодная, профессиональная оценка и… что-то прищуренное, внимательное. Помни почувствовала, как по спине пробежали мурашки, и она первая отвела глаза, поспешно схватив свою спортивную сумку. – Пойдём, Рагат, – сказала она, не глядя ни на кого. – Посмотрим пары. Они ушли первыми, оставив за спиной гулкую тишину. В главном зале «Прометея», больше похожем на ангар, уже кипела жизнь. В центре, на массивной доске, горели имена. Рагата, впившись глазами в список, ахнула от облегчения: – Мне девчонка из нашего же корпуса! Я её знаю, мы спаринговались. Справимся. Помни же, пробежавшись взглядом, нашла своё имя. Противник: Арго. «Прометей». И всё. Никакой информации. Ни стиля, ни рекорда, ни даже роста с весом в программе. Неизвестность. Лёгкий холодок пробежал по спине. И тут сзади, так близко, что её вздрогнуло, раздался шёпот. Голос, низкий и нарочито-сочувственный, коснулся самого уха, посылая по коже волну мурашек: – Эх-х… Не повезло. Она узнала его мгновенно. И узнала этот тон – фальшивое сожаление, за которым скрывался азарт. Она резко развернулась. Джекс стоял почти вплотную. На его лице цвела та самая язвительная улыбка, но глаза… Глаза были странно спокойны. Не злые, не дразнящие. Скорее, оценивающие. Как будто он не хамил, а… предупреждал. Шутил, но в шутке была доля правды. – Провести повторный урок, перед боем? – спросил он, и его взгляд на миг опустился к её ногам, будто напоминая о ночном «занятии». Сердце ёкнуло. Гнев от смущения смешался с чем-то тёплым и опасным. Помни заставила себя улыбнуться в ответ, подняв подбородок. – Потренируйся сам, кролик – парировала она, вкладывая в старое прозвище новую, едва уловимую дерзость. Уголок его рта дёрнулся. Усмешка стала чуть искреннее, чуть менее защищённой. Он молча кивнул и, развернувшись, направился к свободному рингу, оставив её с бушующими чувствами и Рагатой, которая смотрела на эту сцену с нарастающим подозрением. Тридцать минут пролетели в нервной разминке. Помни старалась заглушить тревогу работой, но образ неведомого Арго висел в сознании тяжёлой тенью. Когда её вызвали, она встретила взгляд Рагаты «Удачи!» И, на мгновение задержавшись, скользнула глазами по залу. Он стоял в тени, прислонившись к столбу. Джекс. Не улыбался, не подбадривал. Просто смотрел. Его взгляд был тяжёлым, как свинец, и невероятно сосредоточенным. В нём не было волнения. Была абсолютная, холодная уверенность. Не в её победе, а в том, что он сейчас увидит нечто важное. Это был взгляд стратега, изучающего поле битвы. Ринг «Прометея» был меньше, канаты жёстче. Противник вышел на него, и Помни поняла, почему Джекс усмехнулся. Арго был настоящим медведем: широкий в кости, с мощной шеей и руками, которые казались вдвое толще её ног. Его стиль оказался грубым, силовым, основанным на сокрушительном прессинге. Он не фехтовал, он ломал. Каждый его удар, даже блокируемый, отдавался в костях Помни глухим гулом. Он пытался загнать её в угол, навязать ближний бой, где её скорость и ноги были бы бесполезны. Но Помни парила. Она использовала то, о чём говорил Кейн, и то, что почувствовала в ту ночь с Джексом – экономию движения, точность, пружинистость. Она не била в его каменную защиту, а резала, жалила, уклонялась. Она танцевала вокруг этого амбала, а он, рыча, ловил воздух. Зал, вначале подбадривавший своего бойца, постепенно притих, оценивая эту странную, почти изящную жестокость. Но силы были неравны. Однажды он всё же поймал её на ошибке – слишком долгом замахе. Его кулак, словно кувалда, пришелся по ребрам. Белая вспышка боли на миг ослепила её. Она отлетела к канатам, и мир сузился до точки. Где-то на краю сознания она услышала не крик, а сдавленное шипение – не Рагаты, а мужской голос, полный ярости, которую тут же подавили. Джекс. Боль стала её топливом. Ярость, холодная и острая, вытеснила страх. Когда Арго, уверенный в победе, ринулся для добивания, она совершила то, на что не решалась раньше. Используя канат как трамплин, она в прыжке, с винтом всего тела, выбросила ногу. Удар пришётся не в корпус, а в точку подбородка, куда его каска не доходила. Это был не просто удар. Это был выстрел из катапульты, в который она вложила всю силу своих ног, всю злость на боль, на неизвестность, на его презрительную ухмылку. Звук был глухим, чётким. Арго замер, глаза остекленели. Затем, медленно, как подрубленное дерево, он