Снег, что скрывает следы

Воздух после ухода Шанса стал ещё тише, но напряжение между ними не рассеялось — оно сменило полярность. Из дерзкого вызова оно превратилось в густое, почти осязаемое замешательство. Эллиот всё ещё стоял, втиснутый между тёплым телом Ту Тайма и холодной стеной. Его лоб, прижатый к шее другого, горел от стыда и от того дикого, необъяснимого импульса, который заставил его… сделать это. Он не решался пошевелиться. Тепло, исходившее от Ту Тайма, было теперь не просто спасением от холода; оно было доказательством их близости, обжигающим и неловким. Ту Тайм тоже не двигался. Его руки всё так же обнимали Эллиота, но они застыли, будто высеченные из камня. Он чувствовал, как горячее дыхание Эллиота обжигает кожу у его ключицы, как дрожит его спина под курткой. А на своих губах он всё ещё ощущал призрачное, ледяное и мягкое одновременно, прикосновение. Оно висело между ними невысказанным вопросом. Его собственное сердце колотилось с такой силой, что, казалось, его должно быть слышно. Он медленно, будто против собственной воли, опустил голову, и его нос и губы едва коснулись волнистых светлых волос Эллиота. Это был не поцелуй. Это был инстинктивный жест, вдыхание чужого запаха — мороза, чего-то сладковатого и чистого холода. — Элли, — наконец выдохнул он, и голос прозвучал непривычно глухо, сдавленно. Это заставило Эллиота оторваться. Их взгляды встретились снова. Никакого насмешливого комментария Шанса не было, чтобы нарушить этот момент. Были только они, пар от дыхания, смешивающийся в одно облако, и немой вопрос, витающий в морозном воздухе. Щёки Эллиота пылали багрянцем, который не имел ничего общего с морозом. В глазах Ту Тайма, обычно пустых, бушевала целая буря — растерянность, опасение и что-то тёмное, глубокое, что заставило Эллиота инстинктивно отвести взгляд, уставившись на пряжку его ремня. — Мне… пора, — прошептал Эллиот, делая слабую попытку выскользнуть из объятий. — Другие... Наверное, нас ждут. Ту Тайм нехотя, но отпустил его. Прохладный воздух мгновенно ворвался в образовавшуюся пустоту, заставляя вздрогнуть. Ту Тайм молча застегнул свою парку, подняв капюшон, скрывая выражение глаз. Они шли обратно к ребятам молча, в двух шагах друг от друга. Дистанция была физической, но та невидимая нить, что натянулась между ними после того поцелуя, дрожала от напряжения. ... Вероника, ловко балансируя на скейтборде, который плохо катился по снегу, пыталась нарисовать баллончиком что-то монументальное на стене хижины. Рядом Нуб, закутанный в длинный тёмно-синий шарф, указывал, где добавить больше пикселей. У большого сугроба разворачивалось эпическое противостояние. Шедлецкий, со смехом, возводил не снеговика, а нечто отдалённо напоминающее гигантскую жареную курицу из снега. Ему активно помогал Билдермен, который, судя по всему, вокруг этой курицы возводил из снежных кирпичей настоящую маленькую крепость. Дусеккал стоял поодаль, скрестив руки, и его голова была наклонена в сторону Тафа, который молча, но с хитрой искоркой в жесте, лепил идеально ровные снежные шары и аккуратно складывал их в пирамиду у ног Мэтта. Гость расчищал дорожку, его движения были точными и экономными. Шанс, уже вернувшийся, сидел на крыльце, разглядывая украденную шапку, как будто вычислял её шансы в следующем раунде рулетки. Севен стоял в стороне, у забора, руки в карманах, наблюдая за общим весельем с таким выражением вины и тоски, будто смотрел на недостижимый рай. — Эллиот! — пискнул Нуб, первым заметив их. Он бросился навстречу, но по пути поскользнулся и кувырком покатился к ним, завернувшись в свой шарф как в кокон. Эллиот, автоматически переключившись в режим заботы, наклонился, чтобы помочь ему подняться. — Осторожно! Всё в порядке? — Холодно, — просто сказал Нуб, глядя на него снизу вверх большими глазами. — Но весело! В этот момент со стороны куриной крепости прилетел снежок. Он был слеплен небрежно и пролетел мимо, шлёпнувшись о дерево за спиной Ту Тайма. — Промах, старина! — заорал Шедлецкий. — Эй, темный, помоги лучше нам, у этой курицы крыло отваливается! Иди сюда, помоги Билдермену. Это было грубое, но прямое приглашение. Ту Тайм медленно повернул голову. Его взгляд встретился со взглядом Шедлецкого — дерзким, ожидающим. Потом он перевёл