Lux Aeterna

can't keep my eyes from the circling sky

tongue-tied and twisted just an earth-bound misfit, I

      Шикамару не разбирается в созвездиях. Он отличит Большую Медведицу от Малой; может, найдёт ломаную линию Кассиопеи или чёткие очертания креста Лебедя, но с таким же успехом будет смотреть на яркую россыпь звёзд, не подозревая, что это Пегас или Орион. В этом — в знании астрогнозии — нет ни необходимости, ни особого смысла. Он и прежде мало в чём видел смысл, теперь же едва ли он остался хоть в чём-то.       Шикамару не загадывает желания при виде падающих звёзд. Он не доверяет им и не возлагает на них надежд — его звезда безвозвратно погасла.       Металлический корпус зажигалки жжёт руки холодом. Почти неслышно лязгает крышка, несколько раз щёлкает непослушное колёсико, прежде чем покажется пламя. Мягкое, тёплое и… слабое.       Тяжёлые шаги за спиной звучат вперемешку с каким-то шуршанием.       — Держи, — перед глазами появляется небольшой пластиковый флакон с бензином. — Так точно не затухнет.       Шикамару ненавидит сигареты, потому что от них слезятся глаза. Но он любит огонь — как ассоциацию с Волей Огня, как напоминание об Асуме, как что-то знакомое и до боли родное.       С тихим клацаньем закрывается крышка; Шикамару оборачивается, наблюдая, как Чоджи обходит скамейку, чтобы сесть рядом.       — Есть чипсы и смотреть на облака, — он почти сбивается на шёпот, когда протягивает Шикамару закрытую пачку. — Это не поможет, но это лучше, чем сидеть здесь одному.       — Сегодня нет облаков.       Чоджи кивает, вынужденный согласиться. Он, помедлив, всё же открывает пачку, первым берёт горстку и оставляет упаковку между собой и Шикамару.       — Но, наверное, это правда лучше, чем быть одному.       Чоджи знал, что найдёт его здесь, на аллее, ведущей к воротам деревни. Знал, что Шикамару будет пустым взглядом смотреть либо на своё отражение в корпусе зажигалки, либо на угасающее пламя. Знал, что не будет возражать, если кто-то из членов команды решит составить компанию.       И знал, что пачка не останется нетронутой — Шикамару берёт немного чипсов и отправляет их в рот.       Разговор не кажется нужным, не кажется и уместным: он вышел бы глупым, кривым и насквозь пропитанным безнадёгой. Тишина, смешавшаяся с лёгким шорохом листвы, шуршанием упаковки и редким криком птиц, куда более умиротворяющая.       — На что бы ты ни решился, не забудь позвать меня с собой, — Чоджи вдруг улыбается — тёплой, искренней, ободряющей улыбкой. Она почти физически вытаскивает из беспросветной тьмы, подобно тому огоньку зажигалки. За шкирку волочет на свет, помогает встать на ноги и стряхивает дорожную пыль и грязь с разбитых коленей.       Шикамару не умеет проживать горе. Он отдаётся ему целиком и полностью, позволяет сожрать себя, перемолоть и превратить в труху; он погружается в самобичевание и даёт эмоциям взять верх над хвалёной рациональной натурой. И в такие моменты ему действительно нужен тот, кто сможет вернуть его в чувства.       Чоджи оказывается одним из таких. Губы трогает слабая улыбка, и Шикамару мотает головой, словно пытаясь отогнать ненужные мысли.       — Как будто могло быть иначе.       — Никогда не угадаешь, что ты задумал.       Они смотрят на звёзды. Так же, как когда-то в детстве смотрели на небо, укутанное в облака как в сахарную вату.       «Чоджи, да? Мне кажется, мы подружимся.»       Так и вышло. Шикамару не большой любитель заводить новые знакомства и завязывать дружбу, но тогда это ощущалось как что-то естественное и правильное — присоединиться к перекусу, задрать голову к небу и просто смотреть, нарушая безмолвие приглушённым хрустом чипсов на зубах.       Соприкосновение пальцев в почти опустевшей пачке не доставляет дискомфорта и не вызывает неловкость. Шикамару опускает глаза, убирает руку, заглядывает внутрь. Последний.       — Твой, — комментирует он, стряхнув с пальцев остатки специй.       Чоджи смотрит на дно упаковки, сверля взглядом оставшийся ломтик картофеля. Смеётся, цепляет его и кидает в рот, позднее отправляя смятую пачку в урну возле скамейки.       — Уже поздно. Идём по домам, Шикамару.       Невыносимо сильно не хочется покидать нагретую скамейку, оставлять до безумия красивое, чистое небо, менять тёплый летний ветер на холодную постель, но Чоджи прав. Шикамару прячет зажигалку в карман, туда же — флакон с запасами бензина.       Дорога до дома проходит в такой же тишине: все необходимые диалоги уже состоялись, остальные же — лишь бестолковое сотрясание воздуха. Чоджи это знает. И знает, что в молчании порой куда больше нужных и важных слов. Он покидает Шикамару возле поселения клана Нара, распрощавшись с ним выставленной вперёд ладонью и лёгким кивком.       — Чоджи, — звучит почти отчаянно, — спасибо.       Оглянувшись, Чоджи лучезарно улыбается в ответ и даже не борется с желанием отмахнуться.       — Пустяк, — бросает он. — Я всегда буду рядом.       Ночь всё равно проходит тревожно, в навязчивых мыслях и постоянном желании перевернуться с боку на бок.       Но наутро голубое небо сплошь покрыто пушистыми белыми облаками, пламя из зажигалки выглядит ярче, а за дверьми поселения уже ждёт Чоджи — с новой пачкой чипсов. Это константа. Самая надёжная и безупречная из всех возможных.       Шикамару не разбирается в созвездиях. Но совершенно точно разбирается в тех, кем выбрал себя окружить.

a soul in tension that's learning to fly

condition grounded but determined to try

can't keep my eyes from the circling skies

tongue-tied and twisted just an earth-bound misfit, I