рухнул на пол. Гонг. Адреналин отступил так же резко, как и накатил. Помни едва стояла на ногах, мир плыл перед глазами. Тренер поднял её руку, зал взревел – уже не только за «Прометей», а за красивый, отчаянный бой. Спустившись с ринга, она чуть не рухнула, но её подхватила Рагата, сияющая и плачущая от облегчения. Помни, опираясь на подругу, машинально подняла взгляд туда, где он стоял. Джекс не аплодировал. Не улыбался. Он просто смотрел на неё. И затем, поймав её взгляд, он медленно, почти ритуально, но беззвучно, похлопал в ладоши. Один раз. Два. Три. Это был не сарказм. Это было высшее признание. В его глазах горел тот самый дикий, азартный огонь, который она видела у него на ринге. Огонь охотника, нашедшего достойную дичь. И что-то ещё… Горячее. Гордое. Бой Рагаты был быстрым и техничным. Она победила, и они обнялись, две победительницы, но радость Помни была приглушённой усталостью и ноющей болью в боку. Потом на ринг вышел Джекс. Его бой был… искусством. Холодным, безжалостным, элегантным в своей жестокости. Он не просто бил противника. Он его разбирал. Каждое движение было выверено, каждый удар – точен. Он разговаривал на ринге – короткими, язвительными фразами, которые выводили оппонента из себя, заставляли делать ошибки. - Ты с этой скоростью только на автобус успеешь – бросил он, уклоняясь от медленного хука. -Левая защита – сказка для детей, – констатировал, пробиваясь сквозь блок. Он играл с ним, как кот с мышью, и в его глазах светился тот самый карнавал, о котором говорил когда-то Королёр. Помни не могла оторвать взгляд. Она видела не просто драку. Она видела воплощение его философии – бокс как высшая математика боли. И ей было одновременно страшно и… завораживающе. Когда он нокаутировал соперника, даже не запыхавшись, и его взгляд на секунду нашёл её в толпе, он подмигнул. Легко, быстро, как будто делясь секретом. "Видела? Вот как это делается»." Рагата это подмигивание поймала. Она посмотрела на Помни, на её застывшее, заинтересованное лицо, и губы её сжались в тонкую ниточку. Но она промолчала. После всех боёв, когда адреналин окончательно улёгся, оставив после себя только ломоту в теле и сухость во рту, Помни решила сходить в буфет за водой. Рагата осталась болтать с другими бойцами. Коридоры «Прометея» были пустынны и мрачны, освещены лишь редкими тусклыми лампами. Она не успела дойти до угла. Из тени вырвалась огромная, тёмная фигура. Мощная рука обхватила её сзади, прижимая к груди, зажимая рот ладонью. Другая рука схватила за ноги. Её оторвали от пола, волоком затащили в глухой, тёмный тупик и с силой швырнули на холодный бетон. Воздух вырвался из лёгких с хрипом. Перед ней, тяжело дыша, стоял Арго. Его лицо, уже распухшее от её удара, было искажено злобой и униженной яростью. – Щуплая сучка, – прошипел он, и голос его был густым от ненависти. – Ты думала, всё так просто? Показала всем, как Арго, победитель пяти турниров, проиграл хлюпику? Ты опозорила меня. Помни пыталась встать, отползти, но он наступил ногой на край её комбинезона, пригвоздив к полу. – Правила кончились, принцесса, – он наклонился, и его дыхание, пахнущее кровью и потом, ударило ей в лицо. – Тут нет судей. Нет гонга. Только я и ты. И твои быстрые ножки. Она попыталась ударить его, вырваться, но разница в силе и весе была подавляющей. Это была не честная игра, а уличная расправа, и в ней у неё не было шансов. В голове всплыл образ отца, его предупреждения о жестокости мира вне ринга. Паника, холодная и липкая, поползла по животу. – Я лишу тебя твоей силы, – с наслаждением протянул Арго, и его рука, огромная, схватила её за правую щиколотку, сжимая с такой силой, что кости затрещали. Острая, жгучая боль пронзила ногу, вырвав из горла сдавленный, хриплый рык. Джекс, стоя у входа в зал, где уже начинался следующий бой, почувствовал лёгкое беспокойство. Он искал глазами рыжую голову Рагаты – нашёл. А рядом… Пусто. Место, где должна была быть Помни, было пустое. Сначала он отмахнулся – ушла в туалет, напиться. Но минуты шли, а её не было. Что-то холодное, острое, как лезвие ножа, ткнуло его под рёбра. Он зашипел, раздражённый собственным беспокойством, но ноги уже несли его прочь из зала, в лабиринт коридоров. Он шёл быстро, но без суеты, прислушиваясь. В тёмном ответвлении коридора послышался басовый, полный злорадства голос: Для Джекса