глаза на Эллиота, который уже разматывал Нуба и что-то ему тихо говорил. — Иди, — вдруг тихо сказал Эллиот, не глядя на него. — Они зовут. Ту Тайм кивнул, почти неощутимо, и направился к сугробу, по дороге наклонившись, чтобы слепить свой первый снежок. Он был идеально круглым и твёрдым, как камень. Эллиот, убедившись, что Нуб в порядке, потянул его за собой к Дусеккару и Тафу. — Что строите? Таф показал жестом на пирамиду снежков, потом на курицу Шедлецкого, а затем сделал резкий бросающий жест. Мэтт тихо фыркнул, и пламя внутри его тыквы колыхнулось веселее. — Он предлагает организованную оборону на случай, если их произведение искусства признают актом агрессии, — перевёл Мэтт своим мягким, чуть механическим голосом. — Я помогу, — сказал Эллиот и принялся лепить снежки, его движения быстрые и эффективные. Работа успокаивала, позволяла не думать о жгучем воспоминании на губах. Нуб, подражая ему, старательно ковырял снег, делая маленькие, кривые комочки. Началась необъявленная снежная битва. Она не была войной. Это был хаотичный, весёлый обмен снарядами. Снежок от Шедлецкого летел в Билдермена, тот отвечал метким попаданием в федору Шанса. Шанс, оживившись, включился в игру с азартом профессионального игрока, его снежки летели с непредсказуемых траекторий. Ту Тайм, стоя за полуразрушенной снежной стеной Билдермена, метал свои идеальные снежные шары с точностью, но целился всегда в неодушевлённые предметы — в ствол дерева, в ведро на заборе, стараясь не задеть людей. Его взгляд, однако, постоянно возвращался к той стороне, где возился Эллиот. Один неловкий бросок Нуба полетел в сторону Эллиота. Эллиот, инстинктивно уворачиваясь, поскользнулся и упал на спину в пушистый снег. Он лежал, пытаясь отдышаться, и тут над ним появилась тень. Ту Тайм. Он стоял, заслоняя его от летящих снарядов, и смотрел вниз. Его лицо было скрыто капюшоном, но Эллиоту снова почудился в его глазах тот самый немой вопрос. Он протянул руку в чёрной перчатке. Эллиот, замирая, взялся за неё. Хватка была твёрдой, почти болезненной. Ту Тайм рывком поднял его на ноги, и они снова оказались опасно близко, лицом к лицу, на мгновение выпав из общего веселья. — Ты… — начал Ту Тайм и замолк. — Я в порядке, — быстро сказал Эллиот, отряхиваясь. Его пальцы всё ещё ощущали жар от той хватки сквозь ткань перчатки. Гость, наблюдавший за этим, громко скомандовал: — Перерыв! Все внутрь, на разморозку. Хватит геройствовать. Это всех устроило. С неохотным, но довольным ропотом компания потянулась к хижине. Возня, смех и толкотня переместились под крышу, оставив морозную пустоту на улице. Эллиот одним из последних последовал за другими. На пороге, в облаке пара, он задержался, чтобы стряхнуть иней с рукавов. Рядом остановился и Ту Тайм, молча отряхивая капюшон. Их взгляды на секунду встретились в освещенном проеме двери — быстрый, горящий отблеск от общего огня в глазах — и тут же разошлись. Внутри царил знакомый хаос: стук сбрасываемых сапог, возня с мокрыми шарфами, довольные возгласы от прикосновения к теплу камина. Эллиот едва переступив порог, инстинктивно двинулся в сторону кухни. Его внутренний компас в любой неловкой ситуации неизменно указывал на полезное действие. Но по пути его взгляд упал на низкий деревянный стол в гостиной и на теплый свет камина, отражавшийся в темном стекле окна. Идея созрела мгновенно, сменив импульс к бегству. Он снял куртку, аккуратно повесил ее на спинку стула и, не глядя по сторонам, уверенно направился к плите. Звук зажигающейся конфорки, лязг кастрюльки и мягкий стук ложки стали его щитом от общего шума и от собственного бешено стучащего сердца. Механические, точные движения успокаивали. Он знал, что делать. Тем временем Ту Тайм, сбросив парку, остался стоять у двери, прислонившись к косяку. Его черные глаза, скользнув по убегающей на кухню спине Эллиота, задержались на теплом пятне света у камина, где уже рассаживались остальные. В этом сантиметре теплого воздуха между шумной гостиной и тихой кухней, казалось, и повисло то самое невысказанное обещание. Оно было уже не ледяным, как на улице, а обжигающе-теплым, как жар только что разожженной плиты. И все только начиналось. Холодный воздух, прилипший к одежде, начал таять в уютном тепле хижины, смешиваясь с запахом хвои, горящих дров и... чего-то сладкого, витающего из кухни. Эллиот через некоторое время вышел с большим подносом, на котором аккуратно, как солдаты в строю, стояли кружки с дымящимся какао. Он молча, с лёгкой улыбкой, обошёл всех, ставя кружки перед каждым: Нубу — с зефиркой, Шансу — с рисунком из корицы на пенке, Гостю — самую большую и простую. Последние две он поставил на низкий столик перед большим диваном у камина. — Ты волшебник, Элли, — проворчал Шанс, уже успевший занять одно из кресел, и потянулся за своей порцией. Не отвечая, Эллиот снова скрылся на кухне. Оттуда теперь пахло ещё навязчивее и вкуснее. Спустя пару минут он появился с целым пирогом — золотистая корочка сияла под плёнкой растопленного сахара, а через щели в решётке из теста проглядывался тёмно-красный, дымящийся ягодный джем. Он поставил его на стол под общий вздох одобрения. — Пока он минутку остывает, — тихо сказал Эллиот, и его голос прозвучал немного хрипло от усталости и холода. Он взял нож и принялся нарезать ровные, идеальные куски. Его движения были медитативными, точными. Закончив нарезать, Эллиот вытер руки о фартук, снял его и, наконец, позволил себе остановиться. Все были заняты: ели, пили, смеялись. Шедлецкий, уже с набитым ртом, что-то увлечённо и жестикулируя, рассказывал Билдермену и Мэтту про абсолютную «непотопляемость снежной курицы в теории». Общее внимание было приковано к нему. Эллиот подошёл к дивану. Ту Тайм сидел там, где ему оставили место, держа в руках свою кружку с почти не тронутым какао. Он смотрел на огонь, но его осанка — прямая, собранная — выдавала напряжение. Эллиот медленно опустился рядом. Он взял свою кружку, отпил глоток, поставил её на стол. Потом, почти не думая, движимый той же глубинной усталостью, что заставила его искать тепло на улице, он наклонился и осторожно положил голову на плечо Ту Тайма. Тот замер. На секунду его тело стало абсолютно жестким, как камень. Эллиот почувствовал, как под щекой напряглись мышцы. Он уже готов был отстраниться, сгорая от стыда, но... затем последовал долгий, медленный выдох. Напряжение из плеча ушло, сменившись принятой тяжестью. Ту Тайм не обнял его, не придвинулся ближе. Он просто позволил. Его правая рука, всё так же держащая кружку, осталась на его колене. Но его плечо стало тихой гаванью. Эллиот закрыл глаза. Шум вокруг — голос Шедлецкого, смех Шанса, спокойный бас Гостя — превратился в убаюкивающий фон. Он чувствовал тепло тела через ткань водолазки Ту Тайма, слышал редкое, глубокое дыхание рядом, улавливал лёгкий запах дыма, мороза и чего-то металлического, что всегда витал вокруг него. Это было неловко. Это было страшно. Это было невероятно, невыразимо правильно. Ту Тайм поднял кружку и отпил. Эллиот чувствовал движение его горла, слышал тихий глоток. Затем его голова, всё ещё лежащая на том же плече, ощутила лёгкий, почти невесомый поворот. Ту Тайм, не сдвигаясь с места, просто наклонил голову так, что его щека и висок едва коснулись светлых волос Эллиота. Это был такой же минимальный, почти невидимый жест, как прикосновение к волосам на улице. Язык, на котором говорил только он. — ...и вот тут она, понимаешь, пошла ко дну! Но героически! — гремел Шедлецкий, и общий хохот прокатился по комнате. Но в их маленьком уголке на диване царил мир. Никто не комментировал. Никто, возможно, даже не заметил, завороженные историей и сладостью пирога. Только Шанс, бросивший на них быстрый, цепкий взгляд из своего кресла, усмехнулся про себя и покачал головой, но на этот раз ничего не сказал. Эллиот не спал. Он просто был. Без необходимости что-то делать, кому-то помогать, что-то решать. Он нашёл точку покоя. И Ту Тайм, этот тёмный, молчаливый утес, стал его опорой. Ни слова не было сказано. Но в тишине, под аккомпанемент треска поленьев и далёких голосов, между ними состоялся самый важный разговор. Разговор о доверии. О том, что можно быть слабым. О том, что тебя не оттолкнут. И когда пирог был съеден, а истории начали затихать, Эллиот так и не пошевелился. А Ту Тайм так и не попросил его уйти. Они просто сидели, деля одну тишину и одно тёплое, сладкое послевкусие этого странного, прекрасного вечера. Всё только начиналось, но первый, самый страшный шаг — шаг к другому — уже был сделан.