мир сузился до точки. Все правила, вся осторожность, весь цинизм испарились в одно мгновение. Он завернул за угол и увидел картину, от которой кровь ударила в голову. Этот ублюдок, этот груда мышц, держал её, его Помни, пригвождённой к полу, и его рука сжимала её ногу с такой силой, что даже на расстоянии было видно, как белеют костяшки его пальцев. Крик Помни, полный нечеловеческой боли, сработал как спусковой крючок. То, что произошло дальше, было не боксом. Это была месть. Джекс налетел на Арго со спины, как торпеда. Удар был рассчитан не на нокаут, а на отрыв. Он рванул его прочь от Помни с такой силой, что тот отлетел в стену, оглушённый. Но Джекс не остановился. Он не дал опомниться. Его кулаки обрушились на тело Арго не как спортивные удары, а как молоты ярости. Без защиты, без правил, с единственной целью – уничтожить. – ТРОНУЛ ЕЁ! – рычал Джекс, вгоняя удар в корпус. – ТЫ, ГРЯЗНЫЙ КУСОК МЯСА, ТРОНУЛ ЕЁ! Каждый удар сопровождался хриплым, сдавленным криком, в котором спрессовались все его страхи, вся ярость за её боль, за её беззащитность, за то, что он допустил, чтобы её так… Арго пытался прикрыться, но это было бесполезно. Джекс бил по рукам, по рёбрам, по лицу. Это была казнь. – Думал, после ринга всё кончено? – Джекс пригнул его к полу, его лицо было в сантиметрах от распухшего лица Арго. Глаза Джекса горели ледяным адским пламенем. – Ты только что закончил свою карьеру. Навсегда. Забудь про бокс. Забудь, как подходить к ней. Забудь, как дышать, если я ещё раз увижу тебя в её радиусе километра. Понял? Последний удар, короткий и жёсткий, в солнечное сплетение, оставил Арго лежать на полу, хрипя и дергаясь в полубессознательной агонии. Джекс тяжело дышал, его руки были в ссадинах и крови – не своей. Он резко развернулся, подошёл к Помни, которая сидела, прислонившись к стене, держась за щиколотку, лицо её было белым от боли и шока. – Дура, – выдохнул он, но в голосе не было злобы. Была хриплая, срывающаяся тревога. – Дай посмотрю. Она инстинктивно попыталась отпихнуть его руку, но он зло посмотрел на неё, и в его взгляде была такая неопровержимая, дикая власть, что она замерла. Он осторожно, но уверенно взял её ногу. Его пальцы, только что бывшие каменными молотами, теперь двигались с хирургической точностью, ощупывая кость, сустав, связки. – Вывиха вроде нет, – пробормотал он, его брови были сведены в одну линию концентрации. – Кость цела. Но ушиб… серьёзный. Могло порвать связки. Идиот, он сжимал, как тисками… Он поднял на неё взгляд. – Можешь встать? Она попробовала, опершись на стену, и чуть не вскрикнула. Нога не слушалась, отзываясь при попытке опереться белой, раскалённой болью. Джекс даже не вздохнул. Он просто наклонился, просовал одну руку ей под спину, другую под колени и поднял её. Легко, почти небрежно, как тогда ночью. Но сейчас в его движениях не было нерешительности. Была железная, неоспоримая решимость. – Что ты… поставь, я сама… – слабо попыталась возразить Помни, но голос её предательски дрогнул от боли. – Заткнись, – отрезал он, но не язвительно, а почти машинально. Его мысли были уже далеко – в медпункте, в диагнозе, в том, как быстрее донести. Ему было сейчас абсолютно плевать, кто их увидит, что подумают, какие сплетни пойдут. Весь его мир в тот момент сузился до хрупкого, дрожащего от боли тела в его руках и до леденящей ярости в собственной груди, которая всё ещё требовала крови. Он нёс её по пустынным коридорам, и она, прижавшись головой к его груди, слышала бешеный, учащённый стук его сердца. Он не говорил ни слова. Просто шёл, его шаги были быстрыми и твёрдыми. И в этой тишине, под этот ритм его сердца, Помни чувствовала не страх, а странное, всепоглощающее чувство безопасности. Как будто самые тёмные углы мира отступили перед этим разъярённым, неистовым защитником. Он внёс её в медпункт, уложил на кушетку, коротко и жёстко объяснил фельдшеру суть, бросив на лежавшую девушку последний, испепеляющий взгляд: «Смотри у меня». И, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел. Ему нужно было быть одному. Нужно было загнать обратно этого зверя, что вырвался на свободу, осмыслить ту слепую, всесокрушающую ярость, что овладела им при виде её боли. И то тёплое, щемящее, ужасающее чувство, что заставило его, циника и одиночку, забыть обо всём на свете, кроме необходимости её защитить. Любой ценой.